"Я тебя видел"


...Она -  заблудившаяся во времени француженка. Только богу ведомо, каким образом ее занесло в это время, страну. Если вам приходилось быть знакомым с такими женщинами, то, скорее всего, вы глубоко несчастны. Или вас просто не существует. Вы – мертвы…
1
Утреннее небо поразительно ясное. Воздух легкий и свежий, со странным металлическим привкусом: едва холодным, но все же приятным. Надо признать, сегодня внутри меня разыгралось какое-то парадоксальное предчувствие – осознание. Эти мысли вполне смогли бы остаться плодом личного восприятия окружающего мира, моей внутренней болезнью, порывами счастья или тоски, но все же мне бы хотелось обозначить их именно так.
Моя работа – контроль на кассе. Знаете, это даже не охранник, а что-то в духе: «взвесь продукты заново, код стерся», «прикати тележки» или «вызови охрану». Я стою впереди касс, у самого выхода и наблюдаю за людьми, их поведением, выполняю просьбы кассиров, принимаю жалобы. Время от времени поток людей унимается, и я могу краем глаза подсмотреть, что стряпает Джейми Оливер в своем шоу на громадных экранах плазменных телевизоров, которыми торгуют по соседству в универмаге. Отрывки футбольных матчей. Кадры из «National Geographic». Наступает обед. У меня есть ровно полчаса для того, чтобы съесть приготовленный утром бутерброд и запить его чаем. На это уходит не более десяти минут. Оставшееся время я сижу напротив места для курения и наблюдаю за такими же работниками супермаркета, улучивших пару минут для быстрого перекура и сплетен.
Все только и видят в кассовом контролере отшельника и молчуна, но на самом деле это не так. Бывает, во мне бурлит жажда общения, еще неразгаданной для меня самого близости и ради этой слабости, я готов пойти на самые необдуманные поступки. Только что понравившаяся женщина может увлечь меня с поглощающей силой, целиком завладеть сознанием.
- Чувствуешь запах? – говорит мне молоденькая продавщица рыбного отдела, переворачивая тушу семги. – Понюхай!
И протягивает свои пухлые пальчики, на которые намертво надеты два золотых кольца. Она улыбается так искренне, что я не обращаю внимания на другие ее провинциальные шутки, после которых она заходится наивным, но подкупающим смехом.
Вечером, в кровати, она ласкает свои гениталии и снова дает понюхать пальцы. Смеется. Подобные шутки вызывают у меня противоречивые чувства: хочется одновременно разделить радость второсортного юмора с его автором, или же, холодно промолчать, равнодушно хмыкнуть. Но я не люблю обижать людей. Пусть довольствуются своим исключительным правом на собственные предпочтения и вкусы. Кажется, единственное, что дает им жить в гармонии друг с другом, так это абсолютная вера в свою уникальность, непохожесть между собой и в то же время их одолевает ярое стремление к сплоченности, какому-то масштабному и грамотно организованному союзу, где господствует идея, сотканная из тысячи разных, но послушных умов. В конечном итоге, все мы предпочитаем следовать изведанной тропой, оставляя свои личные пометки на пути.
- Итак, ты живешь один, - рассуждает она вслух.
- Сегодня ко мне пришли.
- Я серьезно! – говорит она. – Ты живешь один, и, судя по состоянию квартиры, - она многозначительно окидывает взглядом обстановку. – Живешь один довольно долго. Тебе не скучно?
- Не понимаю о чем ты.
- Чем ты занимаешься? – и, по всей видимости, догадавшись об очевидном, по ее мнению, моем ответе, успевает исправиться. – Я имею в виду в свободное от работы время. Что ты делаешь?
Но она промахнулась. Я вовсе не собирался отвечать: «работаю в супермаркете» и при этом, довольно потянувшись, обрадоваться своему остроумию. Я ответил прямо, как есть.
- Просто живу.
В этот момент она отмахнулась от меня и направилась к шкафу с книгами.
- Ой, - воскликнула она, ударив в ладоши. – Вы только посмотрите!!
И равнодушно, словно чужого грудного ребенка двумя пальцами, взяла в руки одну из них, и со вздохом произнесла:
- Я раньше тоже много читала, а потом забросила!
Момент, когда человек берет в руки книгу, может объяснить многое. Стоит ему открыть ее, пролистнуть несколько страниц и все сразу становится ясно. В жизни я много раз ошибался, но знаю наверняка: если человек говорит, что раньше много читал, а сейчас забросил – он никогда толком не читал. И прикосновения к книге, первое знакомство с ней, все это так метко и справедливо ставит диагноз, что принять ошибочное мнение здесь практически невозможно. Я щепетилен в подобных мелочах.
- Ну, и почему же забросила, Марта?
Она пожала плечами и слегка нахмурилась.
- Некогда стало, - ответила она и двумя пальцами поставила грудного ребенка обратно.
Утром она принимала душ, и я слышал ее нескладное бормотание какой-то песни под шум воды. После завтрака, она принялась с усердием выглаживать мою рубашку, напевая все ту же песню. И вдруг я подумал, что не совсем уж и плоха эта женская затея – быть пригодной по хозяйству, но куда лучше иметь дело с хорошей шуткой, острым словцом и дурашливостью.
- Так ты меня проведешь!? – спросила она таким голосом, будто я был рожден специально для этой цели. За ночь она стала еще уверенней.
Стоя в дверном проеме, едва заметно колыхая упругими бедрами, она разглядывала меня презрительно-наивным взглядом. Ее миловидное деревенское лицо излучало проблески той сучьей натуры, которой мечтают обзавестись большинство разочарованных в любви женщин. Полагаю, это выражение лица стоило ей невероятных усилий. Сейчас она предпринимала отчаянные попытки выглядеть смело и дерзко, хотя по своей натуре, наверняка, была застенчивой и осторожной. Да. Не было и сомнений, что она была продуктом рабочего класса. Терпеливого, усердного и в меру упрямого. А красивая внешность здесь выступала в роли саркофага.
Марту перевели в другую смену, и я признал, что это к лучшему. Перед выходными она присылала шутливые сообщения и предлагала встретиться, но вскоре, бросив эту затею – искать встречи, она решительно предоставила мне одиночество. К слову, ее отличительной чертой, помимо наигранного самолюбования, было и решительное самопожертвование во имя людского мира, отношений между мужчиной и женщиной. И, как мне казалось, она обладала таинственным даром – ревновать в меру. Она отпустила меня, и больше мы не виделись, если не считать традиционные собрания работников супермаркета, которые я, со временем перестал посещать, даже под предлогом увольнения.
2
Друзей у меня, кажется, нет. Саид, в меру упитанный сириец, с густой и вьющейся шевелюрой и большими, вечно моргающими глазами, пожалуй, единственный человек, с кем мне легко общаться. При каждом новом знакомстве он считает не лишним упомянуть о том, что от арабского у него остались лишь имя да фамилия, и что никогда он не был мусульманином.
Саид любит пиво. Предпочитает темные сорта или эль, поэтому иногда мы позволяем себе заглянуть в ирландский паб и пропустить по два стакана. С финансами дела у него обстоят немного лучше, вот почему он с радостью вызывается меня угостить. Он ленив и сладкоречив. По воскресеньям выдерживает голодовку, чтобы с понедельника приступить к еде с новой силой, и считает это вполне разумным явлением, так как всякие ограничения облагораживают человека, настаивает он. Он фанатичен, и порой, в нем зажигалось, словно спичка, то бурное неистовство, когда дело касалось футбола, покера или женщин. К слову, с последними он не особо ладил, и каждый раз, когда разговор неминуемо переходил в это русло, демонстративно поеживался и фыркал своими пухлыми губами. К женщинам он питал особую неприязнь. По всей видимости, к своим тридцати пяти годам Саид не знал, каково бывает легко с ними, порою, все же сложно, но в целом – легко и свободно. Важно лишь соблюдать границы и обладать железной выдержкой, в меру острым языком и наигранной лаской. Конечно, это не убережет от периодических конфликтов, но значительно облегчит участь мужчины в заложенном самой природой противоборстве.
В среду Саид предложил посетить литературный вечер, проходящий еженедельно в одном из подвальных помещений центра города. На мой удивленный вопрос, с каких это пор он стал увлекаться поэзией или прозой, он небрежно бросил:
- А что еще делать?
И на восточный лад отмахнул воздух рукой.
Мы спустились по бетонной лестнице, ведущий в кишкообразное помещение, где встретили уныло восседавших в креслах людей. В самом конце помещения я разглядел крохотную сцену с барабанами и микрофоном. Было непристойно тихо, люди переговаривались между собой полушепотом. Свет был приглушен. Клубы дыма устилались под самым потолком, цепляясь за продолговатые тусклые лампы. Вскоре на сцену запрыгнул молодой человек в старомодной шляпе и начал читать. Во время выступления он слишком переигрывал, как мне показалось, и его тощие ноги, нервно подергивались. Молодой человек читал наизусть, крепко сжимал микрофон в правой руке, и только под конец чтения вытер пальцем пот со лба и спрыгнул со сцены, не дожидаясь вялых аплодисментов. Зритель особой активности не проявлял.
- Это Кшештовский, - прошипел Саид мне на ухо, живо ударяя в ладоши. – Неплохо пишет, старомодно. Но мне нравится.
- Он совсем мальчик, - ответил я, не переставая удивляться всему происходящему. Я не верил, что сейчас нахожусь в этом месте. – Саид, послушай, и давно ты сюда ходишь?
- Почти каждый раз. А что еще делать? Тебе нравится?
- Немного.
На сцену вышла взрослая женщина и прочитала коротенький рассказ о мастурбации и юной любви. От ее чтения веяло заплесневевшей похотью, невоплощенной фантазией и бог знает чем. Я отошел к бару за пивом.
- И мне прихвати, - попросил Саид уже громче. Я заметил, что после выступления Кшештовского, он слушал остальных с неподдельным безразличием.
Под конец мероприятия, во время которого выступило еще несколько поэтов и рассказчиков, на сцену вышел лысоватый мужчина лет сорока пяти с манерными повадками и начал скороговоркой читать о гомосексуалистах и их похождениях, романах и курьезных случаях. Рассказчиком он был превосходным, и, судя по оживлению сегодняшней публики во время его выступления, был подан как десерт. Все горячо захлопали. Из конца зала донесся радостный свист. Мужчина раскланялся, ехидно и самодовольно улыбнулся, и вскоре затерялся в шумном кольце людей, требовавших выпивки от уморившегося бармена. Единственного здесь человека, по-настоящему не скрывавшего своей неприязни к подобным мероприятиям.
На улице стемнело. Около подвала курило небольшое количество людей. Мы с Саидом направились к автобусной остановке, но вдруг он меня одернул:
- Послушай, ты, иди, - сказал он, оглядываясь на людей у входа. Я обратил внимание, что среди них был молодой поэт Кшештовский, и сейчас шляпа под светом уличного фонаря придавала ему уверенности, которой так не доставало на сцене. Он задиристо размахивал рукой, топал каблуком, выступая вперед, запрокидывал голову, смеясь, словно уже видел себя знаменитым поэтом. Я усмехнулся.
- Конечно, можешь остаться со мной, - продолжил Саид. – Но вряд ли тебе понравится…
- Ты прав, - ответил я. – Мне пора домой. И кстати, возьми за пиво, хватит угощать!
Я полез в карман.
- Отстань, - по-восточному замахал руками Саид.
Мы обнялись, и я побрел к остановке. Перед сном я долго раздумывал о вечере и пытался вспомнить, когда упустил внезапное влечение Саида к литературе и подобным мероприятиям, но так ничего и не припомнил. И так ли это важно? Но перед тем как сомкнуть глаза, с какой-то необъяснимой тревогой, я все же мгновенно уловил обрывки воспоминаний. Я отчетливо представил лицо друга – немного взволнованное, с едва проклевывавшейся злостью и томительной мукой бессилия. Утром я был уверен в его трагической беспомощности.
В субботу мы вновь оказались на вечере поэзии. Перед тем, как на сцену вышел первый поэт, мы распивали вино за круглым столом и Саид с удовольствием мне представил окружающих. Сегодня он был оптимистично настроен, улыбался и без конца поправлял непослушные волосы.
- Старуха, вон в том углу, - сказала Ольга, и все оглянулись. – Старуха в том углу – яркий пример писательской ненависти к таланту. Вы хорошенько взгляните на нее, - призвала она с замороженной насмешкой. – Взгляните на ее элегантную одежду, с каким выражения лица она здесь восседает и тянет трясущейся рукой кружку кофе к своим старым губам! Обратите внимание на ее надменный взгляд и те усилия, к которым она прибегает, чтобы находиться здесь, среди молодого и растущего, словно побег пшеницы, таланта! Ее тусклый взгляд, лишенный жизни!
- Она пишет скучные и, как ей одной кажется, умные книги, которые современная молодежь, опять-таки, по ее мнению, не может растолковать или вникнуть в подробности! Смешно! Кажется, она недавно презентовала книгу о каких-то островах, - обернувшись, сказал долговязый парень, читавший на прошлом вечере коротенькие стихотворения, не лишенные искорки таланта.
- Так что она тут делает? – шутливо спросил Саид и махнул официанту принести еще бутылку вина. Мы пили дешевое вино, но здесь его подавали так деловито и празднично, будто мы сидели в «Клозери де Лила» и принимали угощения от Метерлинка или Модильяни.
- Страдает он невнимания, - ответил знакомый голос и все тотчас обернулись. Пришел Кшештовский. На нем была новая шляпа, но уже современного покроя. Он представил друзей, примкнувших к его особе, как он выразился по-старомодному, совершенно случайно, перед самим вечером: молоденькую девушку с неаккуратной мальчишеской стрижкой и парня, коренастого, широкого в плечах и с удивительно ясными, голубыми глазами. Все трое тотчас уселись за стол. Я обратил внимание, на мгновенное замешательство Саида. Он пожирал взглядом девочку, которая, между прочим, вела себя крайне удивительно. В ее поведении, манерах, читавшихся с первых секунд знакомства, можно было вообразить все изящество довоенного Парижа. Она, словно была послана сюда, разузнать, как живет будущее поколение и ей от современной вульгарности и необразованности становилось дурно, но она мастерски держала себя в руках. На ней был беретик, вероятнее всего, купленный в стоковом магазине, и белоснежная блузка, выставляющая напоказ ее плоскую грудь.
- Я читал одну ее повесть, - нарушил повисшее молчание Кшештовский и подкурил сигарету. – Представьте, что Паланик переспал с Алексиевич и дочь их начала писать рассказы, внезапно осознавши, что она не имеет право не писать!
Все рассмеялись. Девушка с беретом на голове томно вздохнула и покривила тонкие, словно две алые нитки, губы. Принесли две бутылки вина в ведре со льдом.
- Поэзия – это насмешка над прозой, - сказал Кшештовский, когда разговор коснулся современных авторов. – Это комета! Мелодия души! Внезапный выстрел! Нечего и сравнивать…
Перед первым выступлением, зародился спор о политике, и коренастый парень с бородой и ясным взглядом, говоривший ничтожно мало на протяжении всего вечера, чем вызвал у меня особый интерес, высказался довольно вяло, но метко:
- Литература – это любимая женщина, а политика – грязная потаскуха. Думаете, я стану обсуждать, и тем более драться из-за грязной потаскухи?
Кшештовский одобрительно кивнул, и я заметил саркастический смешок на его губах. Со второго дня мне стало ясно, что он не любит чужих мнений, даже самых точных и верных. Он ревновал к публике. Саид захлопал ресницами и нервно поправил вьющийся локон. Все были достаточно пьяны, когда на сцену вышел первый поэт.
3
Сегодня работалось как никогда скучно. Меня томила мысль о тайной жизни друга, в которую я был посвящен случайным образом. Но этот факт оказался куда более ничтожным на фоне внезапного осознания своего светского и культурного бессилия. Оказывается, думал я, читать книги и переживать жизни их героев – это одно. Но куда более серьезным и занятным, оказалось, вращаться в среде тех молодых(!) людей, которые могли позволить себе так грубо, насмешливо и, стоит признать, со знанием дела обсуждать писателей, художников современности. Когда они успели повзрослеть? Наивно полагая, что проколотые уши, татуировки на теле и небрежный образ жизни может ясно охарактеризовать личность, я был совершенно обескуражен своему открытию и всякий раз ждал с нетерпением предстоящей поэтической тусовки. В первое время я чувствовал себя в этой среде несколько скованно, но потом, додумавшись, что попросту не представляю для них никакого интереса, смирился со своей участью – наблюдать.
Однажды ночью, я даже рассмеялся вслух, допустив сравнение, что на этих вечерах продолжаю работать – присмотр за людьми, кстати, весьма забавная штука.
Как правило, в свой обеденный перерыв, направляясь к служебному выходу, я пересекаю зал у витрин с фруктами. На это раз, не нарушая привычного маршрута, среди гор цитрусовых, я натолкнулся на миниатюрную фигуру, в знакомом берете. Мое сердце почему-то дрогнуло. Я собрался проскочить дальше, но что-то меня остановило, и я, застывши в полуметре от фигуры, вымолвил:
- Я тебя видел, - сказал я миниатюрной фигуре, которая тотчас развернулась и взглянула на меня растерянным взглядом.
- Правда? И где?
- На поэтическом вечере, - сказал я уверенно. – Да, это была ты.
Девушка улыбнулась.
- И я тебя вспомнила, - сказала она. – Ты ведь друг Саида?
- Верно! – обрадовался я ее памяти. Кажется, в тот вечер, ее интересовали только бокал вина и окружающая атмосфера поэтичности.
Почему-то я был так взволнован, что начал произносить разные глупости, и захотел поумничать, потому что ничего другого на ум мне не пришло. Все время она разглядывала мое лицо с каким-то сожалением и заботой, будто встретила старого знакомого, опустившегося на самое дно, и пытавшегося во что бы то ни стало, доказывать всем своим видом, что все в порядке, день не задался, с женой поругались, ребенок заболел.
- Сегодня не по-летнему прохладно, - вдруг остановила она меня.
- Осень на носу, - заметил я очевидно.
Краешки ее губ поднялись вверх. Глаза сверкнули.
- Может, выпьем горячего вина? – предложила она.
- Разве что вечером, после смены.
Я осмотрел свою рабочую форму, будто посылая намек, что работаю здесь, о чем она, естественно, уже давным-давно догадалась.
- Я никуда не спешу, - сказала она и попросила записать номер телефона.
Мы попрощались, и я провел остаток времени на работе в растерянном состоянии.
***
Мы сидели на кухне, и пили из больших стаканов теплое вино. Перед этим, она, словно кошка, осмотрелась в моей квартире, и признала ее уютной. Подошла к шкафу и взяла из средней полки книгу. Аккуратно открыла и понюхала страницы, прикрыв глаза.
- Куприн, - произнесла она мечтательно, будто сама себе.
Я замер в дверном проеме, глядя, как она, любуется книгой, и мое сердце наполнилось нестерпимой мукой по мечте.
- Тебе тоже нравится? – полюбопытствовал я осторожно и сладко.
Она промолчала, не открывая глаз. Мое сердце продолжало гонять по венам жгучие потоки тепла и билось при этом с неимоверной силой.
После второй бутылки вина, она рассказала о своем детстве, учебе. Чем увлекается и, что спонтанный секс – всего лишь развязка спутанных мыслей. Мы говорили о настолько разных вещах, порою удивительных и запрещенных даже в современном обществе, переключаясь совершенно внезапно на восхищение любимыми авторами. Я попросил не вдаваться в подробности поэзии, потому что мало смыслил в ней, и мне жуть как неудобно выглядеть глупым и неосведомленным. Зато я превосходно разбираюсь в Чехове, Фолкнере, Стейнбеке. Могу ответить шуткой в стиле Моэма или Мопассана.
- Какой же ты дурной, - сказала она весело и в ее слове «дурной», я не нашел ничего оскорбительного. – Будь собой.
Она поцеловала меня так нежно, и необычно, в кончик носа, что я задрожал от возбуждения. Мое лицо вдруг овеяло дыханием строгого и мрачного Лондона, и одновременно томного и утопающего в ленивой нежности, Парижа. Словно сбежавшая из страниц Мопассана кокетка, игриво клюнувшая меня губками, покраснев, выбежала из омнибуса, или же, гордая пуританка, стесняясь чувств, наградила скромным прикосновением губ.
- Je resterai? – сказала она.
- Это что?
- Ничего, - сказала она и стянула уставшими движениями с себя майку, обнажив грудь.
Утром, невзначай, за чашкой кофе, она рассказала, о любви Саида к Кшештовскому.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 63
Опубликовано: 07.11.2017 в 19:55
© Copyright: Виталий Семенов
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1