Крила. Глава 5


1986 год.

Первый снег. За нашу бытность и все время пребывания на Юге, снег выпал только один раз и всего на один день. Хорошего понемножку. Чтобы не заигрывались и не привыкали. У нас даже есть такая фотография, где мы с Мамой стоим у песочницы, и я детской лопаткой зачерпнул выпавший снег, демонстрируя его. Странно, но мы были подготовлены к снегу, и у нас было достаточно зимних вещей и теплой одежды, так что разовое кардинальное похолодание нас врасплох не застало, потому что мы ездили в отпуск на «Большую землю», выбираясь с Юга в Украину, где жила наша многочисленная родня. Снег я видел прежде, а местное население нет, вот в чем была разница. Сама природная аномалия была для них огромной неожиданностью. Я помню мамин возглас утром, и настойчивый призыв скорее подойти к окну. Это действительно было чудо, в краю, изнывающем от жары, увидеть такую зиму- хоть и совсем ненадолго. Мама рассказывала, что после 4 часов дня наступал вечер и всегда темнело, мгновенно, как будто шторку задвигали или принудительно гасили свет. В 3 часа еще светло и даже в 4 часа нет медленных сумерек, и потом, хопа - и сразу темно, как характерная особенность местности.

Помню магазин спорттоваров, расположенный рядом с моей школой, прямо напротив КПП военного городка. Помню, как покупал там копеечные мячики для настольного тенниса, которые потом дырявил иглой и прожигал спичкой, экспериментируя. Больше мне там по карману ничего не было, ибо все детство я не помню наличия карманных денег вообще, как таковых, в принципе. Деньги если и выделяла, то только мама строго целевым назначением, на мороженое в стаканчике. Магазин, точнее киоск «Полет» с эмблемой, позаимствованной у одноименной пачки сигарет, открыл один предприимчивый торговец. Мне он запомнился случаем, как меня мама отправила к нему за двумя стаканчиками мороженого, дав денег. Из двух стаканчиков мороженого из- за того, что он недокладывал мороженого, я совместил содержимое в один стаканчик, как мне показалось оправданным, и принес покупку домой. Мама подняла хай за мой «лайфхак», и немедленно пошла к нему разбираться. Он исправил положение.

Отцу однажды «приспичило», и он опоздал со времени стоянки на нашу электричку, выйдя на одной из остановок по пути следования. Стоп-кран мы с Мамой ради того, чтобы только он успел, не срывали, хотя местные не брезговали остановить электричку поближе к дому. Тучные пожилые женщины, ехали с базара, разваливаясь на скамьях, они снимали неудобную обувь, чтобы расслабиться, и в салоне вагона стоял полный духан. Для меня было интересное ощущение загадочного «исчезновения отца», при всей кажущейся уму не постижимой для мобильных, собранных, дисциплинированных и организованных военных людей, дикости, нелепости и глупости ситуации, как только можно было взять и не успеть на транспорт, или не успеть вовремя вернуться к отправлению, произошедшее являлось чрезвычайным. Я долго не мог поверить, что Отец где-то застрял, нарастала тревога и волнение, от того, что с ним в пути может что-то случиться. Отец потом добирался попутками, и мы с Мамой его стоически ждали на железнодорожном вокзале станции назначения. Я помню себя среди ковра расставленных сумок, тюков и коробок, Мама носится по вокзалу, куда-то звонит, что-то уточняет у начальника вокзала, наводит справки за Отца. Но домой мы не шли, пока его не дождались. С нашими носимыми вещами я оставался на перроне за старшего и «на охране» между вокзалом и первыми путями. Внутрь вокзала мы никогда не входили, и его убранство я не помню. В этой истории не было такого, что «отряд не заметил потери бойца». Любая дорога потенциально опасна, однако то, что произошло с почтенным отцом семейства, который отвечает за всех своих подопечных свидетельствует о многом. Обстоятельства бывают разные. Однажды на границе, выдвинувшись на транзитном автобусе, я также не растерялся сходить под проливным дождем по большому и это был полнейший экстрим, как сходить в душ. Но в истории с Отцом это было более чем нелепо и невероятно. Было ощущение не то, что он отстал от электрички, а было неприятное и не проходящее со временем ощущение, что именно намеренно нас бросил на произвол судьбы. И важным было то, что было именно детским ощущением с восприятием уже взрослого.

Финские домики были как отдельный жилой квартал по другую сторону асфальтной главной дороги военного городка -среди двух- и пяти-этажек. Мы жили во второй двухэтажке, сразу за КПП, на первом этаже первого от дороги подъезда в квартире под номером 2. в квартире № 1 были соседские мальчишки, приехавшие с родителями из ГДР, которые были по возрасту старше меня. Серега, который был старшим из братьев, и даже лицом был внешне похож на Дитера Болена, который, кстати, тоже из Германии, мне подарил рыцарский набор солдатиков с телегой-каретой, на которой они проволочкой сделали как будто бы алый тряпичный фургон и второй ярус. Этот рыцарский набор был самой большой и заветной мечтой моего детства- я видел похожие наборы в журналах «Квелле», которые также, как и канал «2Х2» были неотъемлемым атрибутом нашего пребывания в Подмосковье, и в этих наборах я видел похожие наборы, составленные из индейцев и ковбоев.

В квартире № 4 жили дядя Боря и его сын Максим. Они меня частенько забирали к себе, и с ними я был более общителен, дружен и открыт, чем с остальными соседями. Когда я боялся не самой темноты, а того, что не мог знать и объяснить, что было мне неведомо, и что я не мог сформулировать, и меня успокаивал горящий огонь в титане- печке- домашнем камине, который плясал и согревал меня теплом и светом, и мне он давал чувство определенности и защиты, наверное, которое приобрел когда -то первобытный человек, преодолевая силы природы, с таким хоть и ретивым и непослушным, но и незаменимым помощником. Это было мое первое ощущение одиночества, когда я был предоставлен сам себе, и мне это чувство было необычным, я еще тогда не знал, как на него правильно реагировать. На Кубани, уже будучи старше, оставаясь один, когда Отец уезжал на вокзал, а я оставался в коммунальной квартире общежития, включал свет, и забирался с ногами на кровать, поглядывая вокруг по очереди на все по очереди углы кровати, видя, что мне ничто не угрожает по всему периметру, читал «Занимательную физику» Перельмана. Однажды мы с Максимом стали бороть Дядю Борю, и он поддался, и я положил его на лопатки. И я весело потом всем рассказывал, что я настолько сильный, что победил Дядю Борю. Он поселил в меня чувство уверенности тогда, что я могу выбирать соперников из другой весовой категории, что я могу побеждать. Он поддался мне в шутку, но я не на шутку укрепился в мысли в своей исключительности, в том, что даже сложное, может быть мне по силам, если захочу. Потом, в своих мечтах и рассказывая и хвастая об этом случае, я был Давидом, поразившим Голиафа. Однажды Дядя Боря случайно встретил Маму в городке, и Мама сказала: «посмотри на ноги, на ботинки». Раньше офицерам выдавали черную и коричневую обувь, различающуюся не только по цвету, но и по фасону. А он в темноте коридора –прихожей одел разные ботинки –черный и коричневый, из-за спешки и темноты в прихожей рассеянно не придал этому значения, и побежал переобуваться домой.

Подниматься на верхние этажи было, как на другую Вселенную –все время мы с родителями жили на первых этажах, что на Юге, а потом в этом общежитии на Кубани, а потом, когда мы получили квартиру в микрорайоне- отмечаю это чувство близости к земле, приземленности, чувство небольшого возвышения и одновременной располагающей доступности, полного обзора и никакой приватности, как в аквариуме- как в Венеции, заботливо описанной мной в «Трискелионе», где вход в дом или квартиру может быть загорожен просто шторами, а не металлическими дверьми с кодовыми замками. В гарнизоне уже в то время у нас были решетки на окнах для безопасности, в общежитии на Кубани их не было за ненадобностью, в окна упирались, утыкаясь бахромой ворсистых колючек, напыжившись ежами, ветки ели, и окна были огромные двустворчатые –открывать в них форточку не получалось-нужно было открывать целое окно.

Прямо над нами на втором этаже жил мой будущий одноклассник Максим. В гостях у него мы лежали на полу на ковре, и у нас в руках были раскраски- «Бременские музыканты», и мы исписывали его цветные фломастеры, которые были новые, неисписанные и еще жирно рисовали маркером, в которых еще не доливали одеколона, чтобы этим лайфхаком продлить им срок действия. Тогда я видел впервые проявления жадности. Потом ему, в числе других мальчиков, родители купили и подарили «Книгу будущих командиров», о которой я только мечтал, была дефицитной, ее нужно было «достать», и она у меня долго не появлялась. Потом был его день рождения, и мы играли с ребятами у него дома, и я сломал самосвал- один из подаренных ему ребятами на праздник. И он затаил на меня ужасную обиду, которая вылилась в агрессию. Тогда я впервые, можно сказать, что на своей шкуре, почувствовал, что значит месть, детская месть, расправа, количественный перевес, численное превосходство. Однажды, когда мы с Мамой пошли к Блонде и Брюн в гости, туда, в район пятиэтажек, которые были за районом из финских домиков- одноэтажных домов, собранных из легких конструкций- в темноте их было всего ребят пять, и двое из них мгновенно схватили меня, я даже опешил от неожиданности –видимо, заранее, распределив между собой роли, они схватили меня за плечи и за руки, пока я сопротивлялся и вырывался -он ударил меня в живот кулаком. Вот такая детская расправа за сломанную игрушку- месть, поданная неизвестно каким блюдом- горячим или холодным. Я не могу уже вспомнить, продолжали ли мы дальше наше общение после этого инцидента. Когда Мама подошла, они все уже разбежались в темноту- но я тогда, кажется, впервые задумался над тем, что, когда я вырасту, я их всех накажу, всех до единого - от этой незаслуженно перенесенной мной обиды и горечи пережитого унижения, что они посмели на меня так вероломно напасть, так бесчестно напав на меня своим численным перевесом – да еще в темноте, было подло и мерзко на душе. Это была мне наука «за нечаянно бьют отчаянно», хотя я не просил о пощаде и милости, и не оправдывался за сломанные игрушки. И когда –то, в тот момент, я дал себе не то обещание- не то клятву -не то присягу, за то, что они меня побили в темноте нашего двора, я отомщу.

Мама рассказывала, что однажды, когда часто ходили к Блонде и Брюн по вечерам, были ноябрьские праздники, и Отец взял да пустил меня вперед себя. И все видевшие нас отмечали, что такая походка, конечно, это же видна Сергиенко походочка. Мы с Отцом и все «один к одному», как «яблоко от яблони». Я худенький, стройненький, тюх тюх тьюх ножками. У меня был рыжего цвета комбез, как Мама говорит, комбинезон, под светлый орех, с красноватым оттенком, в Москве купленный комбинезончик. Синий комбинезон немецкий, и сверху куртка, такую было не достать. Курточка со штанишками, к ним Мама пришила резники, чтобы не спадали.

В детстве меня обидел мальчик с кучерявой головой из соседнего двора, у которого мама классно рисовала, и вот в знак отступного и примирения, она подарила Маме лик нарисованного Христа на яичной скорлупе целого яйца- я удивлялся, как такое вообще можно сделать- он был нарисован пастельными цветами акварельными красками и простым карандашом- в яйце была проделана дырочка из которого все содержимое яйца было вынуто. Но интересно было другое. Искусство дело светское, изображен лик Христа, и изображений Бога в виде икон в нашем доме, кроме как у Бабушки, не имелось. Тогда и не демонстрировалось вероисповедание открыто и не принято было такие вещи распространять и «светиться», так что сам факт подобного творчества и передачи его Маме, чуть ли не тайком, говорил о многом.

Другие наши соседи по двору. Мама стала созваниваться с тетей Аллой во время приезда к нам в октябре и в ноябре 2010 года по скайпу, после того, как я нашел их через сайт «одноклассники». А та стала рассказывать маме про Западную Украину, где они живут, имеют свой бизнес, и как ее дочка сейчас «крутится», и какая она успешная бизнес-леди, и на чем она сейчас ездит. И Маме было не о чем хвастать, и, несмотря на гордость за своих сыновей, Мама пыталась и старалась, ерзая, выкручивалась, дозируя и модерируя свою речь, сказать, что у нас все хорошо, при этом не говоря ничего личного-лишнего об Отце, и о дачах-машинах, и кто мы есть. И какая сейчас разделила нас пропасть. Какими другими мы стали, от тех, прежних.

Огромный стол под большим деревом, за которым собирались вечером люди после работы и службы-жильцы нашей двухэтажки. И вместе пили чай, кто -то выносил самодельное свежеиспеченное печенье и варенье, кто-то что-то рассказывал и пел. Много позже, эти аккуратных ребят-пионеров и комсомольцев из беседок сменят подростки- наркоманы, нюхающие клей или еще что, токсикоманы, которые от нехватка темных подъездов, чердаков и подвалов, не обустройства и ханжества нашей жизни займут игровые площадки детских садов и песочницы, и нашпигуют их битым бутылочным стеклом, отравой для собак и шприцами, которые будут колоть детские руки, невинные детские непослушные любопытные руки. Как, неужели эти звери родятся в моей родной стране, в моей советской, в моей российской, разве эти комсомольцы-провокаторы наплодят уродов и ублюдков, которые не будут соблюдать правила дорожного движения, не то, что элементарные правила приличия, или правила поведения за столом. Разве я потом смогу спокойно сидеть за столом и пить и есть с тем, кто ругается матом, уже не замечая этого, прихлебывая и прикусывая сахарок, и я тоже перестану обращать на это внимание- и горделиво и брезгливо не отсяду от стола, не выйдя, не швырнув в сторону салфетку, не отстранив чарку, и громко не хлопнув дверью, покажу себя культурным человеком. И я сам матерюсь, как сапожник, к месту или красочно (оправдывая себя), или все равно буду уродом, потому что мой язык позволит себе всю эту грязь, соскобленную с чужих ублюдских языков, которых воспитала не такая Советская власть, и не такая свободная демократия, и даже не улица- на которую привыкли «все валить», как только заходит разговор о благопристойном воспитании –«виноваты такие родители», которые не смогли понять, простить, принять своих детей и дать им в руки правильные флаги и ориентиры, отсекая все срамное и постыдное.

Мама рассказывала, что у Отца дружеские отношения с мужиками из военного городка, были с теми, с кем мы дружили семьями. Как-то оно совпадало так, что в основном это были украинцы, земляки, и, во-вторых, однозначно, что сослуживцы, с которыми пересекались по службе или служили в смежных по штату подразделениях. А таких закадычных, школьных друзей, у Отца не было. Общается, пока ему хочется, не ценит ничего. Это все надо дальше поддерживать и развивать, если ты с ними начал общение, отбор произошел, когда кого-то выделяешь, нужно и продолжать, более интенсивно. Общается со всеми, сидит, общается, пока ему хочется, потом, когда они ему надоели, или у него резко поменялось настроение, заявляет безапелляционно и бестактно: «Ну, ладно, вы себе уже идите». У Отца жесткий фильтр на людей, он совсем не напрягает себя излишним общением с неприятными ему людьми.

Мама рассказывала, что у Дяди Миши, с семьей которого мы дружили, был день рождения. Они жили напротив нашего подъезда, только на втором этаже. «Она акула, всего сама добивается»- говорил Дядя Миша на Маму. Дядя Миша всегда хорошо отзывался о Маме: «Она молодец». Его жена Тетя Лариса уехала на сессию в первых числах января, она училась в Западной Украине, а мама с подругой решили Дяде Мише сделать приятное, он был такой, пользующийся вниманием женщин. «Решили приготовить поесть, придем поздравим». Мама сделала торт, испекла лимонно-ореховый, а подруга сделала картошку и мясо. Мама взяла пластмассовые листы, желтые листы, положила на тесто, как на кленовые листе, выдавленные на подносе. Отец сразу заметил особенное поведение Мамы. «Кому это ты так стараешься? Кому так любовь проявляешь? Это Мише? Так Мише?» Так, вообще, без какой-либо задней мысли Мама приготовила и поставила в холодильник. Отец лег спать, сказал «хороший торт сделала», и такую улыбку при этом выдавил, и обиженный пошел на работу. В обед его нет, не пришел домой. Мама подумала, что за причина, раз его не было на обед, а тут и вечером тоже нет. Мама говорит подруге: «Пойдем, поздравим Мишку». Не дождались возвращения Отца, отнесли Дяде Мише приготовленное, там у него компания собралась, так и оставили, не садились за стол. Спросили, не видел ли он Отца. «Видел, он сказал, что домой не пойду, а куда пойду, то не сказал. А сейчас позвоню, выясню». Узнал, что он пошел к товарищу. У того жена гуляла, так как часто ссорился с женой. Отец пошел к товарищу, чтобы остаться у него, ждал, пока его начнут искать, любил так устроить, чтобы все им занимались потом. Когда Дядя Миша прозвонил и выяснил то, что Отец на маму обиделся, сказал, что пусть отдыхает, или пусть домой идет. Но Отец Дяде Мише не сказал ничего толком на предложение. Потом Мама поняла, что делать, оделась, узнала, где живет «принимающая сторона». Мы жили в двухэтажках, а он жил в пятиэтажке. Мама пошла туда, идет по адресу, стучит в дверь. А товарищ то ли пересекался по службе с Отцом, то ли Отец у него был начальником, то ли наоборот. Отец пришел к нему домой обиженный, но только непонятно от чего, тот участливо приютил его. И мама говорит товарищу: «Добрый вечер, Сергиенко у тебя? У вас?». «Да, у нас». У него даже жена дома была. Мама заходит, а Отец сидит за журнальным столиком. Мама говорит: «Добрый вечер, а ну домой быстро!». А он сразу и без разговоров понял. Она пошла домой, и он следом за ней пришел. «Ну ты же такой красивый торт сделала, чтобы сделать торт с такой любовью, нужно было к человеку питать что-то». «Ты что, больной?! Лариска, моя подружка, мы вместе общаемся. Договорились вместе, что ты придешь, и мы все вместе пойдем». Так потом мама всем рассказала об этом случае, все потом смеялись, что ходила по военному городку история, как анекдот. И подкалывали в шутку: «Кому ты теперь тортик испечешь?». Все Отца подкалывали за его беспочвенную ревность, и друг друга тоже после этого случая. Такая фантазия у Мамы работает, сделать кленовый листочек. Никаких кондитерских изделий и в помине не было. Мама пекла листики, пекла грибочки, ножку грибочка макали в белок, потом в мак. Изображение на ножке печенья получается, как будто из земли вырванные грибочки, а верхушку макали в какао, чтобы шляпка грибочка была более темного цвета. Ничего не было такого подобного в продаже. Элементарно формы для изготовления песочного печенья не было, которые было тогда потом сложено в корзинку, которую Мама испекла.

Сашенька -маленькая девочка из соседнего дома напротив, подъезд которого выходил прямо на наш. Родители ее подписывали мне с оборотной стороны ее фото, где ей всего несколько месяцев, как будто, ускоряясь, уже за нее обмениваясь со мной ее фотографиями. Потом ее, уже на Кубани, когда она подросла, было не узнать. Они жили в соседнем районе после нашего воссоединения после Юга в 1990 году, мы поехали в кругу их знакомых и родственников-было кучно и людно, много людей и все вместе крестились в церкви. Среди них был пацан постарше, чем я, я удивлялся- такой взрослый, а не крещеный, почему так долго к Богу шел? помню его худое тело, нательный крестик и мокрые волосы, и его дрожащего, кутающегося в махровое полотенце. Мои родители выступили крестными родителями и восприемниками кого-то из их детей. Быть крещеным для меня в детстве было каким –то само собой разумеющимся, неотъемлемым, обязательный атрибут и качество, musthave. Все наши придирки друг к другу: «ты что, турок?», «турок ты, а не казак», «ты что, не русский?», «ты что, по –русски не понимаешь?», «ты что, не крещеный?».

Потом были и другие, запоминающиеся, насыщенные и интересные события, дни рождения, общие мероприятия, activities, и другие праздники-но в днях рождениях была особая атмосфера-это всегда были персонифицированные, посвященные именно кому-то из близких и знакомых людей, друзей. И мы, общаясь также между собой, как и общались наши родители, во многом, конечно, сойдясь, на национальной почве, воспроизводили и повторяли их поведение, сами сшивая друг друга этими нитями незримого контакта- этих традиций- этих впечатлений, этой человеческой нежности и тепла, которое позволяет людям сохранить себя, свой язык и свою самобытную культуру, так далеко от родни- но в объятиях бесконечно любимой Родины, которая никогда не покидает тебя. Твоя большая Родина и малая Родина, как большая и малая медведицы- два созвездия, синонимичные и органично дополняющие друг друга и одной не быть без другой.

Я даже перед наступлением какого-то своего очередного ДР, писал, как райдер и виш-лист, список гостей-и повесил на ковре-к серпантину-центрифуге, которую я сделал из пустого флакончика клея ПВА. Заявленные мной гости в полном объеме не пришли. Зато потом на долгое время вперед у меня установилась привычка записывать и вести учет кто и каким по счету меня поздравил с днем рождения, уделил мне внимание. Мама готовила самодельные леденцы, для которых не было палочек, а их заменяли простые спички. Помню шпажки для канапе, красивые, как подлинные шпаги мушкетеров. Помню нашу домашнюю утварь, что даже штопор и открывалки из посудного набора были в форме богатырей с бородами. Военщина и любовь к истории «перла изо всех щелей».

Я заказал себе шлем у Деда Мороза. Потом однажды этот заветный шлем мне спасет жизнь. Когда мне еще подарили очки- весь мой «ансамбль», о котором можно было только мечтать, был в полном наборе. Может быть, так радуется только женщина подобравшая сумочку к сапожкам, и перчаткам, и нашедшая наиболее удачное сочетание. Я залез на дерево, растущее во внутреннем дворе рядом с домом, в своей полной экипировке при всей выкладке, в зимнем шлеме и очках, запутался в ветках, и упал с высоты полуметра. Для маленького ребенка это расстояние, и если бы не защитные ребра шлема, я бы, наверное, свернул себе шею, или получил бы сотрясение головного мозга, потому что я падал вниз головой, съехав и скатившись по стволу дерева, аккурат вниз головой, а не боком.

Мама вспоминала в полночь, когда мы с ней говорили по скайпу, как я испугался парикмахера, который выстриг мне клок волос, и я от него убегал, и меня ловили, возвращая в клиентское кресло. Откровенно говоря, я не был фанатиком этого дела, не любил стричься. Помню мои подстрижки в райцентре в Украине, напротив магазина, где тетя Надя будет потом продавать «лото «забава», там мне нравилось. А на Юге мне категорически не нравилось стричься. Помню только белое убранство зала, доску, которую клали на высокое регулируемое сидение и какие-то цветки в вазах на высоких подставках или стульях.

Мамой в первый раз поставлен за угол за то, что «ляпал языком», за выражение, что «у меня болт до неба»-когда шел мультик про мальчика- енота, (Крошка Енот), который боялся своего отражения в зеркале, и ласковым голосом Румянцевой пел: «от улыбки станет всем светлей»- я стоял в углу и плакал. За то, что несколько минут до его окончания- меня мама за руку отвела домой со двора строго наказав-что в беседке молодежь говорила слово «болт», а я интуитивно понимал, что это такое, и когда они меня спросили: «маленький или большой у тебя болт» - я сказал, что у меня «болт большой». -И какой большой? «Аж до неба!»- сказал я, и засмеялся. Мои провокаторы-стукачи сразу сообщили строгой Маме- педагогу. Вот так за свою невинную шалость я был отчитан оттащившей меня мамой, и в наказание поставлен в угол, что даже мультик мне приходилось смотреть, не разворачиваясь корпусом, чтобы не выдать себя, а просто обернув голову к невыключенному телевизору.

Украина.

Когда мы приезжали в Киев проведывать Бабу Катю, лежавшую с больными ногами, нас всех клали на одну кровать, матрас или раскладушку в однокомнатной квартире у Тети Нины, и нас было так много, но мы все вместе помещались. Как говорят- настолько маленькие-что поперек лавки. Все мы, братья Сергиенко- я и мои двоюродные братья, и это было мое самое лучшее воспоминание моего детства. Воспоминание по силе и ощущениям равное тому, как мы с дедом пасли коров, и жарили сало на палочке.

Когда мы с Дедом пасли старую череду, наш путь лежал через широкую лесополосу-посадку, и там мы вышли на широкий луг. И там Дед достал сало, бережно, как награда за доблесть в промасленную бумагу, завернутое в фольгу, и подпалив труху, маленькие веточки и обломки древесной коры, склонив их у пенька, развел огонь. Мы с дедом жарили сало, и ели его потом с хлебом и солью - какое это было объедение. Никогда в жизни у меня не было такого лакомства –чем эти куски сала, запеченные на пасовище. И может это просто еда в тот момент была для меня какой-то инициацией- потому что «какой хохол не ест сала?»- а такое его употребление и стало для меня, тогда еще ребенка, обрядовым и ритуальным, что запомнилось на всю жизнь. С Дедом я чувствовал старшинство и опеку, а со своими братьями я чувствовал то, что мы одна семья, нас много и мы раскиданы по свету-живем в разных городах и землях, но мы едины. И я все мои братья. Это для меня было важно, мне было это важно, и когда проводилась вечерняя поверка в армии, я все всегда себе приукрашивал, но ведь все это и братство было внатяжку. Конечно, есть и взаимные претензии друг к другу, есть несогласованность, даже подтачивают союзы мелочные обиды, и от этого сложного и неудобного, что происходит между нами, оттого, что мы соперничаем и враждуем между собой, что-то делим и выясняем, не братьями мы не становимся от этого. Мы все равно братья. Мы все равно из одной плоти, в нас течет одна и та же кровь, мы разные, но того, что объединяет, в нас гораздо больше, чем того, что разделяет нас друг с другом, и делает невозможным дальнейшее общение и настраивает нас «один проти одного», «брат на брата, свiй на свого». Также когда Мама будут приезжать к нам, или будет собираться все семейство, будет возникать непривычное и несвойственное ощущение, что много людей, что с тобой находится множество родни, такая уникальная коммунальная среда, что мы с Женой привыкли долгое время держаться друг дружки рядом, что нас всегда только двое, а теперь нас необычно и непривычно много людей, и надо настраиваться, чтобы правильно реагировать, как будто ты шар, пущенный в бильярде, чтобы разбить шары, сгруппированные в пирамиду шаров.



Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 22
Опубликовано: 21.11.2017 в 23:34
© Copyright: Алексей Сергиенко
Просмотреть профиль автора








1