Крила. Глава 3


Апрель 1981 года.

Мама: Отец также и три дня не знал, что ты родился, в наряде стоял. Меня положили только, и у меня постоянно с тобой была угроза выкидыша, мне как раз оформили направление в роддом. Второй раз придет, а там места нет, и там, на то время в районе Речного вокзала, где был роддом рядышком, клали только по большому блату. Там был телевизор, где показывали роженицу с ребенком. Мест нет. Я не хотела ложиться, не знала, как будет. Сам Отец два раза приходил и говорил: «мест нет». Потом сказала медсестра, что нужно срочно ложиться, поставив ультиматум: «или срочно вызывать «скорую», «или ты сама собираешься»». И мы пошли, Отец отпросился и отвез меня в роддом, из вещей и продуктов помню, что как-то была одна апельсина в тревожном пакетике. Мест не было, меня положили в коридоре, на приставной кровати, а ночью кровать в палате освободилась, и медсестра сказала: «Переходи». Я взяла свои вещи. Только взяла подушку. Как беру ее в руки, вижу, что подушка тяжелая и чувствую, что что-то не в порядке. Я к врачу, говорю, что почувствовала, а медсестра говорит: «Оо, у тебя могут начаться роды. Сколько недель?». Потом и говорит: «Рановато, еще до утра лежи, а там посмотрим». Все-таки взяли в родовое отделение. Целую ночь я пролежала, холодно так было, что зуб на зуб не попадал, и без того меня трясло. Все роженицы раз-раз, и все разрешились до утра, и я пролежала. Собрался консилиум врачей на утро, решают, что делать. Приходит мужчина врач, и по животу ощупал и сказал, что ориентировочный вес 2500-2800 граммов. Я его за руку схватила когтями так: «Не надо операции делать». А он мне: «Что ты мне царапины делаешь?». Я: «Честно не будете больно делать?». Он: «Да, честно не буду делать, будем рожать. Достаточный вес». И мне вроде не пора, тут уже родовая деятельность началась, было начало 9-10 утра, и я целый день промучилась, целехонький день, ни туда, ни сюда, в родовой, и уже под вечер, все врачи: «давай ходить, рожай, рожай». У меня ничего не получается, и только в 0.30 следующего дня, а это был вторник, только родила. Отец пришел «Нет, она не родила? Они не ошиблись?». Он собрался и пошел домой, он так отметился, и пошел. Мама говорит: «принести апельсинку, я знаю, что она у меня есть». Ей никто ее не несет, и тут в родовой, также холодно, родила, и также положили на кушетку в кровать, в коридоре. И я лежу, как собака, так простудилась, что кашель подключился, что думала, что вырву себе печенку, и в это время положили по нескольку человек в палате. К этим женщинам приносят детей, а мне не приносят, потому что я кашляю. У меня началась истерика: «почему мне не показывают ребенка?». Он недоношенный. Я стала плакать, и тогда мне принесли. И тогда, и через пару дней я не кормила, и кормить не давали, сказали, что «отправляем на Вернадского для недоношенных», и отвезли тебя и новорожденную девочку туда. Как отъезжала «скорая», врачиха сказала: «Не плачь, мы тебя скоро выпишем, и ты поедешь туда, к нему. Мы расскажем». А до этого там девочку бросила мать недоношенную, и я ей по незнанию, и неопытности невольно помогла бежать, когда та сказала: «Стой здесь, и смотри!», а сама выпрыгнула через окно на первый этаж- выходит, что я «на шухере стояла». На следующий день ее разыскали, проводили с ней работу. Меня в тот день выписали. В тот же день приезжает Бабушка с Дедом, а мы с Отцом поехали на Киевский вокзал, не домой. Я еле ходила, пошла на Киевский вокзал, радовалась: «Мама приезжает. Мама приезжает.». Он пошел к вагону. Я стала в очередь на такси, очередь была сбоку от начала перрона, невозможно было сесть, нужно было заранее заказывать. Когда он идет, а Бабушке не сказал. Стала: «Ох ти же Боже мiй». Приехали, выписали. После майских праздников сказали, что на праздники бывают эксцессы, выписали после праздников, 3-го мая. Бабушка приехала вновь, когда пописял, Бабушка сразу поняла, что делать. Я нашила подгузники с марли, и мы гладили их, стирали несколько слоев, сразу в холодную воду, намачивали, быстро откисали, даже не давали цвет, вываривали пеленки, чтобы потом беленькое было оно. Потом приехала Баба Катя и Бабушка, Тети Нина и Галя. Баба Маня поехала, когда уже меня выписали. Я поехала сдавать сессию, и хотела экстерном сдать, потому что неожиданные роды. Я зашла, а преподаватель сказал, что «автоматом» поставили «четверку». «Если девочка родилась это несчастная любовь, а пацан, нормально, потому что сам будет выбирать»- так сказали сокурсницы. Преподавательница всегда спрашивала у группы: «Кто замужем?». Все: «Нет». «А кто собирается?»- сколько-то называлось. Я поднимаю руку на вопрос: «У кого дети?». Все: «Нет-нет». «У кого будут?». Это все толку не будет, это было исключение, потом преподаватель сказала на меня: «Я ее не видела такой ответственной студентки». Я ездила с животом, и без живота ездила в институт на сдачу материала, иногда надо было что-то сдать, я делала. Ну, тогда иногда были случаи, что Отец сам съездил за контрольными, или отвозил что по моей учебе.

Слушая эту историю, я представил Маму, как героиню фильма «Рапа Нуи», которая рожает в холодной ледяной пещере дитя с риском для жизни. Когда ты узнаешь тайны своего рождения, когда ты жадно слушаешь все эти истории и думаешь, что это было не только с тобой. Это не можно принимать только как историю, как что-то личное и суперинтимное. Не потому что так для тебя важно или касается твоего самого первого вдоха или появления на свет, а понимание самих мук преодоления. Риска, с которым было сопряжено твое появление на свет, того труда и терпения, которые дали тебе появиться. Безразличия и трусливого малодушия одних на недооцененное мужество и подвиг других. Как себя кто проявил- кто сдулся, и кто боролся. И в этом срезе ты невольно видишь, как все шло в отношениях родителей с самого начала-от одного непонимания и диссонанса к новому резонирующему диссонансу. Видишь ошибки и обиды, которые не стоит прощать. Понимаешь, насколько переоценен брачный союз, когда каждый день связан с риском быть обманутым и брошенным с проблемой один на один. И люди терпят, ждут, целеполагают, но ничего не меняется. Ситуации не меняют, само время не меняет. Все остаются такими же, какие были в самом начале общего пути.

Мои троюродные братья Алик и Олег подарили мне курча, когда приехали к нам, когда меня привезли в село маленького, курча был гостинцем, потому что они не знали, что принести с собой при первом проведывании, что нужно младенцу, когда приходят на «смотрины» и babyshower.

Когда я только родился, и меня привезли в село в первый раз, Сестрица меня деловито понюхала, будучи еще сама ребенком, и сказала в голос взрослым: «молочком пахнет». Все дети пахнут молочком, я сам также проверял, когда уже у самого появился первый сын.

Я, завершив склейку, потом осмотрел фотографии, и увидел, как бабушка сильно похожа на коллегу, просто вылитая копия, только без очков. Я посмотрел, какие все были счастливые, задорные, здоровые, молодые и красивые во время моих крестин. Увидел потом среди фото, как Сестрицу, такого же возраста, как и я, держат после крестин на крыльце дома. Я видел все наши фото, всю нашу семью, породненные и родственные семьи. Детей, которые росли и взрослели. Посмотрел, как бабушка была красива и молода, когда я родился, еще не носила мешковатые платья, а носила платья, подчеркивающие осанку и фигуру. Как жена Крестного была безумно красива и молода, однако уже во время моего поступления в универ, с нее «облетел весь цвет». Тогда она была безумно красива, что даже их маленькая дочь, будучи мастерицей себя правильно подать, так и не превзошла ее по красоте- даже с лучшей косметикой и лучшими нарядами. Крестная сестра наследовала от Крестного стать, благородство в породе, но мать не смогла ей передать красоту в той мере и степени, которой обладала. И я смотрел и думал, что секрет не в том, что такой подходящий выбран ракурс, а все из-за того, что даже фото не может передать всей красоты, которая заряжает все окружающее пространство- через время, продолжая эпатировать, удивлять, «кружить голову» и впечатлять.

1983 год.

Мама: Когда мой начальник, по обыкновению, вышел на работу, его не сразу приметили. Рабочее пространство для отдыха сотрудников было отгорожено от входа двумя шкафами, где стоял старый кожаный диван, и непонятно, сколько времени было с начала дня, потому что «чаи без конца гоняли» в рабочее время, что-то поделаем, туда кто-то уйдет, посидит и газетку почитает. Женщины работали, возрастом далеко за 60, я их бабушками считала. На работу приходили всего пару раз в неделю, чтобы отметиться и пройтись, чтобы проехаться- развеяться, приходили на работу, чтобы «выгулять платья», а не от нужды. Каждой можно было давать уникальные характеристики- до того были яркие типажи. Одна стирала целлофановые пакеты, тогда их не было в обороте, были в большом дефиците, она их сшивала аккуратно нитками. Кружевное платье у нее было с прорехами. Другая напарница- которая дама была статная и обеспеченная, приходила во всех своих брюликах и демонстративно задирала ей платье, говоря, вот вместо того, чтобы каждый день газетки свежие покупать и пакеты латать, лучше бы платье себе зашила. «Статная» постоянно хвастала, что ей на маленькую ручку перчаточки шил сразу после войны мастер по заказу. На ее голове от старости почти не было волос, она была как одуванчик со сдутой шевелюрой, короткая стрижка, все ходила в туалет руки макать в воду, чтобы придать объем, когда они распушивались. Каждый сотрудник был со своими какими-то темами и фишками, уникум. Взрослые дамы приходили в дорогих шубах, надев все украшения. Мы, молодежь, которые еще не видели начальника, так как были устроены во время его отпуска, за этим шкафом сидели и «балдели». Я вяжу, и слышу, что зашел начальник, и тут у меня спала петля, и я не могу остановиться, и я с этой петлей вожусь, я что-то вязала тебе, или себе, а так поставили шкаф, чтобы не пройти свободно между ними, и он в этом проеме стоит, и он смотрит и указывает на меня и спрашивает: «А это кто?». А девчонки говорят, и он одной говорит, той старшей, которая «перчаточки», «ручки маленькие»: «Ольга, это что такое?!». Та стала отмазывать: «Она не расслышала». Стала меня выгораживать: «Она не посмотрела на часы». А он посмотрел, и тогда разозлился. Но потом он меня зауважал. Когда мы уже уезжали по распределению, он с грустью сказал: «Как я мечтаю, чтобы Она развелась с мужем». Ему сразу девчонки: «Вы что? Как можно так!». Он сказал: «А что?! У них счастливая семья. А так, если разойдутся, тоже будут счастливые люди, еще будет даже две счастливые семьи». Мне было 25, а ему было сорок, на 15 лет старше. «У меня любовница такого возраста, как Она», и когда я вязала, ты у бабушки был. Он меня отпускал, давал мне отгулы с условием: «Только привези мне сала и икры заморской/ кабачковой». Я отрабатывала машинкой задание «кто сошьет?», и мне привозил кто-то на Запорожце с академии рулон какой-то ткани для того, чтобы сшить какие-то шторы. Я шила на этой машиночке ручной, где крутила одной рукой, не ножная, а ручная, самая простецкая машинка, которая только строку делала, с той целью, что мне дадут отгулы. И когда уже приезжали забирать, он мне уже говорил: «Интересно, что я тебе за это дал? Я тебе давал за это 3 дня, и это я такой бессовестный, и ты вручную делала? Тогда давай еще один день, четвертый». И я могла прихватить выходные, чтобы с целую недельку побыть на Украине, где у Отца были каникулы, и это шло в плюс, или я сама приезжала. Он всегда говорил: «Что-то у нас глазки потускнели. За ребенком соскучилась? Хочешь поехать? Ну, пиши заявление. На отгулы. Бери билет». Я зарплату получала 99 рублей, а билет в купе стоит 15 рублей, и я быстренько на вокзал. Уже под выходные с отцом прибегаю, где тут же рядом, с Белорусским вокзалом, предварительная касса, куда прибегаю, чтобы взять билет. Я стояла перед кассой, меня спрашивают, а Отец всегда в стороне оставался: «Вам на когда можно? На сегодня на вечер. Верхняя полка». Лишь бы только ехать, я брала туда билеты и наперед обратно. Везу икру «заморскую» конечно, ему. Потом я помню, как еду уже в поезде, и вяжу какое-нибудь изделие. Кто-то достал мне нитки ковровые для вязания ковров, бежевые и белые, которых было не достать. Я придумала себе костюм модельный на белом коричневое, а на коричневом белый рисунок, и он, как говорят, проявляется. И в дороге я постоянно вязала этот костюм, когда ехала. Его закончила к 7 ноября, потому что мы должны были с друзьями встречаться после парада. Мужья пошли на парад, и мы должны были, жены договорились, две семьи, товарищ был из обл. центра, работал в «Красной звезде», что будем отмечать праздник вместе, они снимали квартиру, а мы в общежитии жили, когда все земляки. Чтобы встречать с ними праздник октября я готовила утку с яблоками в общежитии, где не было духовки, на сковородке делала, переворачивала, и перевернула так, что нечаянно на себя перевернула жир, просто налила кипящим жиром с утки, и у меня такой ожог на руке был, что непередаваемый. Я чем-то его помазала, не помню, чем лечила, но я не завязывала бинтом или марлей. Я хорошо сделала, что ходила с открытой раной, слегка прикрою чем-нибудь, ничего не могла делать, мне не дали больничный, я ходила по лаборатории, где адъюнкты снимали показания, какие-то опыты делали, нужен был помощник, чтобы что-то записывал, ничего не могла делать. Когда отправляли на снятие показаний, сидела с адъюнктом, он переставлял приборы, задавал задачу машине, и он что-то посчитает, говорит мне, а я записываю данные с этой здоровой рукой. И на октябрьские праздники пошли к друзьям, они снимали квартиру где-то за МАДИ, где был институт у остановки метро «Аэропорт». Я пошла туда с уткой в этом костюме, даже была черно-белая фотография. «Ты сама связала?» все удивились, а начальник сказал, что готов мне руки целовать, когда я пришла в столовую в этом костюме. «Смотрите, Она в костюме новом. Знаю, Она на работе вяжет». Ему: «Нет, она не на работе. Нет, она случайно». А он: «Да я готов ей руки целовать!». Те воскликнули. А он: «А что?! В этих вещах еще заметно тепло ее рук. Я даже завидую ее мужу». Каждый день до обеда мы практически не работали, очень лояльно к нам относился начальник. Все приходили на работу кто когда, кто на 8 или 8.30, приезжали, мы, дамы, красились. В 9.00 он приезжал: «Вы уже подкрасились? Можно начинать? Уже все кафедры приступили к работе». Потом все дружно шли в буфет на центральный вход, где при входе указано название учебного заведения, и мы шли туда, после 9 часов утра «попить водички». Мы приходили туда, пили водичку, покупали себе конфетки, были типа «Мишка на севере», «Карокум» продавались недешево, но поштучно. Цену высчитывали не то, что по коммерческой цене, а продавали, как в буфете. Мы попивали водичку типа «Ситро», «Байкал», и все натуральное. Потом шли в часов 10 на работу, возвращаясь на кафедру, где-то часик могли и поработать. Потом в 12 был обед у курсантов - большая перемена, которая считалась обедом, и все о голодные бегали покушать в столовую, и все такие мужние жены, которые работали в академии, старались порадовать и угодить, покормить мужей, чтобы не стояли в очереди. Офицерские жены и я, и все шли, занимали очередь, потому что практически было несколько человек, выбирали своим мужьями, и шли с подносиками, ставили на стол, не успели поставить, все было рассчитано по времени, и они уже прибегали, у меня обеда уже не должно было быть, поели и разошлись, а там очередина была такая, что некоторым и обеда не хватало, можно было в буфете купить сосиски, которых не было в столовой. До сих пор помню вкус этих натуральных сосисок, и там уже шли все скупившиеся, когда поели мужья, все довольные шли на занятия, а мы шли, как бы на работу, и только наши начальники шли кушать. Это были такое природные неписаные законы, но, вместе с тем, это и раздражало их, что их подчиненные кормили мужей, а они, выше по положению и статусу, потом стояли в очереди и им может не достаться. Они с нами шли, в зависимости от их занятости, а потом у нас обед по расписанию, а не по загруженности, и у нас же обед, и мы официально выходили, нарядились, и идем себе и куда-нибудь поедем на рынок в обед купить моченых яблок, чеснока моченого, уже после обеда, где военторг был рядом с академией, час гуляли, возвращаемся, только часок поработали, только начали работать, у меня сегодня институт, тут никто не был против, каждый собирал манатки, и ехал по своим делам, на маршрутку. Я умудрились пойти на курсы кройки и шитья в Дом офицеров, что на парк выходил. Я два раза в неделю ходила туда тоже с работы, я уходила, как бы никто меня не держал, и как-то там все это было, и на этих курсах я научилась только шить. Преподавательница работала в театре костюмером, и подрабатывала, здесь хорошие азы давала, и у нее хорошая школа была, потому что она могла чему-то нас научить, и она учила нас. Естественно, на курсы приходили самые разные люди, и были те, которым далеко за 60, и только пытались научиться шить, и она их учила. Помню одна женщина говорила: «Научите меня выкройку для наволочки сделать». А она: «Это же элементарно, не надо никакой выкройки, какой у вас лоскут есть, такую и делайте!». Я только гол там проучилась, потому что я уезжала. Потом там была выставка, и я участвовала в выставке, где по индивидуальному плану я шила кофту. Они шили по заданию. А я говорила: «Кофту буду шить, какую я хочу!». Они говорят юбку шить по заданию. А я свою юбку по выкройкам, и я сшила свой костюм, я сама его дизайн придумала. И преподавательница говорила: «Вот кто-кто у нас будет шить, так это Она!». И я действительно на этой выставке, где как-то выставляли свои образцы и победила.

Один раз Отец с Мамой приезжали в Ленинград перед отъездом на Юг по переводу к новому месту службы, и он ее внезапно бросил. Она попросила, чтобы ей помогли деньгами, чтобы добраться в Москву, а тут он появляется, как ни в чем не бывало, улыбается, и Отец так первый раз в жизни так бросил Маму, а потом вернулся, как ни в чем не бывало, даже в разговорах не возвращаясь к этой теме. И это был «первый звоночек» в их отношениях, который должен был Маму насторожить. Я несколько раз ему прямо говорил, напоминая, вы же с мамой приезжали сюда, настаивая на этом эпизоде, про который он ничего не хотел говорить, равно тому, что он ничего не хотел об этом вспоминать, и это, может, натолкнет его на то, что он испытает сожаление о своем поведении, о своем неподобающем поведении, или это есть мой блеф, мой козырь, та карта, о существовании которой я ему посылаю неоднозначные сигналы, а он должен блефовать, не выдать себя, и не показать, как он обеспокоен тем, что я ему даю знать, что я знаю, и чего стоит опасаться. И это и есть важная вещь, когда мы хотим манипулировать людьми, когда мы хотим добиться более -менее значимого эффекта, мы злоупотребляем тем, что мы показываем, что нам известны и знакомы все ходы и выходы, и вместо того, чтобы прямо об этом говорить, мы говорим загадками, рассчитывая на недосказанность, рассчитывая на эффект, рассчитывая, что поймут именно наш месседж, именно наше послание, когда и так все ясно, и все явствует из обстановки. И я думаю, что в каких-то вещах я и сам могу его натолкнуть на мысль, и помогу разобраться. То ли Мама на кого-то отвлеклась и посмотрела, а отец неправильно воспринял ситуацию, мгновенно расценил это как повод для обиды и решил «проучить» или «отомстить», или, как говорит Жена «наказать». То ли был ревнив в быту, что он мог «приревновать и к столбу» из-за того, что померещилось. Реакция такая непредсказуемая, ни с сего, ни с того. Говорит одно, делает другое, а пятое на уме. Как в этот раз, когда он ее бросил на вокзале, оставив без денег. Был урок потом на всю жизнь, чтобы всегда при себе были карманные деньги. Оставшись на вокзале не знает, куда деться, куда мыкнуться. Почти физически было больно, без денег себя чувствовать, до такой степени неуютно и дискомфортно. Морально тяжело. Обокрали душу. «Сижу на вокзале, Питера не знаю, не знаю куда дальше идти и куда деться, сижу, оно повеялось. 25 лет было тогда, когда переезжали На Юг, прошу денег у незнакомых ребят. Жалкое выражение лица, сама нормальный человек, ни алкашка, ни девушка легкого поведения. Говорю: «дайте адрес, я вам перешлю обратно». Смотрю по глазам, кто посмотрит. Билеты были недорогие до Москвы, пусть 10-25 рублей. Все смотрят с непониманием, снисхождением. Стыд от этого своего состояния души, которое было. Навеялось, потом приходит, не успела я вернуться, я сижу, жду поезда. Мы просидели в Питере на Московском вокзале, узнали, где можно переночевать в комнате отдыха. «Оно пошло» искать комнату отдыха. Там переночевали, когда возвращаться в Москву, жить надо дальше». Я был у Бабушки в это время, после того, как она меня забрала с Дедом с перрона на станции дизеля. Strangers no more.

Когда родители вылетали на Юг из аэропорта Москвы, было градусов 18-15, ночью был сильный «колотун». Был сильный перепад температуры, когда уже приземлились, в местном аэропорту было 40 градусов, и все мамины каблуки обуви погружались в асфальт, был след дырок из-под каблуков оставался после мамы. В Москве предупреждали о пути следования в сам гарнизон из аэропорта: «Вам будут предлагать такси, но вы на это предложение не кидайтесь, автобусом доедете до центрального автовокзала, там будут «Икарусы»». Когда приехали в центр, сели на автобус «Икарус», который несся, развивая скорость, наверное, 180 км/ч. Он просто летел по дороге, по бокам горы- было неимоверно красиво, но стояла и неимоверная жара, «нет спасения», как говорила Бабушка. Свободных мест не было в автобусе, характерной особенностью было, что водитель всегда для стоящих в проходе выдавал досточки, которые были по размеру прохода, чтобы сидели на них, как на дополнительных местах в театре, когда заканчиваются проданные места. Мама ехала у окошка, и все наблюдала, а гарнизон еще был далеко-далеко. Ей могли уступить место, которое было лучше, чем у нее. Местные говорили, что городок совсем близко: «если ты хочешь, то близко». Жара была сильная, местные себе изобретательно делали, как было принято не на футболках, а на белоснежных ХБ-шных рубашках, расстёгнутых до середины груди, по самые пуговицы до пупа, большой носовой платок, сложенный в хусточку, наискосок, закладывать за воротник, чтобы не потеть, пачкая, рубашку.

Когда Мама приехала с Отцом на место и сидит на КПП, старом домике, лачуге в форме курника, не больше по размеру, чем самый настоящий курник, когда Отец пошел представляться командованию, была сумасшедшая жара. Мама была в Цебо- шлепках, рыжих, темно-коричневых, с закрытым носком, без пятки, моднявых, еще со свадьбы. Тут на КПП проходит Инженер: «О, а че ты делаешь?!», и он забрал нас к себе. Мы пришли к ним, оставили все матрасы-пожитки на полу, и они пригласили: «Давай за стол!». Нас угостили, дали поесть, Мама впервые познакомилась с западной украинской кухней. В банках у них была домашняя колбаса, какая-то тушенка. Западная Украина отличается разнообразием кухни и страв. Они сами были с Западной Украины, в школе их не любили, они выделялись, были побогаче, и так вся семья были «сами по себе». Инженер не хотел, чтобы жена шла на работу, держал взаперти, ревновал «не хочу, чтобы ты шла». Но потом, все же, она пошла работать бухгалтером. Когда на выпуске академии Мама предложила жене Инженера: «Раз едем туда, в одно место, то давай познакомимся!», та высокомерно ей ответила: «А зачем нам знакомиться? Приедем туда, и будет возможность познакомиться». Они приехали на место раньше нас на машине, старом «москвиче». Родители с ними так и стали общаться по старой памяти, по академии. И Мама с женой Инженера все время продолжала соревнование: «кто что умеет делать лучше по хозяйству».

И еще даже ночи не переночевали, как Отцу должны были дать комнату в квартире, в третьем доме, как и идти к клубу и садику.
Там живет несколько человек, прапорщики с семьями. Была жара не то, что неимоверная жара, но непривычная, от акклиматизации маме было плохо, о том, чтобы просто покушать даже и речи не шло, вспоминать не хочется. Родители пошли на рынок, купили кавунов -арбузов и винограда, как поели, сразу аппетит пропал. Стоит жарища, Мама поднимается, голова кружится, и папе еще надо на работу идти. Отец намочит маме простынь, пока Мама лежит и не встает, сам уходит. Там еще, ко всему прочему, были общая ванная и туалет. Оттого, что приехали в такую дичь, где у тебя нет ни отдельной комнаты, и ничего нет, личное пространство ограничено, что даже маленькая московская комната в общежитии, где от недостаточного пространства даже тазы, в которых купали малышей, вывешивали в общий коридор, показалась раем. Нас сослуживцы не очень-то любили, на приехавших после академии думали, что москвичи. Все думали на маму, что она москвичка крутая, с заряженными папой с мамой, потому что Мама хорошо и добротно и со вкусом одевалась, вслед маме говорили «мода, мода». Меня в школе тоже называли «модник», потому что у меня были жёлтые шорты. Отец сходит на работу, и вернется. Первые дни пока втянется, командование давало возможность обустроить быт и побыть с семьей.

Отец приходит и говорит: «Здесь есть земляки, я с ними служил». Мы тогда пошли к ним, сначала, где их дом был напротив нашего дома, только напротив первого подъезда, от дорожки. Мы пришли к ним в гости пообщаться, посидели с ними, они нас радушно приняли. Они раньше приехали, и уже год здесь успели прослужить после выпуска. Тетя Ира очень доброжелательно нас встретила, такая хозяйственная, могла придумать еду «из ничего». «Это можно «закрыть»- знаток и эксперт по кухне, всегда очень много и быстро готовила. Мама у нее впервые попробовала котлеты, котлеты по ее рецепту были очень сочные, и пока разговаривала, параллельно с ними возилась, они уже были готовы и предложены на столе. Тетя Ира была хозяйка- мастерица, чтобы всего было много наготовлено, она старалась все сделать по хозяйству и успеть к приходу мужа со службы. Дядя Саша тогда вообще не знал никакого хозяйства, во всем полагался на нее, она говорила: «Саша ничего не умеет, только на кухне все разбрасывать», тогда как он часто собирался на рыбалку. Я в детстве после посещения клуба, где выступал оркестр, говорил, что хотел быть звездочётом или дирижером, а если не получится, то начальником, как дядя Саша. Я помню, как меня так впечатлила работа режиссера, что я несколько дне подряд махал карандашом или ручкой, изображавшими дирижерскую палочку. Когда ездили на реку рыбачить в качестве развлечения, Отец один раз поехал на рыбу, ничего не выудил, то Отцу дали, в качестве «компенсации морального вреда» здоровенного сома.

Тетя Ира тянула на себе двоих детей- Брюн и Блонду, ей было нелегко. Дядя Саша постоянно был в командировках там, куда офицерские жены ездили туда торговать вышедшими из моды вещами, ношеную одежду, маленькую одежду, не подходящую по размеру, и по фасону, и где можно было купить шпроты. Мама продавала свои вязаные вещи, когда нужно было деньги собрать на вязальную машинку, на швейную машинку, а Отец не захотел деньги на нее давать, и тогда Мама гордо, и с исполненным чувством собственного достоинства, сказала: «Заработаю сама». Детям вязала в городке, но там было так, что с мамой плохо обошлись, и не рассчитались, не заплатили денег или не дали, сколько захотела. Мама сказала, что не будет больше вязать для кого-то на заказ.

Тетя Ира вообще никогда не сдавалась, никогда не думала о здоровье, если честно, для нее дети, готовка и закатки были главным содержанием ее жизни. Рано в 6 утра она бежит, и уже к 7 возвращается, с полными сумками наперевес, навьюченная, идет домой. Когда они еще тут, у нас во дворе двухэтажек жили, когда мы только приехали, на первом этаже, одно время Мама хотела, чтобы тетя Ира меня смотрела –доглядала. Но как маме только работу дали, она уже в садике работала, Тетя Ира захотела маме помочь с трудоустройством, сама работала в пионерской комнате, первый дом от дороги по ходу к пятиэтажке. Потом чуть ли не Маме предложила, а там были трудные подростки, всех их нужно было занимать и воспитывать, Маме показалось, что непонятно, как и кем, из каких фондов оплачивалось, то ли на добровольных началах, то ли через политотдел, поэтому из-за неясности Мама не захотела связываться. Потом Маме сразу место предложили в школе, в библиотеке. Маму взяли на работу, но из-за недостачи книг был конфликт по работе с авторитарной директором школы.

Старожилы из воинской части Отца вскладчину купили гараж, и один из них его сдал по договорённости папе, передав ключи. Отец на тот момент был заместителем начальника отдела в воинском звании капитана. Отец тогда был не последний человек в части, не рядовой. Когда родители приехали к тому гаражу, Отец не знал, как его занять, там не было подходящих ключей, он не был закрыт, на воротах просто висел замок для создания видимости. Когда стали ставить машину в гараж, поставили свои замки. Вдруг один из них, прапорщик или офицер, запротестовал: «Этой мой гараж, выселяйся!». У Отца, как всегда, сразу, как и раньше в Москве, когда думал, что нас выселят из комнаты в общежитии, от сложной ситуации, была паника,. Кто был сильнее, нажимал на него, а Отец без сопротивления, избегая конфликта, «лапки поднял». Отец расстроился: «Где машину ставить?». Ему сказали, не разобравшись в ситуации, без договоренностей и выяснения между собой, не согласовав позицию, а Отец, от неуверенности, весь в растрепанных чувствах, что его уличили в нечестном поступке, будто он самовольно занял гараж, был готов сразу уступить. Мама видит, что, как всегда, Отец нос повесил, надо что-то предпринимать, в обед пошла к командиру, и говорит: «Вы знаете, мне так неприятно, что считают, что мой муж самовольно захватил гараж, а он не захватывал, ему же разрешили. А сейчас говорят, чтобы он освободил». Он говорит матюком: «Как они меня достали! Говорят, что «решают вопросы» и договариваются, а потом, как только проблемы начинаются, так сразу бегут к командиру. То гаражи не поделят, то жен не поделят. Какие там жены! Один офицер катался, разъезжал по командировкам, и завел на стороне вторую семью в командировке». Потом сюда приехала женщина, когда он сказал, где живет. Пока его «первая» законная жена поехала в отпуск и возвращается домой, дверь открывает ключом, когда муж сам отсутствовал, будучи в командировке, видит, что там сидит другая женщина: «А ты че здесь делаешь?». Первая: «Я его жена. А ты кто?». Другая: «Я тоже сюда приехала». Она приехала, привезла с собой дорогущую мебель, и «первая» жена сиротливо, как бедная родственница, «в растрепанных чувствах» сидит на стуле, потому что другого места нет. Для командира эти ситуации стали дополнительной общественной нагрузкой. Стал воспитывать молодых офицеров: «Вы что себе позволяете? Молодые, совсем юные офицеры!». О времена, о нравы! Как отцу приписали с гаражом, вызывал командование подразделения, перезвонил при маме, отдав указания: «Разберитесь со своими!». Потом эти начали что-то возбухать и оправдываться, а Отец от безволия боится участвовать в таких мероприятиях, баталиях, ему неприятно было выяснять, и он не стал разговаривать и доказывать свою правоту. Те военные были старожилами, которые по 20-30 лет там прожили, у них там были наработки, и они дали нам место под гараж в ангарчике в форме бочки. Уже в этом новом месте мы ставили машину. Я помню, что там была опаленная книжка, которую я спас от огня, как что-то ценное, потому что книга-это свет знаний, что воспитало во мне бережное отношение. Обгоревшая историческая книга была про Ермака, тогда у меня так и хранилась в гараже, в дом я не забрал ее.

Чай у нас в военном городке могли запросто вылить в окно. Проходишь следующий за нашим двором ряд домой, как к клубу идти, и дикари шандарахнут, выбросят что-то прохожему из окна под ноги, полетел жмых спитого заварного чая прямо перед глазами.


Танцы были в клубе, Мама считала их дурацкими и неинтересными, и там не было для нее ничего стоящего и достойного внимания. Во-первых, Мама не могла меня оставить одного из-за чувства ответственности. В основном туда бегали ветреные молодые девушки, жены офицеров, за неимением других развлечений, или находили в этом какую-то возможность флирта и развеяться от скуки, находя в этом спасение.

С открытыми руками нельзя были выходить в город, когда идешь в город, невоспитанный подросток бежит рядом, щипает. Подростки там одни и те же гуляли напротив школы, по направлению к рынку, проверяли реакцию женщин таким образом. Если женщина никак не реагирует, то можно себя дерзче проявить. Когда говорили, что по соображениям безопасности не надо ехать в райцентр, воодушевленная «иммунитетом», Мама уже не боялась, когда ехала со мной говорила: «Мне не страшно, я же с ребёнком еду гулять, кто меня тронет?!».

В райцентре меня всегда удивлял цирк с его бесстрашными мотоциклистами, устраивавшими гонки по вертикали. Отважные, мужественные люди, летавшие с пронзительным звуком жужжащих шмелей и ос на большой скорости. Не сколько помню все остальные балаганы циркачей- как это зрелище. Смотришь сверху вниз, как будто в калейдоскоп, перевернутый вниз дном, а там человек, движение, и шум мотора.

Чтобы проехать и провезти икру безопасно, нужно было проделать несколько непростых манипуляций. Местные продавали на рынке икру, и ловили постоянно фарцовщиков, и тогда на рынке, когда приезжаешь и покупаешь икру, даже не успев отъехать на этой машине, тебя сразу ловят, и опять отвозят на рынок, такой был лохотрон подстроенный. Офицеры в основном занимались покупкой, ехали на 2-3 машинах, одни покупали, как только отъезжали, перекладывали в другую машину, которая еще «не светилась» на рынке, на ней отъезжали дальше. Хорошо, что тогда мобильных не было, не было возможности отслеживать, и они привозили благополучно сюда, в гарнизон, если рано удавалось, то днем, то могли и поздно вечером привезти.

Ноябрь 1983 года.

Мама в сентябре устроилась на работу, поэтому за мной поехала в Украину, чтобы забрать меня и привезти к 7 ноября, чтобы вместе встречать праздник и пойти на демонстрацию. Мама помнит, что ехала без билета, взяли на поезд со сложностями, потому что билетов в кассах не было. И Мама поехала с узловой станции со мной, вдоль поезда бежала со мной на руках, когда проводники не дали четкого отказа, запрыгнув на ходу в поезд, без вещей. Дед успел закинуть только одну сумку, потому что не брали. Женщина проводник не сказала «ни да, ни нет», и Мама расценила это молчание и выжидание, как «знак согласия», разрешение, что та просто «закрыла глаза», раз не реагирует. Поэтому Мама решила действовать без промедления, не теряя драгоценного времени, сесть в поезд, который уже тронулся. Проводница сказала: «Я только из-за того тебя впустила, что, когда ты гуляла по перрону, видела, что у тебя такой по возрасту ребёнок, как и у меня. Меня только это заставило сжалиться, смилостивиться». Мама увидела на кондукторском месте над полкой, прикрепленную фотографию одного со мной возраста маленького ребёнка. Когда ехала Мама на сидении, все думала, что время все идет, уже вечер, скоро ночь, и места нет, и не предвидится. Мама расплакалась в купе проводников, что едет на Юг в такой неустроенности, нет никаких вещей, а я маленький. Маме еще пришлось лежать в больнице в таком состоянии здоровья, Бабушка ее отговаривая от поездки, все говорила: «Куди ти пiсля больницi». Мама: «Саша мене жде, всi праздники, всi вмiстi зутсрiнемося». Как потом оказалось, что в купе были ребята -мужики, и когда она рыдала, в этот момент проводник мужик подошел ее успокоить, говорит: «Чего ты плачешь? Подумаешь, какие могут быть вещи, нужные ребёнку?». Мама дерзко, с вызовом, говорит: «Даже горшка нет, когда на ходу в поезд садилась, дед успел лишь одну сумку закинуть. Элементарного - горшка нет. Что, ты мне будешь так руки держать?!». Он говорит, сложив ладони жменями: «А если надо, так и подержу». В тот момент, когда мы отъехали, уже на следующей узловой станции, заходит начальник поезда и говорит проводникам, указывая на Маму: «А она что здесь делает?». Проводница говорит: «Она самовольно села». Он говорит: «У нее билета нет, я ее помню, как она садилась. Я запомнил ее внешность. Высадить на первой же станции!». Можете представить, половины вещей у Мамы нет, она с ребенком, а потом еще и на незнакомой станции высадят, посреди поля, у мамы началась паника, она плачет, и не знает, что делать, а проводница тут же говорит проводнику –мужику: «Ну, раз ты обещал ее взять с тобой, вот и бери, кому это надо, за ней будут следить до высадки, и меня «пасти» будут!». Он ехал в соседнем вагоне и сказал: «Пойдем ко мне». Мама от стресса вообще не понимает, о чем речь идет, идет следуя за ним, в его купе, в соседний вагон, со стороны туалета зашли в третье купе с краю. А там еще один парень, он что-то ему на их языке сказал, и тот вышел, и проводник говорит маме: «Размещайся». На мне было коричневое болоневое пальтишко. Мама размещает меня на нижней полке, и до конца непонятно, где размещается сама. Тот ушел, или нет, совсем не ясно, когда они что-то на своем языке поговорили. Когда сначала Мама была спокойна, потом настойчиво спрашивала, куда же подевался тот, другой, попутчик не ответил. У мамы стала нарастать тревога – видно, когда они переговорили между собой, так было договорено между ними, что тот не приходит, и не приходит до самой ночи. Мама беспокоится и спрашивает, страхуя себя от неожиданности: «Где твой (ваш) друг?». Того парня нет, через какое-то время он возвращается, и деловито, по -хозяйски, собирается ложиться спать, а Мама, находясь в пикантной и щекотливой ситуации, предлагает им занимаемое ей место: «Давайте вы вдвоем ляжете на полке. Давайте вы внизу ляжете». Тогда один из них говорит: «Мужчине не положено с мужчиной спать». Мужчины снова вышли, переговорили между собой, и один уходит в ресторан, потом приносит конфеты и шампанское, типа, приглашает Маму за стол, и Мама уже «освободилась», уложив меня спать. Мама думает, что если начнёт пить, или о чем-то говорить, то она, принимая знаки внимания и ухаживания, создаст этим какое-то основание ему и повод приставать, поэтому мама напрочь отказывается, чтобы не подвергать себя угрозе и посягательствам. Она абсолютно не приукрашивает события. Мужики там что-то выпили в вагоне-ресторане, может и «для храбрости», а теперь тот настойчиво не хочет уходить, потому что его «законное место», а Мама ложится, все укладывается, и ей неуютно, и расслабиться не может, вся, как «на ножах». Один из них полез наверх, а второму негде разместиться, и мама снова говорит: «Давайте вам уступлю место». Мама сидит, зажатая, как на иголках, а я сплю, раскинувшись по всему месту. Мама сидит на нервяке, и думает, что же делать, быстрее бы утро, и думает, как дальше ехать. Мама думает спать, и как начинает укладываться вниз, все никак лечь «безопасно» не может, если ложится, то к нему лицом, и не знает, как лучше, повернуться спиной тоже неприятно, чтобы ему не было соблазна и искушения. Тогда Мама у меня в ногах примостилась, а он лег на полу. Мама старается сгладить его дискомфорт, у другого с верхней полки попросила одеяло, поскольку они ехали в купе СВ с односторонними сидениями, там есть верхняя полка. Когда начали стелиться, тот с верхней полки кинул ему одеяло, и мама свое одеяло отдает, а он наотрез у нас отказался брать, дескать: «Ребёнок и мать святое дело, я не могу у ребёнка забрать». Мама уговаривает: «Он укрыт и одет». А он наотрез не хочет брать, но среди ночи стал сильно кашлять, его просто рвало. Там просто сифонило внизу от сквозняков, он моментально простудился.

Он все время расспрашивал, куда едем, а мама говорит: «К мужу моему», и он, проверяя, спрашивал: «В гарнизон едешь? А ты мужу расскажешь, что ты в такую ситуацию попала, что ехала с двумя мужчинами в одном купе, не отказалась от поездки?». Она: «Расскажу, я пошла на это, я же делала во имя ребенка». И тем самым меня сохраняла, это не давало им «никаких надежд». Наутро маме выходить, потому что проводник говорила ему, на ночь глядя: «Забирай ее, а на утро я ей место найду». Мама думает, что возьмет меня и аккуратно перенесет в другое купе, и в этот момент, когда мама меня собирает, я ребёнок ручкой тянусь, держусь, «гарненький» (мама «очень эгоистка», Маме из чужих детей никто не нравился, только своими детьми восхищалась), закладываю ручку в дверь, когда она открывается, и дверь сразу закрывается, прищемив мне пальчик. Я неимоверно кричу, и в тот момент проходит проводница: «Ой, а что ты здесь делаешь», а Мама говорит: «Тут еду». А она: «Я помню тебя по узловой станции, как ты оказалась у меня в купе?». Она демонстративно делает вид, что об этом не знает, и мамин попутчик говорит: «Это мое купе. Я купил билет». «Мало, что ты купил билет. Ты едешь в государственном поезде». Он ей что-то сказал, и она говорит: «Я сейчас вызываю бригадира поезда, или штраф плати». Маме ничего не остается делать, как успокоить проводницу, уплатив стоимость билета 25 рублей. Она специально зашла в туалет, и шипя, говорит, так можно тихо: «Мне надо ехать, мне сейчас нужно к мужу», и Мама достаёт 10 рублей, и сует ей в карман, та сразу: «ава-ва», и рот закрыла, приняв мамины деньги. Мама взяла наши вещи, переходит в другой вагон, решила дать денег мужчине, который благородно уступил ей место, чтобы отблагодарить, который из-за меня всякого комфорта лишался, не просто по необходимости, или нужде, нормально не стал ехать, а по своей, доброй воле. «Что ты думаешь, я на тебе буду деньги зарабатывать!». Деньги брать не стал, и тогда Мама дает ему 10 рублей, и он категорично говорит: «Я их не возьму». Мама говорит: «Вы же мне уступили место», а он: «Нет, и нет. Если ты дашь мне, они все равно не нужны, я все равно их выброшу!» и демонстративно высунул их в форточку. «Тогда не надо»- говорит Мама. Мама переходит в соседний вагон, где проводница пообещала ее разместить, и говорит: «Место освобождается» и называет маме место на верхней полке. В том купе едет на верхней полке, женщина лет за 30 или за 20, и ее мать лет за 50 или за 40. У моей Мамы верхняя полка, мама только выписана после больницы, и не может меня поднять. Мама просит женщину уступить и поменяться местами. И та категорично говорит: «Чего это ради? Нет!». Мама говорит: «Я после операции, мне тяжело его даже в туалет поднять в таком возрасте, тем более я детского горшка с собой не взяла». И та категорично говорит: «Нет», и Мама, через силу, забирается со мной на верхнюю полку. Вот тебе мужчины, и вот тебе женщины, кто был более понимающим и участливым, у кого больше сердца. Один из них должен был рано утром выходить. Мама доехала на следующий вечер, но к 12 часам дня решила вновь пойти к ним, чтобы еще раз поблагодарить, но купе не открывают. Мама подождала, вновь постучала, говорит: «пришла поблагодарить». Когда открывают купе, а там девушка или две девушки, одна точно, там все ребята спокойно отдыхают, хорошо проводят время. Мама сказала: «Еще раз хотела поблагодарить, что дали возможность благополучно доехать с ребенком». Та проводница с такого же купе взяла с мамы полный билет, вот тебе и разные люди. В итоге Отец никак не отреагировал и спокойно воспринял, или ничего не помнит, или ничего не хочет вспоминать, как все интерпретирует по-своему, как будто он на другой планете жил. Вспоминал мне только про пальтишко, в котором я приехал, что оно было рыжим, или не знаю, какая его мотивация, на чем он фиксируется. Может, он все переоценивает и ему больно и досадно, оттого что себе мог придумать или нафантазировать от богатого воображения, или ему неприятно от ситуации, что Мама оказалась в чисто мужском окружении, даже если люди себя достойно и по-рыцарски вели, естественно, выгородить человек себя хочет или живет в плену своих подозрений.

Представляя себе эту сцену, как Мама добиралась со мной на Юг, я не могу отделаться от ощущения, что, представляя реальный риск и угрозу для нее, я вижу сцены из фильма «Жизнь Пи» про раненую ламу.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 15
Опубликовано: 19.11.2017 в 23:55
© Copyright: Алексей Сергиенко
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1