Люди нашего района


+18

Во что, деградируя, может превратиться человеческое существо? До каких пределов способен падать человек? Или может таких пределов нет, ибо падение нравственное – это погружение в бездну, у которой по определению нет дна.
А как маленькая прелестная крошка преобразуется в брюзгливую мерзкую старуху? И как робкий и нежный мальчик вырастает в садиста и убийцу? И во всём ли этом виновно одно время? Жизнь импровизирует и выкидывает карты. Надо только сыграть с ней честно, без подвоха.

Её долго называли Лидочкой. Да и было за что. Только ласкательная форма имени шла к этой очаровательно кукольной мордашки. Фигурка тоже – все пропорции и линии соблюдены. Не худышка, не пышка – словом, природа отдалась произведению своему со всем творческим порывом.
С мальчиками Лидочка начала встречаться в 14 лет, фактически её никто не опекал, не наставлял, не предостерегал. Она всё ещё была девочка с наивными глазками и поминутными хохотушками испускаемые колокольчатым голоском. Так и хотелось, глядя на эту прелесть сказать – девочка-припевочка, хотя петь она никогда не пела. В их роду это принято не было, даже в застолье. Да и насчёт слуха и голоса природа поскупилась в этот раз.
Возможно, её наивно-детская прелесть и повела по дороге, по которой с позором прошли многие – дорога никуда. Такая прелесть особо привораживает противоположный пол. Одним хочется испробовать свежий плод, другим сорвать в свою коллекцию редкой красоты цветок, третьим просто влюбиться до сумасшествия в настоящую принцессу.
Все эти мужские изыски Лидочка один за другим испробовала, однако ни разу ни сойдя с ума от любви, и испивая далеко не из чистого источника. Наконец, на последнем, влюблённом в неё по уши пареньке, её ровеснике, она остановилась. Причина была банальная: она ждала ребёнка.
Люди эти – и паренёк, которого звали Петя, и его мама Тоня, и она сама, и её бабушка Зина, с которой она жила, и которая вырастила её, жили в одном районе, на одной улице, через два дома друг от друга. Так и пошли они однажды все четверо в загс, неся вместе с документами справку от врача.
Лидочке с Петей обоим ещё не было и 17, до заветной цифры 18 далеко, и этот барьер надо было как-то преодолевать. Мама Тоня и бабушка Зина на прорыв пошли сами, однако ничего штурмовать им не пришлось: справка оказалась пропуском. Сидевшая секретарша правда, взглянув на документы и на справку, ехидно заявила: «С чем вас и поздравляю». После чего была назначена дата регистрации на будний день. Устраивать пышности ни у той, ни у другой стороны не было финансовых возможностей.
Через два месяца они расписались, скромненько посидели вчетвером вечерком у Пети дома, где теперь и должна была жить Лидочка, и после застолья молодые с удовольствием отбыли на супружеское ложе.
Новый дом, где теперь жила красотка, был большой, на четыре комнаты и кухню, со всеми удобствами, не то что маленький домишко бабушки с деревянным туалетом на улице. Молодые обрели свой эротический рай в самой дальней из комнат – спальне. Больше им целый год не желалось ничего. Их даже устраивали скромные пенсии больной мамы Тони, и бабушки Зины. Учёбу они забросили, работу не искали, а женщинам, глядя на умильно воркующую парочку даже в голову не приходило изменить этот утвердившийся статус. Да ещё, когда Лидочка родила Серёжку, появились детские – мелочь, но приятно.
Однако, необходимо упомянуть ещё о паре периферийных героев в нашем рассказе. Мама Лидочки, Аня, тоже в 17 лет родила дочурку, однако неведомо от кого. И однажды ночью просто сбежала, бросив трёхмесячного дитя своей мамочке. Поохав, поскрипев, баба Зина принялась, однако добросовестно исполнять второй раз роль мамы, хотя ещё работала. Пришлось нанимать няньку, потом дали садик, стало легче. Незаметно подошла школа, одновременно баба Зина вышла на пенсию – и кризис был преодолён. А дочка Аня позвонила лишь через год, обозначив свои координаты: она в столице, устроилась на работу. И всё, более вестей от неё не было никогда.
А Петин папа сгорел от водки ещё десять лет назад. Однако хозяин он был отменный, работяга, и великолепный дом построил собственными руками.
Мать Петра была женщиной вялой и характером и телом, болевшей постоянно, переходившей из одной больницы в другую, может из-за этого не вмешивавшаяся никогда в жизнь молодых.
Молодые супруги не надоедали друг другу – секс, юность, да и весёлый характер обоих делал своё дело. У них появились друзья, вместе с друзьями пришли гулянки, зачастую спонтанные, со случайной бутылочкой винца, а то и водочки. Часто в доме гремела музыка, взрывался смех – жизнь для Пети и Лиды плескалась во всей своей красе.
Вспоминая потом, Лида оценивала эти месяцы, как лучшие в своей жизни: ещё всё моглось, ещё было много чистоты и в них, и в окружающем их пространстве. А более всего пленяли своей сладостью мечты: «Эх, уехать бы в Сибирь – никого вокруг на тысячу вёрст, и мы одни среди природы». «Эх, выучиться бы, получить хорошее местечко в какой нибудь компашке, зарабатывать приличные бабки», «Эх, выиграть бы миллион и на него объехать весь мир».
Однако, правила бал, как всегда, сама жизнь. Через полгода у молодой четы родился мальчик, очаровательный малышок Серёжка. А ещё через полгода Петя пошёл в армию.
Жила молодая чета на две пенсии, да на стипендию Петра – он учился на автослесаря, да до полутора лет Серёжке платили детские. Теперь не было этой стипендии. Но Лидочка, как всегда, не унывала. Во-первых, стали платить хоть и мизерное, но пособие на ребёнка, да и бабушка со свекровью не роптали. Всю жизнь Лидочка с бабушкой прожила в бедноте, умела экономить, а главное, была закалена морально, адаптирована к этой бедноте. Гулянки ушли сами собой, она спокойно стала растить сыночка и ждать мужа.
Однако через год из армии пришёл совсем иной человек – мужик, заматеревший и прозревший. Утром, словно и не было этой бурной до изнеможения ночи, фантастических ласк, и откровенных слов, глядя неузнаваемо металлическими глазами мимо лица, Пётр спросил у жены:
– Скажи, только честно, ребёнок не от меня?
Она испуганно дёрнулась. Её ни разу не били, но били её бабушку, и она хорошо знала, что это такое – бить избитой сильным мужиком. Инстинктивно она поняла: этот сможет сделать это. Вон как сжались его кулаки, а они у него стали с хорошие гири.
– Нет, не от тебя, – послушной девочкой пролепетала Лида.
– Проваливай, – сказал он ей единственное слово, так же спокойно, и гляди мимо её лица металлическими глазами.
В первое мгновение она всё же не поверила, думала, что ослышалась, однако покорно встала и пошла собирать Серёжку. Она собрала только вещи ребёнка, на свои у неё не было сил. От страха ей хотелось бежать немедля, она боялась, что он не выпустит её и убьёт – так он спокойно-загадочно сидел, и не говорил более ничего.
Но Петя сам молча ей открыл калитку, и только бросил вслед:
– Твои вещи я принесу потом.
В общем, расстались красиво. Но жизнь совершила неожиданный зигзаг.Через неделю, уже не её Петюня, уже с новой пассией, разбились оба насмерть на мотоцикле. Не успевшая развестись Лидочка, осталась молодой вдовой.
Ещё через неделю жизнь сдублировала второй зигзаг: её свекровь скончалась в больнице. И Лидочке вместе с бабушкой пришлось организовывать вторые похороны подряд. Ближайших родственников у свекрови не было никого, таким образом, Лидочка в одночасье стала маленькой хозяйкой большого дома.
Однако, жизнь требовала изменения курса. Вся логика Лидочкиной жизни говорила об одном: ей требовался муж. Он требовался ей не только в сексуальном плане. У неё был шикарный дом, по сравнению с той завалюшкой, в которой она выросла, плюс участок в 12 соток, с не плохим садом, времянкой и сараями. Но для всего этого нужен был хозяин. Во времянку, подремонтировав её, можно было запустить квартирантов, в огороде поставить теплицу, и делать деньги на ранних огурцах и клубнике. Разводить пчёл, продавать овощи и фрукты – и везде, везде нужны были хозяйские руки.
И Лидочка бросилась искать. Интернет-порталы, две подружки-безделушки, то прилетавшие почирикать и наобещать, то исчезавшие чуть ли не на год. И пошли чередой претенденты. Мужики и мальчики, ботаны и крутые, умные и дураки. С кем-то распивалась лишь бутылка вина, и не подходящий выпроваживался тут же, без обиняков и намёков – Лидочка быстро освоила подобное искусство. Кто-то проходил через постель, однако и здесь требования были высоки – и наутро кандидатура также часто отвергалась. Однако, хозяин не приходил, и Лидочка постепенно втягивалась в эти нескончаемые застолья. Уже она залпом могла выпить стакан вина, не морщилась от водки, при этом закусывала не едой, а сигареткой. Вследствии этого стала худющей, на ней можно было изучать строение скелета. Однако считала себя миниатюрной. Мужики, как это ни странно, тоже находили её тело красивым.
Всё более грязный поток шёл через неё, и многое что из этой грязи оседало в ней – Лидочка стала блатнеть. У неё изменился лексикон и появились вульгарные жесты и повадки. Однако, жизнь сделала ещё один вираж: она поняла, что опять беременна. И опять она не знала толком от кого. Аборт ей был категорически противопоказан, и Лидочка, глубоко вздохнув, отдалась на волю своей судьбы: авось она её выведет куда-то.
Она родила второй раз, когда ей было 20 лет. Её Сергуньке уже было два с половиной. Родила она девочку, назвали Анжелкой. Почему? Просто так, ей казалось, это имя очень красиво. Она вообще никогда ни о чём не задумывалась серьёзно. Она была красива – это был её капитал, и могла ещё долго этот капитал проедать и пропивать, жить на него, особо не заморачиваясь ни на чём. То, что можно этот капитал использовать иначе, с умом, ей совершенно не приходило в голову. Жизнь, куда она попала так удачно, хотя и не по своей воле, оказалась чересчур сложна, и надо было многие сложности упрощать – так осмысленнее и спокойнее была жизнь. В этом заключалась немудрёная философия её красивенькой головки
И вот хозяин наконец сыскался. В первый же день их знакомства он деловито осмотрел дом, времянку, сараи, даже деревья и малинник. Видно было, что мужик это крепкий. В постели он правда оказался не очень – под сороковник было уже ему. Но Лидочка в свои годы взяла от жизни многое, надо было подумать и о детях – растить, учить, выводить в жизнь.
Однако и с этим она к вечеру следующего дня рассталась. Из-за какого-то пустяка, он вдруг пришёл в неописуемую ярость, и начал её бить. Сначала шлепками по заду и по рукам, потом, всё сильнее, по лицу, когда она упала, то войдя в раж, бил ногами, вполне профессионально, в живот и в грудь. И только когда она перестала кричать и извиваться, что-то переключилось в нём: этот полу зверь инстинктивно почувствовал опасность. Надо было немедля делать ноги – что он и сделал, исчезнув навсегда.
Дети при этой жуткой сцене вели себя по разному: десяти месячная Анжелка сначала, захлёбываясь в крике и истерике, в конце концов свалилась и заснула, а трёхгодовалый Серёжка, скрывшийся за дверью, видевший всё во всей красе, выскочил вслед за неистовым мужиком, и прибежал к бабушке, громко тарабаня в её калитку. Ребёнок не мог сказать ни слова, но умудрённая жизнью бабушка Зина, поняла, случилось что-то чрезвычайное, и помчалась к внучке.
Естественно, женщины никуда ничего не заявляли. Они просто боялись всех этих зверей в мужском обличье.В больнице Лидочка пролежала две недели, но её сынок стал сильно заикаться, и этот крест был уготован ему на всю жизнь. Пришлось бабушке, взять на попечение своих правнуков. Выйдя из больницы, и Лида на какое-то время поселилась у неё.
Однако, жизнь шла своим колесом. Вскоре Лидочка со своим потомством снова переселилась в большой дом. И были для этого определённые причины: она перешла невозвратную черту. Знакомства и раз знакомства, жизнь, превращённая в вечный бал. За бесконечными праздниками шли убийственные стрессы, которые надо было снимать всё теми же праздниками. Но и праздники становились всё примитивнее, однообразнее. И свелись в конечном счёте к одному – к попойкам.
Теперь дело происходило так: жила она практически на детские, и на бабину пенсию. Да порой приносили что-то собутыльники-сожители. Хотя чаще кормила и поила их она. Дети всё чаще проводили время у бабушки: там они видели ласку и еду, чего дома уже не оставалось вовсе. Постепенно они осели у сердобольной старушки, и стали жить у неё постоянно. Мама же пила не просыхая – то с собутыльниками, то одна. После возлияний, она валялась, как правило полностью голой, и спала порой сутками, начисто забывая про детей.
Жизнь эта омерзительная во всех смыслах, начала выдавать свои плоды: к 24 она подурнела, появилась одутловатость щёк и мешки под глазами. Вид, который в народе называют «хомяки» с презрительным оттенком. Хомяк – значит алкаш уже с видимыми последствиеми на лице. Последующая стадия – бомж на свалке.
До этой стадии ей не давал дойти, пожалуй, только дом – он был при ней, её пристанище и защита. Но всё остальное она проимела. У неё появились сердечные боли и одышка. Впрочем, это не помешало ей родить ещё одного ребёнка – мальчика, которого назвали Володей. Через месяц и это крохотное, ничего не ведающее существо, перекочевало к своей прабабушке, Зинаиде Ивановне.
Однако, что это был за человек, который пока оставался в тени нашего рассказа? Почему мы до сих пор не слышали её гневный, либо укоряющий голос? Где её наставления и нравоучения своей непутёвой кровиночки?
Бабушка Зина была существо из кротких. Небольшого росточка, всегда с добродушным выражением лица. Никто никогда не видел, и не мог представить себе гнев, презрение, ненависть на её лице – это было заложено в неё природой.Однако сызмальства её постоянным воспитанием, зачастую с применением физического воздействия, занимались суровые родители. Она была «дура», «тупица», «неряха», «уродина», «дармоедка». И всё это вследствие одной причины: её угораздили родиться первой из пятерых братьев и сестёр, вынянчить остальных четверых, и самой выйти замуж уже к тридцати годам. И что же? Младшие, два брата и две сестры, были дети своих родителей: они исповедовали те же самые принципы, и всю жизнь презирали и знать не хотели свою старшую сестрицу.
Выполнив свою первую миссию на земле, Зина, довольно симпатичная девушка, плавно перетекла в жизнь несколько иную, и приступила к своей второй миссии. Она вышла замуж и родила своего ребёнка. Эта жизнь несколько отличалась от первой. Если там властители её были вечно грызущиеся и дерущиеся родители, то здесь присутствовал один бог и судья – её муж. Это был факт, для неё, женщины, неоспоримый, о котором желательно было даже и не думать, а принимать, как безусловную данность, некую судьбу.
Муж её правда не бил, это не было заведено в их роду, но и не любил, постоянно грыз моралями и унижал. Почему-то и он решил, что она тупица и неряха. Он был немного старше её и женился, потому что время подошло, да забодала сварливая мамаша. В ответ и Зина не испытывала к нему особых чувств – ей тоже уже пора было быть замужем. На этих условиях они и сошлись, не скрывая особо этого обстоятельства друг от друга. Она знала, что он погуливает время от времени, и это её не особо задевало. В сексе она никогда никуда не улетала, и когда слышала это от кого-то, то душойне могла поверить в это.
Через десять лет её Семён Николаевич неожиданно умер. Смерть его была глупой и страшной. Вместе с другом они выпили какого-то пойла, взятого у какого-то мужика по дешёвке. Друг его ослеп навсегда, а Семёна эта участь миновала: покорячившись в реанимации несколько дней, он помер. Зина осталась с девятилетней Аней. О замужестве она не хотела и думать – в нём ей было неприятно, и неприемлемо всё, и в первую очередь мужское. Впервые, в сорокалетнем возрасте, оказавшись хозяйкой самой себе, Зинаида сделала самостоятельный выбор: жить одной, чтобы никто больше не посмел ей указывать, её оскорблять, ей помыкать.
На первый взгляд это была всё та же маленькая серая мышка, но Зинаида смогла применить наконец то, что у неё хранилось про запас: свой ум. Он у неё был, и довольно неплохого качества. Почему-то все думали, что если она чрезвычайно добра, не злоблива, не оскорбляет никого и не перечит никому, то её можно топтать и ею помыкать. Но она теперь не то, чтобы сопротивлялась хамству, насилию, царившими вокруг, а сумела устроить из своего маленького домика надёжное убежище, где её никто не мог достать. К сожалению, она не сумела защитить свою дочь: свобода жизни сначала выманила Анюту, а потом унесла в неведомые дали. Вместо себя она оставила Лидочку, и уже начавшая болеть Зинаида, проглядела и её.
И теперь, видя, куда катиться её красавица, ничего ей не говорила. Это был её принцип: она боялась ей помыкать, как когда-то помыкали ей. Знала бабушка, что ничего не поможет Лиде извне – всё только в ней самой. А значит надо только ей помогать, и больше ничего.
Но много плакала бабушка Зина, особенно по ночам, когда никто её не видел, и всё больше молилась, всё более приходя к Богу, всё более уповая только на Него. Ибо Он и был в её понимании Безусловная Судьба.
В 26 лет у Лидии произошло ещё одно важное событие: очередной сожитель, избив её в очередной раз, безобразно сломал ей нос. Первое время это приводило её в ужас. Денег на операцию у неё естественно не было. Ей казалось, это конец, если не всей её жизни, то лучшей её части. Однако, к её удивлению, любовников у неё не поубавилось, хотя контингент пошёл уже совсем грязь и отбросы. Были только что вышедшие зеки, от которых она с трудом избавлялась, были узбеко-таджикские гастарбайтеры, которые грозились её зарезать, и наконец, она забеременела в четвёртый раз.
Бабушка Зина не любила к ней ходить. Постоянно здесь ошивались какие-то смутные личности, то со зверскими, то с нерусским лицами, постоянно смотрели на неё, то исподлобья, то какими-то мутными, отрешёнными глазами. Редко кто уважал здесь её возраст, а то и просто давал понять, чтобы она валила отсюда поскорей. Одним словом, это было настоящее отребье. И хотя Зинаида Ивановна никогда никого не осуждала, она просто боялась этих загадочных и непредсказуемых для неё людей.
Однако, произошло неожиданное: один из них сам пожаловал к ней. Это был Степан, последний из Лидочкиных сожителей.
Степан этот, то ли сидел, то ли ещё где-то балдел – был мужик-мужичище – весь в наколках, местами аж синий, с прокуренным голосом, и обветренным лицом. Такие обычно на югА прибывают с северОв. Хотя немало их и в других местах нашей необъятной державы.
Удивляло, и не только бабу Зину, что Степан никогда не матерился, хоть при детях, хоть без них. Более того, пару раз баба Зина заставала его за книгой. Одев очки, которые однако ему не очень шли, он как будто изучал эти книги, пытаясь разглядеть в них потаённые места. Баба Зина естественно не спрашивала, что это за книги, хотя и было любопытно – свято блюла кодекс невмешательства в чужую жизнь. И всё-таки достаточно было самого факта книгочтения, чтобы человека возвысить в ранге на несколько пунктов.
Итак, Степан явился один – приглаженный, приодетый, и даже пахнущий одеколоном, и довольно культурным языком повёл с Зинаидой Ивановной беседу. Сначала поздравил её с приближавшимся юбилеем через два месяца – 75 лет. Затем подробно расспросил о здоровье, не забыл оздоровье правнуков, видов на будущее, постепенно сведя разговор к деньгам. Как бы в естественном русле этой доверительной беседы, он попросил занять ему сумму совсем небольшую, и совсем ненадолго. Но он назвал цифру существенную для бабы Зины – пять её пенсионов. Однако не это её удивило, он назвал точную, и не круглую цифру, именно всё, что было у неё. Как у всякой порядочной бабули, у Зины были отложены похоронные – именно эта сумма.
Степан был сама душа-любезность:
– Да вы не волнуйтесь, Зинаида Ивановна, у меня хорошая военная пенсия, послезавтра должны перечислить на карточку, и я вам сразу их отдам. Нам с Лидочкой предложили поддержанную машину, совсем недорого, пока дают, надо брать. Но не хватает этой суммы Я в машинах разбираюсь, подремонтирую её, и будем ездить – вас буду на рынок возить.
Баба Зина, не задумываясь отдала искомую сумму. Не то, чтобы она поглупела с возрастом, а просто устала уже ото всего, в том числе думать, быть на стороже.
Прошло два дня, и Лидочка почему-то в эти дни не приходила, хотя бы справиться о детях. Но бабе Зине и об этом думать не хотелось. К тому же дети, подхватив вирус, переболели в эту неделю один за другим, и ей опять пришлось много хлопать вокруг них. Наконец, через три дня Лида заявилась.
Детей Лида всё-таки любила, хоть и была мать непутёвая, поэтому часа три у них обоих ушло на хлопоты с ними. Вдруг баба Зина вспомнила:
– Лидочка, а как машина, вы уже ездите на ней?
Лидочка вытаращила на неё глаза.
– Какая машина, бабуля? У нас нет никакой машины.
И тогда Зинаида Ивановна рассказала ей всё. Но теперь в глазах Лиды были отчаяние и ужас.
– Какая пенсия! Что за бред! Да он и в армии никогда не служил!
Внучка знала о бабушкиных похоронных – это было их единственное НЗ – и вот теперь оно уплыло.Стало понятно на какие деньги был их последний пир. Скорее всего, по пьяне она сама и выболтала ему про эти деньги. И более не объясняя ничего, Лидочка упорхнула восвояси.
Эта ночь для Зинаиды Ивановны была переломной. Только под конец жизни её доброй и простой душе вдруг стало ясно до жути – какой ненавистный мир вокруг неё – как яблочко на блюде, как птичка на ладони выкатилась к ней эта неоспоримая правда жизни.
Утром Зинаида встала другим человеком. Умыв и накормив детей, она спокойно отвела их в садик и в школу, и прямо оттуда направилась к своей внучке Лиде.
Дом ей показался удивительно тихий, и калитка не на запоре, и она беспрепятственно вошла во двор, а затем и в дом, дверь которого тоже была не закрыта. В зале был полумрак и Зинаида Ивановна не сразу разглядела композицию картины. Но когда глаза адаптировались, она не очень-то и удивилась. Посредине зала стоял стол с пустыми бутылками и стаканами, два стула были отброшены по углам, а на паласе, совершенно голые, лежали в полу обнимку Лида со Степаном.
Зинаида Ивановна подняла один из стульев, села на него в этом же углу, и стала ждать.
Ждать ей пришлось недолго. Первым проснулся Степан, Он зевнул и открыл глаза, и вдруг его физиономия окаменела.
– Ты кто такая? Я тебя не звал.
– Кто я такая, знает Лида, – сказала баба Зина. – А вот ты – вор и прохвост.
Казалось, Степан совершенно не удивился такой смелости добренькой бабули.
– Что тебе надо? – устало спросил он.
– Я пришла за деньгами, – твёрдо произнесла Зинаида Ивановна.
Вдруг он встал, совершенно обнажённый и с эрегированным членом и нагнув голову, шагнул к старухе, однако в шаге от неё, остановился. Очевидно, какая-то шальная мысль пришла в голову ему. Он как-то криво улыбнулся и, развернувшись, подошёл к стене и снял с неё широкий ремень с тяжёлой бляхой.
Лидочка уже проснулась и с тяжёлым предчувствием наблюдали, что творил её любовник.
Сняв ремень, Степан вдруг наклонился и рывком поднял за руку также полностью обнажённую Лиду.
Тело Лиды было не просто худым, а от непотребной жизни и вовсе дошло до неприличного истощения. Что-то ещё напоминало в нём о былой девичей грациозности, что очевидно ещё цепляло мужчин, даже ввалившийся нос и небольшой животик – знак её беременности – не безобразили его отвратно. Держа Лиду за руку, он произнёс патетический монолог:
– Вот твои деньги, Зинаида Ивановна! Вот то, что ты вырастила, и что тебя грызёт. Весь квартал, весь район трахает эту б… а она поит, кормит и ещё делает то, что тебе, её бабке я сказать не могу – вот где твои деньги, дура старая!
Вдруг старуха с презреньем сказала нечто невероятное для самой себя:
– Пошёл отсюда вон, урод.
Казалось, Степан не обиделся, но как-то непонятно усмехнулся.
– Да нет уж, сначала я отдам должок тебе и этой б…
Он взмахнул ремнём, метя по заду Лидии.
– Она же беременна, ты что делаешь, гадость!
Однако в глазах Степана уже горел огонь. Мгновенно он перевоплотился в зверя. Застывшая было рука взвилась снова..
– Не от меня же, – сказал он, улыбаясь.
Вдруг старуха упала на колени и запричитала:
– Миленький, можешь бить меня – но только не её! Иди, иди с Богом, мне твои деньги не нужны!
Однако ремень взмахнул, бляха со смаком чмокнула ягодицу, тут же оставив на ней лиловое пятно. Раздался вскрик – и всё затихло. Кричала не Лида, кричала последний раз её бабушка Зина.
Они не сразу заметили, как она повалилась на бок и затихла. У неё остались открытыми глаза, и бывалый Степан сразу понял, что это значит. Он подошёл к ней, посмотрел под веко, и молча бросился к своей одежде, валявшейся комом в углу.
Лида, ничего ещё не понимая, так же молча смотрела то на неё, то на него.
– Ты куда, Стёпа? – спросила подавлено она.
– Ты что, не видишь – бабке капец! – кричал, запрыгивая одной ногой в джинсы, Степан.
Лида не верила ни глазам своим, ни этому утру, ни этому дому. Они были всё те же, когда была и бабуля, но теперь её не было, она ушла. Да как же такое могло произойти?
Одевшись, Степан повернулся к Лиде, и совершенно чётко, отточенными фразами произнёс:
– Всё, я линяю, дорогуша. С ментами мне объясняться не резон. У старушки было больное сердце, и она, увидев тебя, от радости умерла.
И затем, уже в дверях, сказал последнее:
– Вызывай скорую. Следов на ней никаких, сама видела, я её не трогал. И вообще, про меня ментам советую молчать, здоровее будешь.
Лидочка машинально оделась, потом подошла, села возле бабушки и смотрела в её открытые глаза и гладила её по голове. И вдруг захлебнулась в плаче, чуть не взвыв:
– Да на кого же ты кинула меня!



Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 44
Опубликовано: 04.11.2017 в 08:04
© Copyright: Виктор Петроченко
Просмотреть профиль автора








1