Крила. Глава 6


1987 год.

Юг. Зима.

Я помню, когда мы с Мамой вдвоем шли в райцентре, приехав из гарнизона, нам под ноги упал завернутый, как творог, или мороженое «пломбир», спрессованный брекет с мокрыми опилками. Мы стали возмущаться и разглядывать по сторонам, считая этажи, чтобы найти того, кто это сделал, высчитывая окно хулигана по траектории полета. Было стремно, какой -то горький осадок, не то от страха, а от ощущения опасности, что ты от такого броска не застрахован, и от того, что, может быть, поувесистей и потяжелей. А это так, «щелчок за испуг». А когда на Лиговском проспекте, рядом с возведенной «Галереей», кто-то швырнул бутылку пива на тротуар, которая разбилась вдребезги, буквально в метре от нас-прохожие подняли глаза и преспокойно пошли дальше, как ни в чем ни бывало. Я не могу подобрать слов к этому, ведь мокрые опилки в 1987 году, и полная бутылка пива в 2011 году, вещи сходные и одного порядка, только одно можно скорее принять как неудачную штуку, из раздражения и обиды, что задели твое достоинство и гордость пакостью –а второе уже только как оружие поражения, орудие преступления. И стоит удивиться тому, что мы уже перестаем удивляться таким вещам, мы стали равнодушными, потому что всех «пронесло»- не зацепило. И что, неужели мы должны безропотно бессловесным скотом ждать своей участи или молиться просто о том, чтобы нас пронесло, заменить все слова молитв «об обижающих нас, и уведи нас от искушения»-просто так: «Господи, сделай, чтобы нас и на этот раз пронесло!». И бессильно и безвольно возопить к вечному небу. Вместо того, чтобы вычислить этого гада, выволочь его в пижаме на улицу, и устроить над ним показательный суд или самосуд- за то, что не только допустил преступление в мыслях- а за то, что покусился на жизнь и здоровье других. Потому что это и может быть самая реальная и справедливая компенсация, потому что правоприменители все сведут к «отсутствию события», «отсутствию признаков», к тому, что не было покушения, «случайно выронил», «не желал наступления вредных последствий», «хотел предотвратить всеми силами своими падение бутылки и исправить закон всемирного тяготения» и прочий бред, который только сможет выдумать воспаленный разум. Или мы просто привыкли, что где- то рядом что-то происходит не так, и мы воспринимаем это как некую данность- «там погибло»-«там покалечено», и это как бы в порядке вещей, только статистика и фиксация, мы же сами- «в поряде!», и остальные «не в накладе». Жизнь жестока, но почему страдания людей и высшую ценность и благо-человеческую жизнь бы должны воспринимать как неодушевленный предмет, могущий быть выраженным какой-то цифрой при подсчете жертв. Жертвы нескольких людей-уже не трагедия вселенского масштаба, а статистика-мертвые цифры.

Я помню райцентр в детстве: продавца книжного магазина, внешне сильно похожего на Пушкина, цирк с трюкачами-мотоциклистами, огромные ступени на площадях, залитые солнечным светом, с которых били, искрясь брызгами, пульсирующие на солнце струи фонтанов, и лилась вода, переливаясь самоцветами- такие же каскад и пороги со стекающей водой я потом увидел в Ереване 2009-го и на Майдане 2007-го. Но мне те ступени из детства, из далеких восьмидесятых были много дороже- но потому что там я видел это раньше, а потому, что свет озарял все вокруг, и тогда я был по- своему счастлив, потому что я был ребенком, иначе воспринимающим сволочной мир. И сейчас ты видишь свои идеализированные представления о городах, предметах и людях, потому что еще толком -то ни в чем не разбирался- не хотел замечать и выявлять в людях фальшь и неискренность. Не заглядывал вовнутрь цветущих фасадов. Не видел преисподнюю и подноготную городов с ее клоакой, утлыми и жалкими лачугами и постройками, и миром, который сосуществует рядом со всей этой красотой и великолепием фасадной стороны. Мир, который есть где -то рядом с потемкинскими деревнями, уродливый и низкий, который Булгаков определил как контур-тень, без которой бы мы не поняли подлинного величия и назначения солнечного света.
Когда я недавно прочитал на форуме фразу про Юг, у меня в груди что-то зашевелилось, как будто я отгадал слово из кроссворда, которые мне давно не поддавалось волнам моей памяти. Мне показалось, что все воспоминания о детстве нахлынут с новой силой, и я буду предаваться воспоминаниям о моем детстве, где все было безоблачно и ясно до той поры, как после 1989 года все «что-то пошло не так», и идиллия моего детства оказалась разрушенной, когда однажды по программе «Взгляд» показали, как солдатам режут глотки.

Весна.

Помню, как мы с Отцом ездили вдвоем на базу в военный городок рядом с морем - у него были туда постоянные командировки. Офицеры на дежурстве жили там скученно. Нашим постоянным рационом были сухари и какао, и макароны по- флотски. Не кофе, а именно какао «золотой ярлык» или «колос». Тогда примерно такой набор мне купили солдатиков, и я сразу их, по приезду расставил у камина-титана. Моим любимым солдатиком был стреляющий из автомата с колена пластмассовый белый матрос- совсем как с полотна про штыковую атаку матросов на гитлеровцев в Севастополе.

Рядом с базой Отца мы загорали на песочных пляжах. Как поглядишь- никакой растительности в предела взора, только верблюжьи колючки. В гостях по месту службы Отца были мы и крестный, приехавшие двумя семьями, жили в казарме, всего две кровати было. Там валетом спали. Потом у Крестного был сильный солнечный ожог, ему спину абрикосами и дынями мазали. Я видел живого бесхозного верблюда на расстоянии вытянутой руки, когда мы с родителями ездили на машине к самому берегу моря. Причем я был ближе к нему, чем остальные, и он не плюнул.

Мы однажды ехали на машине, и по горам, по долам и по возвышенностям, которые следовали по краям дороги, было отчетливо видно границы раньше плескавшегося там доисторического моря, все было прочерчено как мелованной линией водораздела. Потом, когда остановились, я вживую видел наскальные рисунки, которые были на этих горах. Такие же рисунки я потом встречал в моей настольной книге «Иллюстрированная история СССР». Я представил, как на этой территории, где мы проезжали, раньше обитали первобытные люди. Они наносили свои отметки, и мне тоже хотелось высечь и свое изображение, чтобы сделать рисунок на камне, оставить свой «след в истории». Я так и думаю иногда, взвешивая или подбирая слово, чтобы его написать, готов ли я подписаться под этим словом, за что я предпочел его перед другими. Готов ли я поручиться за это слово, раз избрал его в негласном соревновании, конкурсе слов. И крайним задаю вопрос- а готов ли я это многобуквенное слово или кучу слов, которые намеренно не сокращаю, хотя они могут быть избыточными, высечь на скале, или в камне? Зная, насколько трудоемок этот процесс резчика по камню, представляя, как ты устаешь, что получаешь бумерангом такие проблемы от графомании и словоблудия, ты вряд ли, переоценив, будешь готов подтвердить сделанный тобой выбор, и настаивать на своем. Мураками также писал в «о чем я думаю…» как сложен процесс подбора слова среди множества слов одинаковых оттенков.

Даже есть фотография, когда к нам ненадолго приезжали в гости, а Крестный, как всегда, кривлялся. Есть фотографии, где я вылезаю из открытой машины, или у меня был набитый едой рот. Крестный тоже побуждал меня кривляться, ведь я с самого детства брал с него пример, тогда как меня сразу одергивали словом: «балованый». Есть несколько снимков, сделанных на фоне достопримечательностей- но нет ни одной фотографии, где мы внутри музейно-архитектурного комплекса. На третьем этаже дачи хранится фотография, где родители Жены примерно в это же время были в там на экскурсии. И для меня было бы фантастичным совпадением, и знаковым осознание и понимание того, что мы по жизни ходили одними и теми же маршрутами, отчего в ту минуту, когда мы фотографировались у подножия комплекса, мои будущие тесть и теща были наверху этого сооружения. Вот это было бы совпадение, к слову сказать, о мысли, что пути Господни неисповедимы.

Помню фонтаны и кантатную дорогу, с вагонами, которые двигались отвесно по горе, и я затаивал дыхание от прилива возбуждения и замирания сердца. Также качели, которые раскачивались прямо над крутым берегом моря-кружили нас уже над пропастью-было реально страшно. Аттракцион был простой, типа «Орбиты»-но чувство опасности, усиленное возвышением с обрыва над морем, придавало особую остроту, силу впечатлений и первозданный азарт.

Украина. Лето.

Подобно тому, как Крестный записывал дочь на кинокамеру, и потом все воспроизводил на домашнем кинопроекторе, Отец записывал не на видео, а звук- в первый раз записав мой голос не то в 6, но то в 7 лет у Бабушки, когда я научился читать, и читал вслух «Урок смеха», мою любимую детскую развлекательную книгу.

Мамин рассказ: Целыми днями Сестрица и Алик развлекались. Когда к нам комбайн приехал молотить пшеницу с большим прицепом, и поехал туда, обратно, они огородами побежали догонять этот прицеп. Они сзади прицепились за крючки, и под этом прицепом висят, а он едет. А я, как увидела, Боже, что со мной! И там такой спуск и выбоина, а вдруг амортизация не сработает? Бегу, кричу: «Отцепитесь! Отстаньте!». Я немного их наказывала, потому что они были неуправляемые. Они сели на велосипед и уехали от меня в колхоз. Бабушка работала разнорабочей, когда кругом были горы половы, перебитой в муку соломы, и горы этой соломы, которую еще нужно было забрасывать в молотилку. И они прыгали, как ни в чем не бывало по ней. «А не дай Бог чего, они бы бабахнули и задохнулись этой пылью!». Бабушка часто говорила, когда они с разбегу прыгали в полову: «Ой, ой», такое с придыханием «Ах тиж грiх». Я все время шла с ними на речку купаться. Мне приходилось за ними идти караулить, чтобы ничего не стряслось. Тетя Алла говорит: «А как ты могла?». Как? Кто кого спрашивал, тогда ведь не было сотовых мобильных телефонов? Как все общались? Они оставляли детей на целое лето, и сами себя ровно чувствовали- «ни слуху, ни духу». Тетя Алла приезжала раз в две недели, а Тетя Таня отдавала нам Алика на целое лето, и не интересовалась его времяпровождением. Я помню этих сорванцов-моих троюродных брата и сестру, я все говорил на то, как они звали моего Отца: «Это не дядя, это мой папа!» и плакал, сокрушаясь, когда они продолжали снова звать его по имени. Сестрица еще часто говорила «чи» типа «если», и «тю» удивляясь.

Юг. Сентябрь.

Мамин рассказ: Ты плохо кушал и засыпал, пока медленно ел завтрак, так как время было раньше в часовом поясе, чем по Москве. У тебя было хроническое недосыпание. Я тебя бужу, ты не высыпаешься. Положу тебя снова, покормив завтраком. Ты ложишься снова со словами: «Почитай мне сказку», а у меня тут урок на носу, начинается. Говорю тебе: «Ложись еще, поспи, а я приду домой после первого урока». Потом нашли вариант, как синхронизировать. (Я очень смутно помню тот период, какими-то бликами, обрывками, все эпизодично и фрагментарно, тогда как здесь нужна цельная и полная картина). Потом пока ты собирался на ходу в школу, как лошадь или пони, бегая по кругу, как по манежу, на красном однотонном ковре, надевая колготы, брюки, рубашку.

Девочка в очках, которая стояла со мной рядом в первом классе на первой линейке. А потом мы всегда ходили с ней за руку, когда следовали парами. Мой первый партнер -девушка можно сказать. И показательно, что это символизирует дружбу народов и точки наших последующих взаимных пересечений.

Моя соседка по парте. Вся ее многодетная семья, все сибсы- братья и сестры, были уже старшеклассниками и отличниками в школе, и она тоже была ярким представителем своей семьи-династии отличников, такая старательная и упорная девочка. У меня у единственного в классе был коричневый костюм, тогда как у всех были синие школьные костюмы- даже форменное отличие в чем-то формировало из меня «белую ворону», уже на таком, цветовом уровне восприятия. Может это и закладывало мину замедленного действия- комплекс «белой вороны»-когда ребенок начинает выделяться, отличаясь от остальных детей сначала цветом школьной формы, как птичьим оперением. Потом другими отличиями, внутренним миром, потом эти различия усугубляются, по мере дальнейшего развития и общения. Чем больше вы узнаете друг друга, этот раскол и диссонанс, разрыв и пропасть нарастает, как снежный ком, все будет идти в «общую копилку» непонимания и разобщенности. Тогда из-за моих желтых шорт на меня пацаны однажды сказали: «модник». А мама говорит, что ей тоже, из-за одежды, за спиной часто говорили: «Мода, мода».

В детстве Отец никогда не ругал –не бранил меня за учебу, тогда как Мама готова была по-живодерски истязать меня, пока я не научился в один вечер писать аккуратно и без ошибок и помарок и «грязи» на странице. Всего за один вечер мучений, я стал отличником, правда не круглым, то и дело я ловил «четвертаки», и я считаю, что ко мне всегда незаслуженно придирались из-за моего поведения- все дети задиристые, дерзкие и шустрые-это не повод держать ребенка в «ежовых рукавицах» и заставлять держать ладони на локтях за школьной партой- их так смиренно сложив, как в молитвенном жесте.

Один раз меня поставили в угол из-за того, что я смеялся над суворовцем на картинке в Букваре, тогда меня лишили вареного яйца, которым детей кормили на переменке. У меня было две двойки-одна, за то, что не выучил стих про «Великий Октябрь» про Ленина и меня не захотели брать в октябрята-так что по этому поводу был даже скандал, после которого я за прилежание и старание, проявленное в учебе, попал на «Доску почета». Вторая двойка была за то, что не взял акварельные краски на урок рисования.

Октябрь.

Когда мы с Отцом стали бегать по утрам, это сразу отметил учитель физкультуры, начал относиться ко мне с особым вниманием, стал ставить всем детям класса меня в пример. Мы с Отцом всего-то пробежали пару раз, но это был не чистый пиар, а скорее, желание выделиться, вырваться на фоне остальных. Отец не был лучшим напарником по бегу, пейсмейкером, из-за его графика и режима службы, частых командировок, он был не постоянным спутником. Лучше мне получалось заставлять себя потом на Кубани бежать в берцах по снегу до ворот соседнего с микрорайоном поселка. Добежать до ворот было для меня манящей точкой, символичным жестом. Тогда я представлял себя, как Сталлоне в фильме «Рокки». Однажды мы были у учителя и его родителей в гостях на званом ужине, нас принимали всей семьей. Помню знойный южный вечер, в котором было изобилие блюд и мы сидели допоздна и общались. Прежде мы были в гостях только у директора школы, когда у них мы в бесснежный 1988 Новый год стреляли хлопушками, и они рассыпались по ковру, обдавая нас серпантинками и фонтанчиками конфетти, со смачным характерным запахом выстреливших пистонов. Этот запах всегда возвращался ко мне потом на стрельбищах, во время учебных стрельб. Он всегда видоизменялся тем, что тот детский запах был среди уюта восточного дома, тканых ковров. А запах на стрельбищах от выстрелов смешивался с природой, воздухом, раненным летящими жареными пулями, задевших его навылет и прошившими его непрогретую тишину, сшив воедино запахи и звуки хлопков. Также тело твое с одеколоном, нанесенным на кожу, пахнет иначе, перебивая твой природный запах и добавляя в состав парфюма запах твоего пота. Во все на свете мы добавляем, привнося что-то особое и непереносимое свое.

Еще была девчонка старше меня, которая также училась со мной в школе, когда мы играли на трубах теплотрассы, замотанными гудроном и стекловатой, я дразнил «двоечницей» и «очкариком», бывшими для меня известными и доступными ругательствами, наравне с «ледацюга/ледащо» и «дубина столеросовая». Мама потом сказала, что мама девочки находится в подчинении у нашего Отца, и если я не прекращу, то ее мама будет очкариком дразнить нашего Отца. Вообще, показательно то, как мне важны были отличные отметки, раз самым страшным ругательством я считал слово «двоечник», как символ интеллектуального поражения и не-успешности.

В ходе прививки в первом классе в Ленинской комнате, где была организована процедурная, я кричал, как резаный. И на мой крик Мама прибегала меня успокаивать и унимать. «Смотри, меня сейчас этой шаблюкой зарежут, этим мечом- скажи, чтобы его убрали!», имея в виду и санитарку, и саму прививку- так меня сильно подействовала эта медицинская процедура. Мама говорит, что я просто всегда был здоров, и никогда не болел, поэтому меня испугал сам факт медицинской процедуры, страх чего-то нового, неведомого, чего остерегаешься от неизвестности.

От учебы я сильно уставал, и восстанавливал силы тем, что спал, положив голову на портфель в коридоре школы, где техничка бережно, чтобы ненароком не задеть, и не разбудить маленького меня, обметала полы и заботливо вытирала их тряпкой. Иногда Мама не пускала меня к себе на уроки, чтобы я ее не отвлекал от проведения занятий, так ревностно относилась к своей работе, была принципиальна и строга со мной. Я смотрел, как Мама проводит урок, глядя в замочную скважину, или в полуоткрытую дверь, меня клонило в сон, а портфель был большой против меня, в половину моего роста. Я клал его под голову, как князь Святослав конское седло во время сна во время походов, и смыкал веки. А потом звенели огромные металлические звонки во время перемены и нарушали мой покой.

Однажды, когда она проводила занятие, меня усадила на последней парте с великовозрастным подростком, как мне казалось, второгодником. Он не обращал внимания на то, что происходит в классе, не только предмет изучения, но и сама учеба его мало интересовала. Во время урока он методично крошил бритвенные лезвия, старательно деля их вполовину –клал себе в рот, на язык, и вертел их языком, не боясь поранить рот, язык и десна, как главный герой в французском фильме «Пророк». Манипуляции будущего шпагоглотателя с опасными гранями сломанного лезвия, меня очень удивляли- рисковый школьник мне представлялся храбрым факиром, презревшим опасность. Он смотрел за моей реакцией. Такое бесстрашие я видел еще когда мотоциклисты ездили по вертикали- это тоже исключительно завораживающее зрелище. И я думал, что эта «безбашенность» присуща всем, без исключения, местным, или только некоторым отдельным смельчакам.

«Shameonyou!». И все же, у Мамы на уроках мне было скучновато. Отчасти из -за того, что между старшими и первым классом был огромный разрыв, и оттого, что большинство английских слов я уже знал, и мне уже было неинтересно на занятиях, как не предвещающих никакой новизны, поскольку я уже был в плане лексикона и пройденного материала «продвинутым». А отчасти и от того, что за годы, проведенные вне людей, и вне детского сада, в коллективе людей мне было скучно со всеми, и много привычней быть самому. Интересней было проводить время самому, в своем мирке, и я забывал переключаться на то, что я не один, и нахожусь в социуме. Однажды, на одном из таких уроков- я вообще потерял контроль над собой. Когда занятия закончились, а у Мамы еще были уроки, я попросился к ней в класс, и сел на последнюю парту. От того, что мне стало скучно, я зевал, пробовал спать, но усидеть ровно было не дано. И тогда я перевернулся на стуле так, что моя голова ушла под парту, а ноги я задрал на спинку стула, и вытянул их вверх, как будто сделав гимнастическую березку, которую любит делать Мама. Мама, по ее рассказу, «была в шоке»-увидев над партой вместо сына первоклашки-две вытянутые детские ноги. Естественно, эта картина была видна только ей- и была незаметной для всей аудитории класса. Но она резко окрикнула меня, отчего я кубарем свалился, когда развернулся, и она в гневе с облачками с молниями выгнала меня. «Shameonyou!»- выпалив, разрядившись, сказала она, и выставила повелительно указательный палец, ткнув в воздух, направляя на дверь. Я забрал портфель, и волоча его за собой, медленно поплелся к выходу. «Что вы ему сказали?»- притихнув, любопытно спрашивали у Мамы ученики. «Он знает»-сказала Мама. Я знал. Это знает каждый первоклашка, у которого мама учительница английского.

Ноябрь.

Раньше у Мамы, и всех офицерских жен гарнизона, было обыкновение ездить за сто километров от воинской части на торговый рынок, чтобы продавать ставшими ненужными и неактуальными предметы одежды. Они избавлялись от платьев, которые носили всего сезон, потому что купленных вещей было в избытке, и модницы щеголяли, бравировали, соревнуясь в том, что им больше удалось продать местному населению. Для местного населения это был своеобразный секонд-хенд. А для офицерских жен это было мероприятие не от сытого барства, не ради подачек с плеча тех, кто жил на широкую ногу, потешить самолюбие, они не кичились богатством и не пытались себя преподнести какой-то особой кастой привилегированных. Это были такие же попытки выживать, уметь выкручиваться, социализироваться, потому что запертые в крепостях мужей птички должны были покидать пределы условного периметра. Я в это время тихо сидел в машине, припаркованной у границы рынка, листал любимую «Иллюстрированную историю СССР», читая ее, караулил машину, чтобы не угнали, потому что не было охранных сигнализаций. Позже также я буду караулить машину родителей Буду!, когда они будут ездить по выходным на строительные рынки. Так мы проводили часть выходных, и я делаю вывод, что с течением времени и в зависимости от обстановки мои роли и задачи не меняются. Из окон машины не особо по сторонам и видно было, ни достопримечательностей, ни архитектуры. А действительно богато иллюстрированная и украшенная книга заменяла мне игры и была подлинным визуальным наслаждением. Именно в ней я видел впечатлившие меня картины, которые потом встречал на протяжении всей жизни в разное время и в разных местах, как последовательно узнавал давних знакомцев. И картины Верищагина про русско-турецкую войну, и «Явление Христа народу», «Утро стрелецкой казни», «Боярыня Морозова», «Допрос Петром Первым Алексея Петровича», «Иван Грозный убивает собственного сына», «Покорение Сибири Ермаком», «Смерть переселенца», «Бурлаки на волге», «Степан Разин», «Суд Емельяна Пугачева», «Булыжник орудие пролетариата» и гибель пастушка «Фашист пролетел», которая, как потом узнал, была специально вывешена для того, чтобы побудить и ускорить принятие решения об открытии Второго фронта во время Второй мировой войны. Моей первой учительнице и классной руководительнице весь родительский комитет скинулся, и на общие деньги, по большому блату и в условиях огромного дефицита привезли на заказ издалека, и купили более расширенную и полную версию этой чудесной книги. Однако на мои призывы и просьбы родители вторую такую же мне не купили, как я не желал. Однако до ее официального вручения на праздник 7 ноября учительнице, эту книгу мне разрешалось безлимитно читать и листать, но аккуратно. Дни перед ее подарком быстро истекали и мое визуальное наслаждение было ограничено. Может, именно тогда во мне сформировалась устойчивая привычка пожирать красоту глазами и фиксироваться на образа, иметь визуальное мышление картинками и образами.

Когда мной были услышаны страшилки –рассказы про альпинистов в русско-британском лагере на Кубани, тогда я сразу вспомнил легенды, которые я видел в мультике в начальной школе, когда его показывали вечером. Весь педагогический коллектив готовился к какому-то мероприятию, и нам позволительно было с родителями оставаться допоздна, и нас никто не гнал. Я смотрел этот мультик на черно-белом телевизоре, и видел всего один –единственный раз в жизни. История была про братьев, соревновавшихся из-за любви к одной девушке, которые по ее велению и прихоти рыли каналы, чтобы пустить потоки рек, чтобы орошать землю. Приход стихии погубил соперничавших братьев, и девушка стала горько плакать по погибшим, и ее слезы скорби превратились в соленое озеро, а она сама окаменела, и превратилась в скалу. На следующий день проводился праздник, где было много угощений, по размеру напоминающих большущие украинские вареники, только с другой начинкой в качестве наполнителя.

В Доме офицеров Отец и Мама в клетчатых рубахах ходили по сцене, и говорили: «умберто, унидо, сара парабенсидо» - репетировали первомайское представление, где изображали или социалистическое движение трудящихся масс латиноамериканских рабочих в борьбе с эксплуататорским классом, или испанских антифашистов. «.. elpueblounidojam?sser? Vencido»- с надрывом, переигрывая кричал папа, изображая социальный протест представителя рабочего класса. Пока мы едины, мы непобедимы!». Дословно — «Единый народ никогда не будет побеждён») — песня чилийского поэта и композитора Серхио Ортеги, автора известной песни «Венсеремос». Потом была самодеятельность, и Отец и Мама в национальных украинских костюмах с другими земляками гарнизона разыгрывали сценку- как жены водили на базар за веревку на шее своих мужей, чтобы продавать их.

Декабрь.

Я играл в Доме офицеров, в представлении на вечере, приуроченном к Новому 1988 году- и Отец записал на магнитофон тему вступления Свиридова «Время вперед!»-из программы новостей «Время». «Старый год» уже стоял на сцене, а я, ожидая выхода, с тревожным бьющимся и замирающим сердцем, стоял за кулисами, в сшитых мамой зеленых шароварах –и зеленой рубашке, а на груди был нарисовано красной тушью, как у спортсмена на груди номер на эстафете или на забеге- на белом фоне номер «1988». Сигналом для моего выхода на сцену служила тема «Время вперед!». В кульминационный момент, при воспроизведении этой записи, все накрылось. Мне стали кричать дети из зала, подавать сигнал: «новый, молодой новый год, выходи!». Не дожидаясь, когда заиграет музыкальное сопровождение, я просто тихо вышел. Когда я вышел, стояла столбовая тишина –никто так и не понял, что я был и есть тот самый новый 1988 год. Режиссерский замысел не удался. Музыка и картинка одновременно не сработали. Уже когда я вышел на сцену, по напоминанию, все просто стали аплодировать и закричали «Новый год! Новый год!». И потом, уже не к месту, и также неожиданно, заиграла тема «Время вперед!».

1988 год.

Однажды после школьных занятий я влез в окно через форточку, когда забыл ключи, и измазал школьную форму пластилином, который спасал наши окна и жилище от нежелательного сквозняка. Залезть тогда в дом мне помогло дерево, которое росло прямо под окном. Что это было именно за дерево, раздвоенное ветвями, не помню. Я помню, как залез на дерево, служившее мне надежной опорой и основой для толчка и абордажа нашего решетчатого окна. У Мамы спросить ключи я не смог, и тогда, зная свои габариты, что спокойно влезу через форточку, влез в нее, засунув предварительно руку и отстегнув щеколду. Так я оказался «домушником» в собственной квартире. Когда я открыл ставни, на окнах все же были узкие решетки, мне пришлось протиснуться между прутьев, сваренных ромбами. Поскольку ставни были обильно жирно смазаны пластилином, я извазюкал свой синий школьный костюм, когда в первом классе у меня единственного он был коричневого цвета. А потом я оправданно и заслуженно получил «нагоняй» от Мамы, но больше не за то, что измазался и «ухайдокал» костюм, а за то, что показал ворам, как можно проникнуть внутрь нашей квартиры, дав им «наводку». «Ты звездочку носить не достоин. Снимай звёздочку!»- сказала на мое поведение мама. Мышечная память работает и в истории все имеет свойство повторяться, поэтому позже я «с лихвой» повторил этот прием, когда забыл паспорт при поездке с Женой в отпуск на Украину после свадьбы Арсения и Ксении в 2006 году, и мне пришлось через веранду моей половины дома у деда Коли также пролезать в узкую, как щель почтового ящика, открытую створку форточки, раздвигая еще сухую виноградную лозу. Но я ничего не задел, и не разбил, не causedamage- и это было главное достижение моих манипуляций, только уронил подвешенное над умывальником зеркало, отколов у него небольшой кусок и устроив на нем трещину.

Вратарь. Почему- то в школьных «командных играх» меня постоянно ставили в нашей команде на ворота в футболе. Не то, чтобы я был хорошим вратарем, ведь я все время «боялся мяча», как говорили другие. Но я на самом деле не боялся. Даже не боялся, что удар мяча придется в голову. Просто к этой игре у меня должен был прийти интерес, а интереса все не было, он не проявлялся, и не давал о себе знать. Интерес даже не появился и в Цеховом училище, тогда как футболу мы посвящали достаточно много времени. Только в парке во время учебы в 1999, да и то, так, чтобы порисоваться, позагорать и побегать с голым торсом, радуясь первым весенним лучам, когда московский непрогретый воздух и залежалый где-то прежде мякиш солнца, еще только обдает не раскисшим на весеннем воздухе светом. И от этого пробуждения природы хочется войти с ней в полный контакт, бегать, прыгать, резвиться, пробовать свои силы, занимаясь поддержанием своего тела в мышечном тонусе, чтобы воздух и зябкость щипали кожу, делая ее «гусиной», а свежий воздух резал, щипал и колол легкие.

Командные игры меня не захватывали, даже когда большинство моих товарищей было вовлечено в игру. Все носились, как угорелые, за мячом, а я ходил от скуки по воротам и «считал ворон», и активизировался лишь тогда, когда они бежали по направлению ко мне. Из-за того, что я часто отвлекался, задумавшись о чем –то своем, я часто запаздывал с реакцией и пропускал голы, а ребята раздражались и злились. Из-за отсутствия интереса я не сосредотачивался на мяче, все думал о своем, «отбывая номер», и не отрабатывал техники падения, как будто я, имитируя игру, формально изображал защиту, уже ускоряясь, догоняя пропущенный мяч, вкатывающийся в мои ворота. Но мне никто никогда не высказывал претензий. Я был бесменным вратарем- просто, это было самое провальное направление –в котором любого возражающего можно было легко поставить на расстрельное место сказав-«ну, тогда ты сам иди вратарем». Может, от такого распределения ролей и зависело мое отсутствие активности, может, в роли защитника или нападающего, я бы был более подвижным и активным, проявил бы себя, показал бы себя в лучшем виде. А так, из-за неудовлетворенности поставленной задачей и занятым постом, я действовал спустя рукава, или уже, наверное, брючины. «Не на трусы ведь играем»- был аргумент во всех футбольных играх в гарнизоне –когда один выступал вратарем «до первого забитого гола», а потом, пропустив гол, становишься к стене, и тебя «в наказание», как проигравшего, «расстреливают» мячом. Позже, когда я начну работать, я стану ассоциировать свое первое общественное задание в команде- «вратарство», с моей основной нынешней работой- со всей ее атрибутикой и символикой- «вратарь всегда непосредственный защитник ворот», где ворота символизируют Родину. И когда ты препятствуешь тому, чтобы у этой Родины забрали хотя бы рубль, защищаешь ее в судах, отстаивая государственный интерес- ты также стоишь на воротах несменяемым вратарем. Как Атлант- ты держишь стволом своего тела свод неба, и в этом и есть и твое призвание и кара, потому что ты будешь держать этот свод до конца дней, а не до того момента, когда иссякнут твои силы, или тебе это надоест или будет уже в тягость. И в тот момент я уже серьезно задумывался над подвигами Геракла, и как их символику и мессионерство можно переложить на мой труд, и чем я здесь занимаюсь, если в этом разглядеть миссию, и высший замысел, который порой так скрыт от глаз и понимания. До которого иногда уже доходишь- не то что в начале пути, и на первых шагах, потому что так недоступно восприятию и требует серьезного анализа и глубокого осмысления, чуть абстрагировавшись от него совсем. А то и в середине, и в третях- четвертях, или уже в конце начатого тобой пути, ты запоздало, наконец усваиваешь- к тебе приходит понимание- и все становится на свои места, все по полочкам, все, согласно купленных билетов. Как упражнение на брусьях, которое не удавалось на первом курсе, удается уже на втором курсе, когда не нужно его сдавать. И ты доводишь этот навык уже до автоматизма-а он уже утратил свою актуальность и насущную необходимость, и стал практически бесполезным - оценки уже выставлены, и это нехитрое умение тебе вряд ли уже пригодиться- ну разве что выход силой тебе потребуется в поезде когда будешь забираться на верхнюю полку, и тебе нужно будет показать всю свою ловкость попутчикам, как ты молодцевато управляешься с собственным телом. Поэтому все твои потуги, несогласованные по месту приложения усилий были тщетны, и все пошло прахом…

Первая травма. Там же, на школьном стадионе, в меня швырнули камнем десятиклассники, на которых я задирался и говорил, что я их сильнее, и дразнил «двоечниками». Я стоял один на воротах. Они были в другом, противоположном мне конце ворот, со мной кто-то был и потом куда-то «слился», и я остался один. В один момент они от меня стали бежать в здание школы, минуя меня, и я, подумав, что меня испугались, поверив в свое превосходство, уже не на шутку, стал их догонять и преследовать. И кто –то из них так метко швырнул в меня камень, что камень пришелся мне прямо в переносицу. Удар откинул меня назад, я повалился на землю, и меня это отрезвило. Не помню, на своих ли ногах я добрался потом до школы, или меня на носилках сразу увезли в поликлинику. Мама была в шоке, слезах и соплях. Со мной на процедурах, не отходя ни на минуту, был учитель физкультуры. Мне делали снимок черепа, на котором видна была трещина. Сознание я не терял, просто даже голова не болела. Удар был неожиданным, вероломным, предательским и подлым, несмотря на то, что в голову, и в лицо, а из-за того, что булыжником, большим камнем. Я был ребенком, и этим старшеклассникам, как бы я не дразнился, точно не представлял никакой угрозы. Поступить так со мной было жестоко, несмотря на то, что я сам не увернулся. Я перенес много ударов в голову, и по голове, но этот удар камнем был самым подлым и предательским, самым запоминающимся, из-за того, что старшие обидели младшего по возрасту, а это бесчестно и несправедливо, как и оттого, что их было много, а я был один против всех, хоть и понарошку. В своем зле они действовали без рыцарского кодекса чести, благородства старшего, не имея никаких предубеждений против меня и зная, что я офицерский и учительский сын. Предательский и из-за того, что все происходящее я воспринимал как игру, а не как реальный бой, в ходе которого к камню прибегают, как к оружию. На меня безоружного напали. И я понял, что у меня нет никакого иммунитета по жизни, я такой же уязвимый и беззащитный, как и все, и моя задача выживать. Много я себе проблем доставил тем, что задирался, не выбирал соперников по своей весовой категории. Но первое столкновение с неизбежностью и с жестокой реальностью было именно на этом пыльном стадионе, среди камней и песка.

Злословие. Стыд. Помню, как мы сидели после уроков, наверное, уже в конце первого класса и мои одноклассники, мальчик и девочка, общаясь между собой, впервые при мне говорили непристойные слова. И мальчик взял указательный и большой палец одной руки колечком и просунул в это колечко указательный палец другой руки. И все заулыбались, как будто понимая, о чем идет речь. Мы так и взрослели. Странно звучит, но все эти ругательные слова я узнал, еще будучи ребенком. И как бы ни была высокообразованна среда нашего обитания- цивилизованное общество- демократы или коммунисты, почему -то ребенок впитывает в себя, как губка, эту грязь и мерзость нашей жизни, на каких- то подвальных и чердачных примерах, на какой- то нецензурной брани молодежи из беседок. Надо отдать должное молодежи и беседкам- тогда если сравнивать с нынешним временем -все обстояло куда намного цивилизованней, и порядка все равно было больше. Может, было больше стыдливости между ними. А может, и каждое время достойно своего бесстыдства, отчего ничего не меняется.

Сентябрь.

В первые выходные сентября после начала учебы была пробежка в составе всех семей военного городка. Мы все побежали и стар и млад, весь гарнизон, как один, куда -то в поле, ради спорта и здоровья, и мне так понравилось бежать в толпе, видя столько разных людей разных возрастов, и в этом едином порыве, я видел единство и силу. Когда я слышу «коллективное бессознательное» воображение рисует перед глазами именно эту картину- «куча военных и членов их семей в спортивных костюмах бегут из военного городка на место сбора».

В школе меня назначили читать политинформацию за 15 минут до начала уроков. Я должен был изучить международную обстановку и доложить ее классу перед началом занятий. Поэтому вместо развлекательных передач и мультиков я стал смотреть взрослые передачи и «Международное обозрение» с Бовиным. На детские передачи мама всегда кричала мне в комнаты или звала с улицы: «Алеша. Мультики!», или «Алеша, иди, «Ералаш!»!». Мое письмо правителям двух ядерных держав, президентам Горбачеву и Рейгану, с призывом: «остановите ядерную войну!». Меня, как ребенка, сильно впечатляла гонка вооружений, и я нацарапал не прописными, а печатными буквами открытое письмо красным фломастером на каком-то клочке и кусочке бумаги. Однако я его не отправил, да и мама не отправила, тогда как я не осмелился попросить и не «собрался с духом». Тогда в школе, когда я в нее уже пошел, очень популярны были активисты Катя Лычёва и Саманта Смит. Это было первым моим политическим актом-выпадом, дерзновением, вызовом системе, причем, я делал это независимо от активисток, а самостоятельно, по своим убеждениям, прислушиваясь к собственному голосу, наитию, а не по чьей-то наводке или подсказке. Как ребенок, я не думал о славе, я просто искренне верил, что мое слово уже чего-то да значит и изменит! Лишь потом, уже в школе, я узнал о таких смышленых девочках, и их достойных поступках, не то на занятиях политинформации перед началом уроков, у которых был неизменным ведущим докладчиком, не то от педагогов. Может быть, даже в чем-то пожалел, что на этой «ниве», в деле защиты мира, они меня уже опередили. Однако тогда информации об активистах было минимум, она была скудной, и в основном ангажированной, поэтому как такового просвещения о борьбе за мир не было, даже из моих уст. Уже в седьмом классе школы на Кубани, после нашего переезда туда, из-за моей всегдашней осведомленности о политических событиях во внешней и внутренней политике, кто-то даст мне кличку «политик», и она ко мне привяжется потом на какое-то время. Корни этой увлеченности и настойчивого желания постоянно быть в курсе дела из занятий политинформации, как «пятиминуток ненависти» в произведении Оруэлла «1984».



Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 17
Опубликовано: 26.11.2017 в 00:33
© Copyright: Алексей Сергиенко
Просмотреть профиль автора








1