ГОРОДА, ГДЕ Я БЫВАЛ. глава 6


ГОРОДА, ГДЕ Я БЫВАЛ. глава 6
ПУЩИНО
Пущино – на Оке, на левом её берегу. На правом –
Приокско-Террасный заповедник. Город создавался, как научный
центр биоисследований АН СССР. По месту расположения
он был привязан к радиотелескопу ФИАН (Физический
институт Академии наук), построенному в 1956 году. В городе
планировалось создать несколько институтов: биофизики, белка,
почвоведения, СКБ биологического приборостроения. Это
в первую очередь. А далее он должен был развиваться по
необходимости.
Место для центра выбирали академики. Они не обратили
внимание, что все деревни расположены в низинах и оврагах,
укрываясь от ветра, а выбрали место на самой высокой точке
Средне-Русской возвышенности, где ветры гуляли в любое
время года. Город строился на голом холме, озеленение которого
предполагалось в будущем.
Мне дали общежитие. Надо было перетаскивать жену.
В школе пустовало место преподавателя рисования-черчения.
Если бы его заняли, работать ей по специальности было бы
негде, а пока приходилось ездить на автобусе. Вытерпела она
две недели: не переносила запаха бензина. Речь шла о возвращении
в Серпухов.
На работу меня взял Фёдор Григорьевич Багдаев –
директор Управления эксплуатации Дирекции научного центра.
Осетин по национальности, красавец-мужчина, энергичный
руководитель и любимец женщин. Но он мне отказал:
– Нет у меня квартир. Жильём распоряжается Черкашин.
Это у него надо просить.
Черкашин – единственный представитель Дирекции
научного центра в городе.
Не откладывая дела в долгий ящик, я пошёл к нему. Тем
более, что жил он в этом же доме в соседнем подъезде, во время
обеда вероятность застать его дома была большая. Застал.
Попросил. Он сказал: «Хорошо». Я ушёл.

Но потом меня вызвал Багдаев и с порога понёс:
– Ты что, очумел? Ты Черкашина с горшка снял! Ты
чего туда попёрся?
– Фёдор Григорьевич, вы же сами сказали, что просить
нужно у Черкашина…
– Иди ради бога…
Я ушёл, а Богдаша дал семейное общежитие – двухкомнатную
квартиру, да ещё и с мебелью. Так мы переехали
в Пущино.
Все НИИ с биологическим уклоном находились в Москве,
и понятно, что бросать Москву и перебираться в Пущино люди
не торопились. Поэтому появились «ножницы»: квартиры
имелись, а давать их было некому. Этим умело пользовался
Фёдор Григорьевич, комплектуя аппарат своего управления.
Тем более что слух об Академгородке на юге Московской
области людьми был услышан, и в ответ на спрос появилось
предложение. Так что, было из чего выбирать.
Управление размещалось на первом этаже дома №7 микрорайона
«В», в двух противолежащих квартирах. В квартире
справа размещались бухгалтерия и кабинет Багдаева. В квартире
слева – кабинет главного инженера и комната инженерного
состава. А в инженерный состав входили: руководитель
сантехнической службы – Лидия Васильевна Генералова,
начальник АТС (автоматической телефонной станции) – Юлия
Николаевна Владимирова, руководитель службы электриков –
Станислав Васильевич Зайцев. Кроме того, там обитала пара
электриков, среди которых выделялся Василий Васильевич
Аникеев, известный своим сутяжничеством и склочностью.
Отирался там же и я.
Фёдор Григорьевич блюл честь инженерного работника,
как военачальник блюдёт честь офицера. Однажды в бухгалтерию
привезли мебель, и я взялся помочь. Мимо шёл Багдаев,
посмотрел и вызвал меня к себе в кабинет.

– Я взял тебя инженером, а ты работаешь рабочим. Могу
перевести тебя в рабочие. Чтобы я этого больше не видел.
Здание центральной котельной было построено. Три
установленных водогрейных котла обвязывались трубами, монтировались
щиты с приборами контроля и управления. В Серпухове
я специализировался по автоматике, а в приборах был
слабоват. В то время на ТЭЦ от монтажной фирмы работал
Саша Дрямов. Это был специалист высшего класса и по монтажу
приборов, и по их эксплуатации. Он мотался по разным
предприятиям, устанавливал оборудование и сдавал его «под
ключ», а жил – где придётся. Я встретился с ним, предложил
работу и, естественно, со временем – квартиру. Саша, не колеблясь,
согласился. Всё, дальше я мог брать кого угодно: Дрямов
был способен обучить любого.
В лаборатории КИП второй СНФ её руководитель –
Купцов Григорий Степанович, получал раз в месяц 200 грамм
технического спирта. Кое-что перепадало нам. Все объекты
в Пущино снабжались непосредственно от Академии наук,
и поэтому отказа нам ни в чём не было. Я засел за обоснование
получения спирта на производственные нужды КИП
и автоматики, и раздул его до 20 литров в квартал. Первым
делом разжился большим сейфом, ключи от которого никому
не доверял. Спирт – ректификат. Чистейшей пробы. Какая
карусель крутилась вокруг меня, когда я получал его! Но
потребляли мы без излишеств, а часто – использовали как
презент за хорошо сделанное дело.
Главный инженер был моим непосредственным начальником.
Другой на его месте распорядился бы спиртом сам и
выдавал бы мне по литру в месяц. А этот всего один раз
попросил меня:
– Борис Сергеевич, дайте мне пол-литра спирта: у жены
руку нужно растирать.
Я забыл, а через некоторое время он опять:
– Борис Сергеевич, дайте, пожалуйста, поллитра спирта:
у жены со спиной хуже стало.

Я отлил ему литр. Больше он у меня никогда не просил.
На нашем бугре пока домов было всего ничего. Лес
рядом. К примеру, жена давала корзинку: «Сходи, набери на
ужин грибов». Я шёл и набирал. Грибов в окрестных лесах,
пока их не вывели пущинцы, было много. Буквально в двух
шагах однажды я набрал несколько корзинок отборных маслят:
спустился в ложбинку, а там их – море. С ростом города
грибные границы отодвигались дальше и дальше. Года через
три за грибами приходилось выезжать за 15-20 километров.
То же самое и с цветами. Ко времени нашего приезда склон
к Оке был голубым от обилия незабудок. А через пару лет
они исчезли.
Мы любили отдыхать в лесу. Я нагружал велосипед одеялами,
и мы забирались поглубже в чащу. В котельной из
большой технической ножовки я сделал себе обоюдоострый
меч, который с одного удара перерубал маленькое деревцо.
Место мы выбирали так, чтобы внутри оно было пустое, а
вокруг – плотно окружено елями или соснами. Я рубил лапник,
устилал лежбище и накрывал его одеялом. Потом мы
ложились и укрывались другим одеялом. Если нам удавалось
заснуть, мы спали. Нет – просто лежали. Мимо иногда пробегали
лисицы. Испытывал кто-либо из вас что-то подобное?
В Пущине мы были с природой одно целое. Однажды,
шестого апреля, мы с женой вышли погулять. Ещё лежал снег,
а Ока была закована в лёд. Мы стояли на холме и излучина
реки была перед нами как на ладони. Всё было хорошо: светило
солнце, чирикали птицы. И вдруг мы услышали шум со стороны
реки. На реке прибывающая вода взламывала лёд.
Ледоход мы наблюдали во всей его последовательности вплоть
до того, когда взломанный лёд поплыл по реке. Такого я
не смог бы наблюдать нигде. Вот почему я запомнил дату –
6 апреля.
Планировка города была определена. Институты выстроены
в линию на улице Институтской – один за другим.
Институты и жилую часть города по улице Проспект Науки

разделяла зелёная зона, которую оформляла озеленитель
города Клара Кочнева. На одном краю сажались дубы, далее –
липы, а в конце – хвойные. Я общаюсь с пущинцами. По их
словам, рощи разрослись до неимоверной гущины. Похоже,
озеленители в чём-то ошиблись.
Как и везде, «переселенцы» народ ушлый. Они сразу
«ущучили», что можно поиметь с АН СССР. Например, разрешалось
по очень льготным ценам приобретать мебель,
поставляемую Академснабом, причём ещё и в рассрочку.
Мгновенно, насколько возможно, были очищены его закрома.
Внимательно изучая каталоги снабженцев, наши ребята
обнаружили возможность приобретения экспедиционных
тулупов (а по сути – дублёнок) по бросовым ценам. Так же,
не откладывая дела в долгий ящик, половина Управления
эксплуатации облачилась в тулупы. К управлению относились
медики, детсады и ясли. Все они инициативно пользовались
своими возможностями. Какие бы заявки ни подавало Пущино,
все они выполнялись без ограничений.
Медики назаказывали себе бездну оборудования для
физиотерапии. А вот разбираться с ним было некому. Единственными
прибористами были мои киповцы. Отправил с
Дрямовым пару человек. Разбирались они тщательно. Надо
было ознакомиться с назначением устройства, с правилами
его установки при безусловном соблюдении правил безопасности.
Саше это было по силам. Привлёк внимание один прибор
– по искусственному прерыванию беременности у женщин.
Это был набор вкладышей разных размеров, которые
вводились во влагалище, затем включался подогрев. Мне
жаловался главврач, что наша работница с химводоочистки
центральной котельной Елунина с него не слазит, блин. Ну,
что же, каждому – своё.
Город строило строительно-монтажное управление номер 7
(СМУ-7), относящееся к Академстрою. Его сотрудники – это

в перспективе жители Пущино. И поскольку техника была
в их руках, а на землю тогда никаких откатов не требовалось,
они и начали с обустройства своей будущей жизни. Наметив
место, не церемонясь в средствах, они развернули строительство
гаражей. Вначале экскаваторами и прочей спецтехникой
вырыли котлован, подчистили его, стены укрепили кирпичом.
Перемычки между гаражами тоже возвели из кирпича. Сверху
положили бетонные плиты, оставив вход в яму или в погреб.
Сверху построили кирпичные боксы и покрыли крышу железом.
Весь материал и труд – из ниоткуда. Такой гараж обходился
всего в 160 рублей. Право на строительство имели только
владельцы автотранспорта. Сколько было куплено в это время
мотоциклов и мотороллеров! Впоследствии таким же путём
были построены и овощехранилища. Правда, стоили они уже
подороже: руководство СМУ себе гаражи выстроило, а прочие
могут и проплатить.
В Пущино я был аборигеном. Нас было немного, и мы
знали друг друга. Стать одним из первых в возводимом городе –
это особое чувство. А город рос. Школа, детский сад и продуктовый
магазин «Спутник» давно были построены и исправно
функционировали. Все дела решались через «Спутник». Возводились
дома на Проспекте Науки в микрорайоне «В» и по
улице, названной потом ул. профессора Виткевича, где дома
возводились из белого силикатного кирпича. Строилась теплотрасса
от центральной котельной к жилому микрорайону.
Канал теплотрассы был проходным. А это значит, что для
определения места порыва не надо было рыть и искать, достаточно
пройти по каналу. Диаметр труб, лежащих в кирпичном
коридоре, уложенном под землю, – около метра. Но пока не
пустили центральную котельную, отопление и горячее водоснабжение
обеспечивала временная котельная, где я был председателем
месткома. Рос город, росла моя карьера: меня выбрали
секретарём партбюро парторганизации города с правами
цеховой. Точнее, на меня спихнули то, что никто не хотел
брать на себя. Пущинцы, вы не знаете, кто у вас был первым

секретарём партбюро? Так это был я. И я уже был вторым
человеком после Багдаева.
А город Пущино всё ещё оставался деревней, хотя
население росло быстро. Верхушка биологической науки
не желала бросать квартиры в Москве и переезжать сюда.
Потом вышло специальное постановление, разрешающее
им иметь две квартиры.
Проникали в город разные люди разными путями. Как-то
мы слонялись небольшой компанией по городу и, проходя
мимо дома, где жил наш директор, заглянули к нему. Он
переживал последствия хорошего подпития, был развязным и
разговорчивым.
– Представляете, ребята, в какую ситуацию я попал. Вчера
пришла ко мне молодая симпатичная деваха, она хотела квартиру.
Мы выпили, легли, а она мне заявляет:
– Фёдор Григорьевич, я отдаю вам тело, а не душу.
– И я её выгнал, потому что мне, оказывается, нужно
не только тело, но и душа. Видали дурака?
Повидали.
Любимым делом в Пущино, как в каждой деревне, была
охота за неверными – мужьями или жёнами, всё равно. Главное
– охота по всем правилам: загонщики, флажки, егеря.
Удовольствие для каждого человека – своё. Была у нас одна
сотрудница, которая улыбалась только тогда, когда делала
людям гадости и притом успешно. Моя жена с дочкой каждый
год уезжали в Гудауту отдыхать. Окрылённый желанной
свободой, я позволил себе кое-что. Разделённая со мной
тысячным расстоянием, что она могла знать? И я был спокоен.
Мне казалось, что я соблюдал необходимую осторожность.
Но когда жена приехала, она расписала подробно всё моё времяпрепровождение.
До мелочей. Уму не постижимо. Откуда?
Как? Долго я не мог допытаться. И только много времени
спустя жена открыла мне тайну. Оказывается, в Гудауте в
сберкассе работала родственница Ерёминых. Приезжая из
Пущина, пришла получать деньги по аккредитиву. Кассир взяла

у неё паспорт и, прочитав адрес, сказала, что у неё там живут
родственники – Троицкие. И тогда вкладчицу прорвало: «Троицкий,
этот ****ун!..». Движимая лучшими своими чувствами,
она выложила всё. Так я пал жертвой деревенских обычаев.
Женщины народ нетерпеливый. Жили мы в прекрасной
двухкомнатной квартире. Живи себе и плюй в потолок. В это
время сдали девятиэтажный дом и жена пилила: когда нам
дадут квартиру. Я долго терпел, но, в конце концов, пошёл к
Багдаеву, а мне – секретарю партбюро – он отказать не мог.
А потом за грудки взяла меня Владимирова Юлия Николаевна,
начальник АТС, с которой я был в дружеских отношениях, и
потребовала, чтобы я отказался от квартиры. Оказывается, из
очереди убрали её, а вставили меня. Я извинялся, говорил,
что не знал, но идти и переигрывать не мог. После долгих
перетирок, Юля сказала, что она согласна, если после того,
как я перееду на новую квартиру, ей дадут моё общежитие и
выпишут ордер. И с чем я пойду к Фёдору? Нужен был
неубиенный аргумент. И я его нашёл: сыграл на чисто мужских
осетинских чувствах. Я сказал, что ненароком отнял квартиру
у своей любовницы, и расписал, на что она согласна. Без всяких
колебаний Фёдор Григорьевич сделал всё, как хотела Юля.
После этого я вполне мог стать её любовником, но у неё был
муж, и мы дружили семьями. Но всё было поправимо.
С некоторых пор лучшими друзьями у нас стали серпуховичи.
Они посещали нас в двух комбинациях: либо отец,
либо Маня и отец. Визиты отца не отличались разнообразием:
приезд, выпивка за обедом и сон вповалку на диване. Жене
это дело обрыдло, и она во время сна брала бутылку с водкой,
если в ней что-то оставалось, и разбавляла её водой.
После вонючей Серпейки чистейший лесной воздух опьянял.
Кроме того, у нас была очень вкусная вода. Её качали
из артезианских скважин. Холодная, слабо насыщенная
растворами солей, она действительно имела специфический
вкус. Кроме того, я пользовался её низкой температурой, пус

кал на пролив через тазик, а в него ставил продукты. Отец
убеждал меня, что холодильник мне категорически не нужен.
Руководство однажды организовало нам поездку в Ленинград
на автобусе. Выехали мы днём, а вечером были в городе.
Кто-то заранее договорился в Ленинграде о ночёвке для женщин.
Положили их в квартире на полу. Мужчины – главный
инженер управления, инженер электрик Аникеев, Лёня
Кудинов – начальник очистных сооружений и я ночевали в
автобусе. Мы заперлись изнутри, спали, укрывшись одеялами.
Утром разбудил стук в окно автобуса. За окном стоял милиционер.
Мы открыли двери. Показывая на мостовую за автобусом,
он изрёк: «А это что такое?». Там кто-то навалил кучу.
Мы объясняли, что дверь автобуса ночью мы не открывали и
никто наружу не выходил. Но милиционер был непреклонен,
иначе он отберёт права у водителя. Начали решать что
делать. Главный инженер на полном серьёзе сказал:
– Кудинов, ты у нас начальник очистных сооружений?
Приступай к своим обязанностям, получишь отгул.
Проснулись женщины и мы двинулись дальше. Почти
доехали до Дворцовой площади и остановились: сломался
автобус. Водитель занялся починкой, а нам разрешили на пару
часов удалиться по своим делам. Мы с женой помчались в
Эрмитаж. Впечатление было обалденное, хотя, что такое для
Эрмитажа два часа? Когда все вернулись, оказалось, что в
Эрмитаже побывали только мы с женой. Остальные бегали
по магазинам. Кто купил подследники, чем хвалился перед
другими, кто-то – подобную же чепуху. И опять: каждому –
своё. Были мы и в Петергофе на открытии фонтанов. Всё это
сохранилось у меня на фотографиях, сделанных простой
советской «Сменой-2». Кроме этого нам были организованы
экскурсии в Оружейную палату и в Алмазный фонд. Алмазный
фонд не произвёл на меня никакого впечатления. А вот
оружейная палата впечатлила: золото, драгоценные камни –
всё разноцветное, сверкающее. Возили нас и в недавно построенный
Дворец Съездов на балет.

Жизнь в Пущино отличалась от жизни городской. Вода
и воздух – само собой. Тишина, вот одна из сторон. В городе
почти не было автотранспорта, и если проезжала машина, это
воспринималось как гром небесный. Квартира на седьмом этаже
имела небольшой балкон и шестиметровую лоджию. Балкон
выходил на Проспект Науки и смотрел на зелёную зону, а
лоджия была перпендикулярна ему. Я любил спать на балконе,
оборудовав его ящичками для цветов – высаживал туда
маттиолу – ночную фиалку. Постелив себе ватное одеяло,
укрывался другим ватным одеялом. По-другому было нельзя:
летним утром температура достигала не более десяти градусов.
Духман от цветов, окантовывающих балкон, ночью стоял
неописуемый. А вот с рассветом спать было невозможно:
мешали… соловьи. Человек привыкает ко всему, но спать, когда
поют соловьи, невозможно. К одному из моих знакомых приехали
гости. Дома они жили при аэродроме. Недолго погостили
и уехали: в такой тишине спать не могли…
Мой жизненный опыт позволяет оценивать достоинства
Юга и Севера. Достоинства Юга я почти описал. Остались
нетронутыми черты, присущие южанам: наличие солнца с его
протуберанцами – в их характере. Северяне на это дело скупее.
Отелло и Гамлет, это ли не пример. Но! – Вы знаете, как
пахнут ландыши в Средней Полосе? Достаточно одной веточки,
чтобы в доме распространился аромат. А флоксы? С букетом
в доме спать нельзя: задохнёшься. В лесу весной, когда всё
цветёт, как сказала одна моя подруга, такой аромат, что не
дать невозможно. Самое вкусное яблоко – антоновка. Сколько
сортов я перепробовал при засолке капусты, ни один не может
сравниться с ней. А просто мочёное яблоко? Ягоды: чёрная
смородина, крыжовник, земляника – всё напоено таким ароматом,
какой Югу не свойственен. Даже солёная капуста из
Подмосковья – подобной на Юге нет. Каждую осень, попозже,
когда ударяли первые морозы и выпадал первый снег, мы брали

машину и ехали в ближайшие колхозы за капустой. Капуста,
слегка прибитая морозом – это что-то: сочность, сладость,
полное отсутствие горечи. И наконец – грибы. Вёшки и шампиньоны
на Юге есть. Но с точки зрения северянина, это не
грибы, а фуфло. Да и какой искусственно выращенный гриб
сравним с лесными – белым, подберёзовиком, подосиновиком,
маслёнком. А опята, лисички, сыроежки, рыжики и многие
другие! Даже обилие разновидностей захватывает, не говоря
о качестве. Так что, друзья южане, сколько ни охаивай
Север, а достоинства у него есть неоспоримые.
Оперативное руководство в СМУ-7 осуществлял специальный
орган, названия которого я не помню. Регулярно проводились
совещания, на которых решались текущие вопросы.
Фамилию руководителя тоже не помню. Запомнилось, как он
выходил из затруднительных положений. Как только выяснялся
прокол, звучала фраза: «Неустроев нас подвёл». Неустроев,
его же работник, как громоотвод снимал с руководителя вину.
Виноват Неустроев, а он не причём. Я ни разу не слышал,
чтобы Неустроев возразил. Запомнился оттуда ещё один
человек – Минаев. Это была личность. Он прекрасно играл в
шахматы и успешно давал в городе сеансы одновременной
игры. Знаменит он был ещё и своей сексуальностью. Ему всё
равно было кем обладать – пионеркой или пенсионеркой. Здесь
он свёл знакомство с начальником котельной Львом Ивановичем,
который жил в однокомнатной квартире в общежитии
и был весьма охоч до выпивки. И вот, встречались наш Лев
с Минаевым.
– Лев Иванович, дай ключик на пару часов.
– А троячку?
Совершался обмен. Живут же рядом с нами Шуры Балагановы, которым надо немного для полного счастья.
Как-то жена Минаева не выдержала и подала на него
в партком. Оправдываясь, он громогласно заявил:
– Дура, я же тебя предохраняю.

Чёрт его знает, а может быть, он был прав.
Через некоторое время за злоупотребления спиртным
уволили Льва Ивановича.
С течением времени руководство научным центром принял
Георгий Константинович Скрябин – директор института
микробиологии. Однажды в Пущино приехал один из диссидентов-
песенников. КГБ предупредило руководство, и зал Дома
учёных ему предоставлен не был. Тогда один из научных
сотрудников организовал выступление в своей трёхкомнатной
квартире. Расправились с ним конкретно. Квартиру у него
отобрали, из института выгнали и принародно в Доме учёных
охаяли. Не знаю, что с ним сейчас, а последний раз, когда я
слышал о нём, Скрябин был уже академиком.
Поскольку приближался пуск центральной котельной,
учёбу во ВЗМИ я забросил.
Наступило время дипломного отпуска, а у меня даже не
было утверждённой темы диплома. Мои однокурсники уверяли,
что я совершаю глупость: делать диплом со студентами
предыдущего курса будет нелегко. Меня убеждали, и я убедился.
Мгновенно смотался в Москву и на Московском заводе
тепловой автоматики (МЗТА) взял тему: регулятор горения
гидравлический унифицированный (РГГУ). Руководителем
взялся быть ведущий инженер завода – Славин. Открытым
текстом я сказал ему, что времени у меня очень мало и мне
нужен практически готовый проект. Он меня понял и дал
записку, которую надо было просто переписать. После этого
я мотанул во ВЗМИ, утвердил тему, вписался в очередь на
защиту предпоследним с нашим курсом. Чертежи скопировал
быстро и поехал к Славину: мне нужно было нарисовать
график переходного процесса регулирования. Я изобразил
что-то на свой вкус. Подошёл Славин и сказал, что график
нужно строить несколько дней и что он должен выглядеть не
так, и нарисовал, каким он приблизительно должен быть.

Я зафиксировал его намётки, придал им достойный вид. Славин
подписал мне все чертежи, дал бумагу и поручил мне же
писать отзыв на свой дипломный проект. Я не стал наглеть,
написал скромно, но достойно. Защищаться нужно было послезавтра,
а у меня ещё не был подписан лист по технологии.
Я узнал адрес рецензента-технолога и утром в 6 часов утра
ожидал его у подъезда: был выходной день и он собирался
ехать на дачу. Выйдя из дома, он выслушал меня, не глядя
подписал лист. К защите я был готов. Защита не заняла много
времени. Жена ждала меня в коридоре, и когда 10 июня 1966 г.
я вышел уже дипломированным инженером, расцеловала. Мы
поехали к тёте Тоне. Она тоже поздравила меня, налила стопочку
и накормила. А на дорожку дала 10 рублей – хорошие
деньги в то время. Отец не среагировал никак – «Защитился?
Ну и хорошо».
А потом мы пускали котельную. Как сейчас говорят, всё
было «штатно». Котельная работала на газе. Котлы гудели,
приборы работали, автоматика регулировала. Заполняли
теплотрассу.
А в ноябре 1966 года я решил перейти на работу в Институт
белкА. Багдаев меня долго не отпускал. Он даже запретил
принимать у меня заявление. И только когда я у секретарши
подписал копию, акт свершился. Итак, я пошёл в науку.
Возглавлял институт Александр Сергеевич Спирин –
член-корреспондент АН СССР. Кроме Спирина там работали
ещё два светила биологии – Птицын и Митин. Приняли меня
под начало Привалова, который приехал из Тбилиси. Темой
его работы было исследование энергетических характеристик
ДНК при плавлении. Мне предстояло изготовить прибор для
этих замеров. Спирин, потомственный учёный, занимался
синтезом белка. Он был предан науке до самого последнего
своего нервика. Когда он занимался экспериментом, всё было
подчинено только эксперименту. Люди дневали и ночевали
при Спирине. Институт ещё не был построен, и «Белок»

арендовал помещения в институте биофизики. Александр Сергеевич
свободно говорил на английском языке, а в Англию
ездил чаще, чем мы в Серпухов. Привалову прибор я сделал,
но задерживаться у него не стал. Зарплата там была нищенская,
а перспектив – никаких.
НОВОСТРОЙКА
У меня был знакомый, который где-то работал и наведывался
в Пущино. Где работал – долго не говорил. Но за
рюмкой чаю чего не поведаешь товарищу. Он летал в Сирию,
где обслуживал наши ракетные установки ПВО. По его совету
я устроился на работу в Москве в монтажно-наладочное
управление № 14 (МНУ). Деньги там платили хорошие,
но работать приходилось будучи в командировке. Маршрут
следования был непростым. Из Пущино до Серпухова – на
автобусе. Далее на электричках: Пущино – Москва, Москва –
Загорск. А из Загорска – автобусом до «Новостройки». Фирма
работала на космос. На Новостройке на стендах испытывали
двигатели космических кораблей. Территория была огорожена
двойным кольцом колючей проволоки. В середине колец сетка
с напряжением 220 вольт. Вход через КПП только по пропускам
с двойным контролем. Мы работали в корпусе КИ (корпус
исследований). Мы называли его – «Космический институт».
Там находилась барокамера ёмкостью тысячу кубических метров,
диаметр которой был около 16 метров. Высота барокамеры
занимала два этажа и ещё этаж внизу: трубопроводы дренажа
для слива и прочих нужд. В КИ привозили космические
корабли – «Союзы», «Восходы», и крановым оборудованием
конкретный образец загружали в барокамеру. Отверстие,
через которое загружался корабль, закрывалось стальным «блином
» 16 м в диаметре и герметизировалось болтами. Из барокамеры
откачивался воздух. Давление доводилось до 0,01 атмосферы.
Эти испытания имели цель определить тепловой

баланс корабля при работающем оборудовании в космосе.
Порядок включения и длительность работы бортовых приборов
известны, поэтому по программе можно включать тепловую
нагрузку, имитирующую работу штатных приборов космического
корабля. При этом мощными софитами осуществлялась
подсветка камеры, имитирующая солнечное освещение. Наладкой
программы включения и выключения имитаторов приборов
занималось МНУ. Вот такой была специфика моей новой работы.
Проделав в понедельник 225 км из Пущино, я останавливался
в гостинице, где квартировали все наши работники.
Первый день недели на рабочий похож был мало. Мы располагались,
потом шли обедать. А обедали мы обязательно со
стаканом вина или с парой бутылок пива. Какая там работа.
Толковище. Но когда вечером мы возвращались в гостиницу,
накрывался стол. К вину и водке – домашняя закусь. А потом –
преферанс. В пятницу путь проделывался в обратном порядке.
За неделю я наезжал около 450 километров.
Мне под наладку дали систему терморегулирования
(СТР). Эта система предполагала суточный период включения
имитаторов. При каждом включении загорался светодиод
и срабатывало реле, к контактам которого подключался имитатор
нагрузки. Схема была несложная, но контактов – много.
Я изучил принципиальную схему и шаг за шагом, в соответствии
с ней, «прозванивал» (проверял) все цепи. При этом
обнаруживалось много ошибок. Я перепаивал монтаж, и схема
начинала работать. Это усёк прораб и взялся было меня
ругать, но когда я показал ему схему в действии, он разрешил
продолжать. СТР я наладил и это пригодилось: на КИ прибыла
съёмочная группа, готовившая отчёт для Хрущёва. Расставив
всех по своим местам – лаборантов за щиты с приборами,
ведущего на исходную точку, оператор командовал ведущему:
«Иванов, пошёл», – всё начинало двигаться, а мои лампочки –
мигать. Полная видимость готовности объекта. После отладки
СТР меня перебросили на систему сеансов.

В новый коллектив я вписался сразу. Авторитет заработал.
Время предновогоднее и люди были заняты подготовкой
к Новому году. Кому-то я посоветовал сделать электронную
мигалку на лампах по схеме триггера: включение, выключение.
Человек загорелся, принёс необходимые комплектующие, я
собрал и отладил схему. Обо мне пошла слава. Сколько я их
ещё сделал – не помню. Но – много. А коллектив оказался
дружным. Помню, был там один, по фамилии Редькин.
Но почему-то его все звали – Хренов. Я спросил, почему?
Мне ответили: «А очень просто: хрен редьки не слаще». Аналогичное
чувство юмора я встречал уже на работе в ТЭЦ. Там
одного кочегара звали «Акроп». Я спросил – почему? Мне
объяснили: как-то летом он пожаловался: «Посадил я петрушку,
а вырос акроп». С этих пор он и есть «Акроп».
Так вот, этот Хренов так однажды накушался, что милиции
пришлось приводить его в чувство. Должно быть, это
случалось не единожды, и администрация поручила нашим
прорабам на собрании решить вопрос о его увольнении. Массы
заволновались. Так сразу взять и уволить. Да мы же с ним
никакой воспитательной работы не вели. И сразу – уволить.
Для начала возьмём на поруки. На собрании решили: пить с
Хреновым больше не будем. Сказано – сделано. Когда дружная
компания накрыла первый стол, Хренова к себе не пускали
и своё решение выполнили. Ему в самом дальнем углу ставили
тумбочку, на которой он раскладывал закусь, ставил чекушку
и стакан. Пили сами, без Хренова. Хренов пил сам, но синхронно
с нами. Коллектив наказал товарища.
У нас было два прораба. Один главнее, но ни его фамилии,
ни имени я не запомнил. А второго звали Костя. Это был
небольшого роста толстяк, не только добрый, но и добродушный,
и мы его любили. Как-то он, уезжая в пятницу домой,
заявил, что железно решил завязать. А когда в понедельник
мы, по обычаю, вечером накрыли стол и предложили Константину
принять участие, он застеснялся:
– Прямо не знаю, что и делать.

Вид у него был такой растерянный, что мы ему налили.
А другой наш товарищ – Серёга Истратов, реагировал на наши
предложения иначе. Он некоторое время отказывался, а потом,
взяв в руки стакан, произносил:
– Видит бог, как я сопротивлялся.
И залпом осушал его. Так в шестидесятые мы покоряли
космос.
Был среди нас работник, которого мы звали – Отец. Он
был старше нас, отличался серьёзностью и завидным спокойствием.
Ироничные вещи он говорил так серьёзно, что они
выигрывали от этого. Однажды в пятницу Костя, видя, что
мы собираемся уезжать домой, сказал, что надо бы задержаться,
потому что нас поджимают сроки. На что Отец невозмутимо
возразил:
– Костя, мы потому и уезжаем, чтобы нас сроки не
поджимали.
В то время меня часто одолевало расстройство желудка.
И Отец комментировал это так:
– Боря, у вас слишком прямая кишка.
Отец был самым старослужащим в нашем коллективе.
В преферанс он играл никогда не проигрывая. Мы решили
«размочить» эту ситуацию. Пригласив его к нам, мы накрыли
стол и стали напаивать Отца. Накачали его так, что он еле
держал карты в руках. Но НИ РАЗУ не совершил оплошности.
Он играл на автопилоте, и пели наши денежки, затраченные
на стол и проигранные в карты.
Интересная подробность: в нашем коллективе все были
алиментщиками. Они очень удивлялись, что я женат.
Система сеансов была посерьёзнее, чем СТР. Она состояла
из шести шкафов, каждый метра по полтора шириной.
На каждом количество командных контактов – огромное. Мне
кажется, эта система позволяла программировать сеансы продолжительностью
в год и более. Она была несложной, но ёмкой.
Главные дефекты – ошибки в монтаже. И здесь работа была

скрупулёзной. Я нашёл методу. В КИ работал коллектив
будущих эксплуатационников. Они уже обслуживали помещения,
барокамеру и ждали поэтапного ввода налаживаемых
систем. Я поговорил с их ведущим инженером и убедил его,
что для будущих эксплуатационников будет полезно, если
прозвонку они будут делать сами – под моим присмотром.
А прозвонка – проверка монтажа – это 98% всей работы. Так
я развязал себе руки, и получалось, что приёмку местные
должны были производить у самих себя. Единственно, что
мог делать только я, это развязку при ложном срабатывании
диодов. Тогда нужно было вносить изменения в схему и
согласовывать их с автором схемы – Александром Бахметьевым.
В это время в КИ привезли лунник и цистерну со смесью для
обеспечения его теплоёмкости. Смесь состояла из спирта с глицерином
– аналог ликёра. Долго она стояла без присмотра,
пока хозяева не заинтересовались, как у цистерны дела. Проверили.
Содержимое уменьшилось наполовину. Неисчислимы
пути нашего народа.
После завершения работы с системой сеансов меня
перебросили на систему шлюзования космонавтов.
Стенды для испытания двигателей находились далеко.
Какие-то сигналы там подавались ракетами. До нас иногда
при попутном ветре долетали рваные ядовито-коричневые
облачка – результаты окисления топлива. Территория вокруг
КИ была лесистой, и там росло очень много грибов, но выносить
их не разрешалось. Во время обеденного перерыва ребята
ходили и собирали только белые, только молодые и только
шляпки. Проносилось это в карманах. И в гостинице самое
главное было – захватить сковородку. Закусь – халявная.
Картошку с грибами жарили под водку. Никогда и нигде потом
я не ел таких вкусных грибов и в таких количествах.
Откровенно говоря, мне надоело мотаться с юга Московской
области на север. И хотелось попасть на Байконур.
Это сейчас ни для кого не секрет, где это. А тогда… Я погово

рил с Костей, мне была выписана командировка, выдан билет
на самолёт, и мы вдвоём с товарищем в октябре месяце 1968 г.
прибыли на аэродром. Мой попутчик, Витя, на Байконуре уже
бывал. Пассажиры специального рейса – люди степенные,
лет 35-40. Все, как в униформе, – в плащах синего цвета,
накапливались в одном месте, ожидая посадки. С самого
начала нам не повезло: рейс откладывался и в конце дня был
перенесён на следующее утро. Мы с Витей уезжали к его родственникам,
которые играли чью-то свадьбу. Так продолжалось
три дня. В последний день мы чуть не опоздали: решили
пойти в туалет, а когда вернулись, никого на месте не было.
Метнулись к кассе, но нам ответили, что по этому рейсу справок
не дают. Спасибо стоящему рядом мужчине. Он показал
на удаляющую группу: «Да вон же они», – и мы их догнали.
Когда все разместились на местах, а самолёт порулил на взлёт,
вышла стюардесса:
– Наш самолёт…
Её оборвали: – Да знаем! – Вся степенная компания
превратилась в чёрт знает что. Откуда-то появились бутылки
с коньяком, водкой, потребовались стаканы. Стало ясно, что я
погружаюсь в неизвестный мне мир.
Приземлились мы в Тюратаме, за границей космодрома,
и направились в бюро пропусков. А с пропусками было строго:
кто побывал на Байконуре, но провинился, тот вносился в
чёрный список и вторично на территорию попасть не мог.
После оформления пропусков нас отвезли на 116-ю площадку,
с которой должна была запускаться тележка на луну. Разместили
нас в гостинице, где квартировали работники нашего
управления. Но они отсутствовали – работали на объектах.
Я решил показать себя с лучшей стороны и приступил к
приготовлению обеда. За окном лежал оковалок мяса. Нарезал
«лапоточков», нашпиговал их чесноком, который привёз с
собой, и аккуратно пожарил, чтобы не засушить бифштекс.
Наконец ввалилась орущая голодная компания. Они набросились
на Витю, который рассказывал им обо всех делах


управлении, в Москве. А когда я предъявил им своё произведение
искусства, они удивились, на хренА я это сделал: оказывается,
они предпочитают жареному мясу – мороженое сырое.
Мясо они достают у солдат со складов ПФС (продовольственнофуражный)
в обмен на водку местного производства – араку.
Жуткая гадость, доложу я вам, изготавливаемая, предположительно по вкусу,
из верблюжьего помёта. А нам они были искренне
рады, потому что знали, что, как и всякие приезжающие, мы
привезли им нашу, московскую «сладку водочку».
На следующий день и нас отвезли на объекты. Мне выпала
наладка системы пожаротушения. Она состояла из гермоклапанов,
перекрывающих по команде сверху принимающие и
подающие трубопроводы. Проектировалась тем же КБ-12, что
проектировало автоматику КИ. Она была так же многократно
повторяема и базировалась на щитах Харьковского электромеханического
завода (ХЭМЗ). Достаточно было освоить один
щит, а другие пойдут как по маслу. Связывались они с пультом
управления. При наладке к каждой системе прикреплялся
постоянный военный приёмщик. Мне достался неплохой.
В нашей же гостинице жили работники стальконструкции.
Это были богатыри. Все работы они проводили на огромной
высоте, на постоянном ветру. Обветренные лица, здоровенные
кулачищи, неуступчивый характер – это работники стальконструкции.
Ни в какие конфликты они не ввязывались,
потому что знали себе цену. Однажды нас с Витей послали за
аракой. На Байконуре на всех площадках, кроме центральной,
называемой десяткой, был сухой закон. На десятке работали
рестораны, но в магазинах водка не продавалась. Араку
купить можно было только в Тюратаме, то есть за пределом
Байконура. Мы имели такой выход. От площадки к площадке
ходил мотовоз. Мы добрались до Тюратама, вышли, купили
несколько бутылок и зашли обратно. Сели на мотовоз и с
грузом в портфеле ехали «домой». Там же сидел стальконструктовец
с чемоданом, а где-то в стороне затаился офицер


внутренних войск, наблюдавший за несуном. Когда мы приехали
на место, он исчез – поднимал по тревоге солдат,
которые окружили гостиницу. Офицер в их сопровождении
вошёл на второй этаж, где ещё не успели разобрать водку.
Создалась критическая ситуация: нарушителей накрыли, а отобрать
было невозможно: у таких силой не отберёшь – не отдавали
категорически. Потребовали: «Сливай в канализацию при нас».
И процесс пошёл. Отбивалось горлышко бутылки и под
нарастающий вой водка выливалась в раковину. Печальны
были лица пострадавших.
На Байконуре ещё существовал коэффициент 1,6 к
зарплате. Некоторые дальновидные по тому времени люди
устраивались туда семьями и работали там годами. Снабжение
было прекрасное. Продажа дефицита происходила так:
приходила машина – фургончик, и прямо с неё реализовывались
такие вещи, за которыми в той же Москве люди гонялись
неделями. С продуктами тоже затруднений не было.
Я помню, как ребята говорили: «Привезли рыбу, опять мелочь».
Пошёл посмотреть на эту мелочь. Рыбины – килограмма по
два каждая. Вот с алкоголем была напряжёнка. Как-то Витя
пришёл и заявил, что в магазин привезли коньяк. Буду ли я
его пить? Пошли посмотреть. Оказалось, что коньяком называют
здесь одеколоны. А когда их завозят, то сразу разбирают.
При мне один из покупателей спрашивал: «А вот тот одеколон
сколько градусов?» И она ему отвечала: «Сорок». Но не
все испытывали такие трудности. У Вити оказался на нашей
площадке знакомый телефонист. Он жил один в однокомнатном
номере. Мы пошли к нему купаться. Когда мы искупались,
хозяин предложил: если выпить захотите – вон бидон.
Посреди комнаты стоял двадцатилитровый бидон со спиртом.
Оказалось, за ширмой на кровати у него лежала пьяная молодайка
– пожалуйста, можете попользоваться. И он похлопал её
по голой попе. Спирт мы выпили, а пользоваться отказались.

Климат в Казахстане был мерзкий. Мало того что холод –
песок скрипит на зубах постоянно.
С историческим местом я познакомился. Наблюдал один
из пусков с нашей площадки. Посетил «десятку», побывал на
могилах погибших, которых было около сорока. Но, учитывая
все неудобства, мне тут уже надоело. Устроить командировку
сюда было просто, а вот уехать отсюда – посложнее. Отпускали
только по заверенной медучреждением справке о состоянии
здоровья жены. Я расписал подробно жене, что и как нужно
делать. Главврач МСЧ был мне хорошо знаком, как и я ему, и
в нём я был уверен. Жена пошла, всё рассказала, и он сварганил
бумагу, которую отослал в управление. Меня вызвал прораб,
приказал передать дела и отправил в контору, которая
была на «десятке». Оформляя отъезд, я понял, как непросто
это было сделать. В конторе один человек, проработавший
год, умолял отпустить его домой. Прораб уговаривал его
поработать ещё.
– Я е..аться хочу! – орал проситель. Сидящая рядом
женщина хихикнула.
– Что смеёшься, дашь мне – я останусь!
Такие страсти. Тестостерон. Ничего не поделаешь.
Когда меня выпустили «за ворота», пришлось ждать в
Тюратаме проходящего из Алма-Аты поезда. А когда въезжали
в Пущино, я сходил с ума от восторга, после унылой желтизны
Казахстана лицезрея розовеющие стволы берёзок.
Так закончилась моя космическая эпопея. И я уволился
из МНУ.
Пока я мотался, Пущино очень изменилось. Всё управление
эксплуатации переместилось в Пахру, где основывался
какой-то химический научный центр. Пахра была значительно
ближе к Москве, в этом всё и дело. Главным инженером стал
Григорий Иванович Степанов, ранее бывший замом. Гриша
был обязан мне тем, что я делал ему чертежи дипломного
проекта. Он взял меня на должность главного теплотехника с

возложением обязанности по КИП и автоматике города. Он
имел задумку, чтобы я сделал управление инженерными объектами
города из одной точки. Дело, казалось бы, интересное,
только оклад всего 140 рублей и никаких перспектив. Гриша
обещал, что он даст мне трёхкомнатную квартиру с улучшенной
планировкой.
Задуманная автоматизация казалась делом такого далё-
кого будущего, что даже не просматривалась. Летом я приходил
на работу, захватив плавки. Поторчав немного, уходил на
Оку, где проводил более приятную часть своего рабочего дня.
Но вытерпел это безделье до октября. Уволился и поступил
работать в Москву в воинскую часть. Она занималась обслуживанием
гарнизонных котельных. На что Степанов заявил,
что такого дурака он видит в первый раз. Меня направили в
Алейск Алтайского края под Барнаулом для пуска котельной.
Группа кроме меня состояла из теплотехника и прибориста.
В Алейск мы прибыли в начале ноября и поселились в
гостинице. Кто бывал на Алтае, тот знает, что такое алтайские
ветры. Гостиница к зиме никем и никогда не готовилась. Ветер
в щели выхолаживал комнату, как бы хорошо ни грелись
батареи. На мои замечания, что надо бы утеплиться, коллеги
возразили, что это дело администрации: им за это деньги платят.
Ребята ушли куда-то по делам, а я не стал дожидаться,
когда гостиница начнёт оправдывать свою зарплату. Пошёл в
столовую, взял муки, у уборщицы – немного тряпок, законопатил
дырки и проклеил швы полосками газет. Сразу стало
тепло. Подготовкой котельной к пуску мы занялись сразу и
вплотную. Лёва Лобанов – брат известного хоккеиста «Спартака
», выполнявший роль руководителя, сразу определился:
работаем осенью и зимой, чтобы летом быть свободными. Мы
с Лёвой занимались приборами, а теплотехник – котлами.
Октябрь прошёл терпимо. Но когда начался декабрь, при температуре
минус сорок градусов подул такой ветер, что нас
сбивало с ног. Мы шли под наклоном в сорок пять градусов, а
когда попадали в воздушную яму, падали. Когда по нашему

мнению котельная к пуску была готова, Лёва полетел в Москву
и обещал, что вернётся, и домой съезжу я. Во время его
отсутствия я заполнил все датчики водой. Оставалось только
перекрыть вентили и приборы начнут работать. Лёва вернулся.
Ко дню пуска в помещениях котельной установили
раскладушки и из котельной мы не уходили. Кочегарами
работали солдаты. И вот пуск состоялся. Заработали котлы,
приборы и автоматика. Всё пошло в лучшем виде. В помещении,
где мы располагались, стоял бидон со спиртом. Приходящие
наливали, выпивали и уходили. Утомлённый напряжённой
работой, я тоже заснул. А когда проснулся и прошёлся по
котельной, меня обуял страх: все кочегары, как один, спали,
котлы гудели, автоматика работала. Случись что, страшно было
себе представить. Но так всё и прошло до рассвета, когда на
котельную пришла смена.
Моей работой Лев был доволен, но у меня с ним
возникли трения и я настоял на отъезде. Когда я вернулся
домой, жена сказала, что больше она без меня не выдержит.
И я уволился.
Снова Пущино. А теперь куда? И снова удача. В Управлении
эксплуатации я работал вместе со Станиславом Васильевичем
Зайцевым, и мы очень хорошо с ним контактировали.
Я повстречался с ним случайно и он предложил мне работу в
СКБ БП у него в группе серийного сопровождения. Я согласился.
А он сказал, что берёт меня конструктором первой
категории. На что я возразил, что я даже третьей не работал,
на что возразил он – «Я знаю, что я делаю».
И вот я работник конструкторского бюро. Февраль
семидесятого года. Жизнь снова обрела колею, и теперь,
кажется, любимую.
А перед этим у меня случилось знаменательное событие: я
сохранил жизнь своему сыну. Я был где-то в отлучке. В это время
у нас гостила тёща. Я приехал, а жены дома не было. На вопрос,
где Вера, тёща мрачно сказала, что пошла в МСЧ делать аборт.

– Когда?
– Недавно.
Я стремглав двинулся вдогонку и настиг жену у самой
больницы. Поговорил, уговорил и вернул домой. Но на этом
моя роль не закончилась. Она располовинилась ролью жены.
26 октября родился сын. Рожала Вера в Серпухове. Привезли
мы сына в Пущино, пришла медсестра, осмотрела его и
сказала, что к его вынянчиванию нужно относится особо тщательно:
пелёнки проглаживать, купать в лёгком марганцевом
растворе, а кожу ниже пояса смазывать прокалённым и остуженным
подсолнечным маслом. Так мы и делали – я взял
отпуск. Через две недели снова пришла сестра и искренне
радовалась, что мальчик был жив. Оказывается, в серпуховском
роддоме его переморили так, что по пояс он был без кожи.
Сестра не надеялась, что он выживет.
Что это за город, от которого мне одни неприятности?
А сестре мы были благодарны за то, что она всё объяснила
нам спокойно, а мы спокойно следовали её советам.
В группе Зайцева было три человека, я – четвёртый.
Станислав поручил мне сопровождать изготовление микроманипулятора.
Это был особо важный заказ Президиума
АН СССР. Прибор позволял манипулировать с клетками,
состоял из нескольких составляющих: плиты, манипулятора
пневматического, механического и пьезоэлектрического. На
Лейпцигской выставке он взял золотую медаль. Все три вида
манипуляторов работали на виброустойчивой плите. Кроме
группы Зайцева в КБ были два отдела. Главным конструктором
– Шаров. Разрабатывала микроманипулятор группа
Решетникова Вениамина Ивановича. Это был конструктор от
бога, он закончил Бауманку и работал на Урале в районе Свердловска.
Главным исполнителем у него был Пияйкин Владимир
Иванович. С ним мне и пришлось плотно работать.
И снова началась наша семейная жизнь с женой.

Весна в Пущино приходила не сразу. Даже в последних
числах апреля кое-где лежали кучи снега. Но в начале мая
приходило тепло и всё вокруг взрывалось так, что к 9 мая
деревья одевались листвой. За зиму накапливался такой
авитаминоз, что мы ходили и рвали проклёвывающиеся стебли
щавеля. А позже шли в ход крапива и одуванчики. До сих пор
не пойму, почему на подоконниках мы выращивали цветы,
а не зелёный лук.
Снабжение в городе было неважное. Когда я мотался по
области, то мог из Москвы привозить яйца, лимоны, мандарины.
Хорошо обстояло с рыбой: открылся магазин «Океан». Там
были обычные сорта морской рыбы, но продавались и такие
деликатесы, как палтус, нототения. Появились двухкилограммовые
банки солёной тихоокеанской селёдки. А маринованная
килька в банках! Она была в такой стадии спелости, что
таяла во рту. Никогда такой кильки я больше не ел. Вкусно
поесть я любил и умел. Мой однокурсник по ВЗМИ Володя
Пичугин как-то признался, что когда на лабораторных работах
в Москве мы ходили на обед, он всегда в очереди становился
за мной и брал всё то же, что и я. Он объяснял, что я делал
это со вкусом и умением
Ходили мы за земляникой в сторону ФИАНа. Запах земляники
ни с чем не сравним. Те, кто знал земляничные места,
ни под каким видом не открывали их. Отец возмущался:
«Собирают бесплатно, а продают по рублю стакан». Однажды
мы взяли его с собой. Вначале он нагибался, потом стал
на колени, а в конце концов передвигался с места на место
по-пластунски. И набрал-то всего полстакана. Я набрал кружку,
а жена – жбан. Я попросил отца: «Папа, продай за рубль».
– Нет, – ответил он, – и за сто не продам.
Марксизм: бытиё определяет сознание.
Приокско-Террасный заповедник находился на правом
берегу Оки. Добраться туда можно было только с помощью
лодки, если работал перевозчик. Но это случалось очень редко.

От берега, куда высаживался десант, до края заповедника
нужно было идти полем довольно долго. Но заповедник
манил к себе. Казалось, что там, среди нехоженых троп, бездна
грибов. Но разочарование наступало сразу, как только погрузишься
в дремучий лес. Приходилось идти в траве по колена,
и грибов среди неё не было видно. Кроме того, ты идёшь, а
справа и слева трещат сучья. Явно кто-то сопровождает тебя.
Впечатления не из приятных. Мы с женой сходили туда один раз.
Перед въездом в город было место, где мы собирали
лисички. А это такие грибы – если найдёшь один, ищи рядом,
их будет много.
Чистый, открытый лес. Но и там осенью встречались
лоси. Осенью у них гон, и в это время они очень опасны. Так
вот, мы попали на лисички. Чем хорош этот гриб? Во-первых,
его всегда много. Во-вторых, он никогда не бывает червивым.
А чем он плох? А тем, что годится только в жарку, а для
маринада не используется. Дело было в конце августа, а в это
время утром в лес мы тогда ходили в свитерах. Мы с женой
набрали два лукошка лисичек, каждое по полтора ведра.
Потом я снял свитер, завязал рукава и его мы тоже набили
лисичками. А что делать с таким обилием грибов? Пожарили
раз, пожарили два, а потом решили: попробуем замариновать.
Получилось 12 литровых банок. Крышки для маринования
тогда были стеклянными, с резинками и стальными пружинящими
скобами. Все банки я поставил на полку на лоджии.
Поставил и забыл. А потом начались морозы, я закрыл лоджию
и открыл её только весной. А там всю зиму стояли мои
маринованные лисички. Ну и что с ними делать? Я начал
вскрывать банки, вываливать лисички в ведро, освобождая
банки. И вот прорезало-таки: из последней банки я решил
попробовать грибы. Побитые морозом, они оказались такими
нежными и вкусными, что не уступали лучшим маринованным
грибам. Именно об этом народная мудрость говорит: семь раз
отмерь, один раз отрежь.

Случались у нас болезни. Как-то залёг я в МСЧ, по простуде.
В палате со мной лежали ещё двое: один – главный
инженер чего-то, а статус второго не помню. Развлекались мы
игрой в кинга, в которой я был большой мастер. Это женский
преферанс, а я ввёл в него элементы мужского преферанса –
торговлю и кое-что другое. Разделывал я всю честную компанию
жестоко. А расплачивались проигравшие водкой, которую
приносил в больничку шофёр МСЧ, присоединившийся
к нам. Главному инженеру от водки стало плохо и он предложил
перейти на томатный сок. А я и сок любил. Только главный
инженер оказался коварен. Он убедил двоих других, что пора
со мной кончать. Они разработали систему сигналов и, конечно,
разделали меня под орех. Я проиграл три трёхлитровых баллона
сока. Ехидный "главный" решил, что каждый раз перед
приёмом пищи я должен подавать каждому из них по стакану
томатного сока. Такой он был иезуит. Но и на хитрое нечто
есть что-то с винтом. Когда водитель принёс мне три баллона,
я попросил у санитарки ведро, слил содержимое и отдал его
аферистам. Ну сколько они смогли выпить? Ну стакан, ну
два. Зато остальное пошло медперсоналу.
Коварство было наказано...
Зайцев не ошибся: в предмет моей компетенции я вник
сразу. Образования у меня хватило. Порой возникал вопрос:
все детали были сделаны по допускам, а в результате, при
сборке, получали брак. Я проанализировал и выявил несовпадение
конструкторских и технологических баз. Размерные цепи
были длинные, и суммарные допуски порождали брак. Когда
я обнародовал результат, меня посадили пересчитывать все
размерные цепи в критических случаях. До этого никто
подобным не занимался. Я приобрёл авторитет. Но чувствовал,
что надо бы поработать разработчиком, набраться опыта,
и я выпросил у Зайцева разрешение полгода поработать у
Решетникова. Впоследствии мне это очень помогло. В это время
все конструкторские службы СССР переходили на Единую

Систему конструкторской документации (ЕСКД). Этим в СКБ
занимались, главным образом, Пияйкин и я. В этом вопросе
мы были авторитетами: с нами советовались, у нас консультировались.
Кроме того, и конструкцией микроманипулятора
я владел только так. Через пару месяцев я уже учил слесарей,
что и как надо делать. В общем, как всегда, я вписался уже не
только в коллектив, но и в предмет моей работы: наконец
я попал на своё место.
Зайцев имел на меня и другие далеко идущие виды.
Станислав был пройдоха ещё тот: он пристроился председателем
народного контроля. Работал, в основном, по магазинам.
Однажды сделал мне предложение. В Пущино в то время был
один продуктовый магазин – «Спутник». По всей вероятности,
директор магазина потерял доверие верхушки. Его надо было
смещать, и Станислав предложил мне следующее. Меня посылают
на курсы в Москву на год, а после их окончания директора
«Спутника» снимают, а я занимаю его место. Не приученный
своим родителем воровать, я категорически не согласился с
таким доходным предложением.
Но тяга к перемене мест у меня не пропала. Я любил
командировки. И ещё была возможность в порядке авторского
надзора посещать Ленинград, что чётко совпадало с моим пристрастием.
В Пущино с пивом было худо. Точнее, в городе его
не было вообще. Несколько ящиков иногда завозили в
ресторан, где обедал Зайцев. В такие дни после обеда он подзывал
меня, давал пятьдесят рублей и отпускал с работы. Я отрывался
по полной. Командировка в Ленинград вообще была
сплошным праздником. С собой я брал опытного слесаря
Валентина Стрижова, который мог поправить дефекты, если
таковые обнаруживались. Нашими приборами пользовались
в ЛГУ – университете, и ещё где-то, сейчас не помню где. Но
самое главное было на Невском проспекте. Там в то время
располагалось три пивных бара. Когда мы со Стрижовым зашли


в один из них, ахнули: пять сортов пива и три – портера. Мы
испробовали каждый сорт. По части познания такую командировку
можно было назвать творческой.
А по части отношений с коллегами – они крепли день
ото дня. Я влился в коллектив так, что ни я без него, ни он
без меня. В овощехранилищах у нас, естественно, хранились
овощи. Извините за тавтологию, но, по-моему, точнее не скажешь.
Речь идёт о квашеной капусте, которую я готовил с
антоновкой. Капуста получалась классическая, но мои коллеги
говорили, что у неё есть один недостаток: её всегда мало.
У нас зародился обычай: после изнурительной работы за
кульманом, мы дружной компанией, прихватив необходимое
на первый взгляд количество, двигались к овощехранилищам.
И чаще всего – к моему.
Не помню, в каком году были повышены цены на спиртное.
Это вызвало бурю негодований в академгородке. Но он
знал, чем на это ответить. В каждом институте были стеклодувы.
Они шли нарасхват: каждый уважающий себя житель
хотел иметь самогонный аппарат. Стеклодувы включились и
существенно повысили своё благосостояние. В их исполнении
это было диво дивное: кварцевая пятилитровая колба с
прозрачным стеклянным испарителем. Культурно, гигиенично,
визуально доступно. Колба ставилась на газовую плиту, испаритель
подключался к водопроводному крану, оставалось только
регулировать скорость очистки, изменяя напор газа и воды.
В этом малозаконном деле я достиг признанных успехов.
Если я невозможно было удалить эфирные масла, то очистка
производилась до той степени, пока полностью не удалялся их
вкус и запах. Ещё очищенное зелье настаивалось на разных
травах. За что бы я ни брался, всегда чувствовал, что в этой
сфере пропадает большой специалист. Настаивал я на фруктовом
чае – продавался такой в брикетах, на ягодах. Но
верхом совершенства являлась дубовая кора, тем более что
дубовая роща была напротив моего дома. От дубовой коры
самогон приобретал благородный золотистый цвет коньяка.

Один мой коллега, многодетный отец, наконец получил квартиру
и решил это отметить. Зная отзывы о моей квалификации,
он заказал мне настоять несколько литров зелья. Для
верности я перегнал его ещё раз, произвёл все действия по
технологической цепочке и в окончательном варианте настоял
на дубовой коре. Всё прошло прекрасно, отзывы были великолепными.
Через некоторое время при встрече я спросил:
«Ну, как?»
Он ответил:
– Да всё хорошо. Только почему-то мои гости три дня
не могли добиться успехов в туалете.
Переложил я коры сверх нормы. Увлёкся, блин.
В группе Решетникова появился ещё один конструктор
из свердловского КБ – Юрий Алексеевич Попов. По всей
вероятности, его пригласил Веня. Он определил его к себе,
поручив создание микрокузницы. В микроманипулятор
вставлялся стеклянный инструмент, получаемый очень просто:
стеклянная трубочка разогревалась газовой горелкой, в расплавленном
состоянии растягивалась и рвалась. Кончик её
был настолько тонкий, что под микроскопом он был не виден,
а обозначался только интерференционными кольцами. Проблема
состояла в том, чтобы впрыскивать необходимые растворы
в клетки, размеры которых различимы только под микроскопом.
Но это оказалось невозможным: силы поверхностного
натяжения в узком месте трубки были такими, что продавить
жидкость можно было только очень сильным давлением.
А как же комары? Дело в том, что комары смачивают
свои хоботки вырабатываемым ими же самими раствором, который
убирает поверхностное натяжение. Этим и занимался
Попов. Нет, он, конечно, не вырабатывал никаких растворов,
он искал решение проблемы.
Удивительное дело – стереотипы поведения. Проверял
сам: на стол выкладывал незнакомую штуковину и наблюдал,
кто без разрешения будет её брать. Оказалось, поголовно все.

Вот и Попов подсел к моему столу, взял эту штуковину и
начал её крутить. Я не обращал внимания, так как был озадачен:
Юрка из Гудауты прислал телеграмму с приглашением
на свадьбу. Время было предновогоднее – 23 декабря, лишних
денег в семье нет, а съездить хотелось: об абхазских свадьбах
ходило много всяких легенд. Разузнав о моих затруднениях,
Попов предложил за вознаграждение помочь мне. Я согласился.
Он принёс и показал мне обложку какого-то технического
журнала. На ней изображалась бутылка грузинского сухого
вина, в середине бутылки – дырочка, из неё струёй течёт вино, а
в журнале публиковалась статья о том, что в Сухумском
физико-техническом институте (СФТИ) разработаны свёрла,
запросто сверлящие стекло.
Проблему я схватил сразу: пошёл в цех, где у нас изготавливались
печатные платы, нашёл мастера цеха – женщину,
проинструктировал её, и она помчалась к главному инженеру.
– Сколько можно жить как в пещерном веке! Люди
такие инструменты изобрели, а мы мучаемся с печатными
платами, стеклотекстолит сверлим чёрт знает чем!
Главный спросил:
– А подробнее?
– Да спросите Троицкого. Он там свой человек.
– Троицкого ко мне.
Через некоторое время я уже оформлял командировку
в СФТИ, благо был конец года, командировочный фонд не
израсходован, а для предприятия это плохо. Денег мне дали
столько, сколько я просил, и я купил билет на самолёт.
Оставалось рассчитаться с Поповым. Прямо с работы
вечером мы пошли с ним в ресторан «Океан», работавший
при магазине, и круто там посидели. А когда ресторан уже
закрывался, вышли на улицу и под сияние звёзд по колени
в снегу доделывали своё дело.
Утром надо было выезжать, а портфель с паспортом я,
оказывается, забыл в ресторане. Нашёл домашний адрес кассирши,
но она мне сказала, что директор в Москве, а ключи у

него. Тогда при посадке на самолёт паспорт не требовался, и я
решил – хрен с ним, с паспортом, – прорвёмся.
Прилетел я в Сухуми, нашёл СФТИ, вызвал автора
изобретения и попросил: нельзя ли для внедрения получить
немного разных свёрл. Оказалось, что сейчас у него ничего
нет, а если я заеду дня через три, он мне изготовит. Как полагается,
отметил мне командировку, и я поехал в Гудауту на
свадьбу. В подарок молодожёнам я вёз настенные часы.
Надо ли рассказывать, что я делал на свадьбе? Гуляли
мы все три дня от души. А тридцатого декабря меня, сопровождаемого
эскортом машин, повезли в Сухуми. Забрав свёрла, мы
прибыли в аэропорт и я сразу купил билет до Москвы,
но когда оглянулся, аэровокзал оказался набит пассажирами:
самолёты в Москву не летали из-за неприбытия московских
рейсов. А мне, оказывается, повезло: я взял билет на дополнительный
рейс, формируемый в Сухуми. Мои сопровождающие
посадили меня в зале, поставили рядом десятилитровую
канистру с вином и сумку с мандаринами. С чем коротать
время – у меня было.
Часам к двум ночи объявили посадку на мой рейс. Все
обезумевшие от ожидания пассажиры ринулись на трап
самолёта. Они загнали стюардессу в самолёт, сломали дверь и
расселись. Их, конечно, попросили, и законные пассажиры
заняли места согласно купленным билетам. Двери самолёта
забивали гвоздями: нас заживо заколачивали. Но когда самол
ёт взлетел, утомлённые люди заснули. Заснул и я, но через
некоторое время проснулся с ощущением чего-то необычного.
В самолёте стояла полная тишина. В иллюминаторе – небо,
облака далеко внизу, полная луна. Впечатление – самолёт завис
в этом сказочном великолепии, и только турбулентные воздушные
потоки слегка подстукивали самолёт под крылья:
пилоты выключили двигатели. Потом мне говорили знающие
люди: это категорически запрещается делать – двигатели
в полёте могут не запуститься. Но всё запустилось, мы приземлились
во Внуково и Новый год я встретил в кругу семьи.

Периодически продолжались мои командировки в Ленинград,
который я любил. Это тоже история России: Эрмитаж,
Русский музей, Петропавловская крепость, Исаакиевский
собор, Дворцовая площадь, Васильевский остров, Петергоф,
Мойка, Невский проспект и ещё многое другое. И всё-таки
пиво в Питере было вкуснейшее: белое, чёрное, портеры.
А «Двойное Золотое» в витых трехсотграммовых бутылочках,
с крепостью (а не с вязкостью) 12 градусов. Однажды своего
слесаря я решил сводить в Эрмитаж, перед экскурсией мы
зашли в буфет Эрмитажа, а там – «Двойное Золотое», да ещё
с сосисками. Через некоторое время, посмотрев на часы, я
зафиксировал:
– Валентин, а мы с тобой уже полтора часа в Эрмитаже.
Был ещё я сам в пивбаре «Пушкарик». Кружки там – из
художественного фонда: красивые, с серебряными крышками,
ёмкостью один литр. Столы и скамьи – дубовые. При выходе
нас деликатно обыскивали и извинялись: за месяц одну-две
кружки крадут.
Узнал я, как питерцы относятся к москвичам. Я обожал
Исаакиевский собор – молельню российской знати, и в каждый
свой визит я бывал там по несколько раз. И в одну из
командировок, когда до отхода поезда оставалось около часа,
я решил ещё раз посетить собор. Перед ним, на площади, которую
я пересекал, у памятника Николаю I меня остановил милиционер
и попросил за нарушение правил перехода уплатить
рубль. После объяснений, что тороплюсь на поезд, что
люблю Исаакий, милиционер расплылся в улыбке. Но когда
я ошибочно сказал, что я из Москвы, сразу отреагировал:
– Три рубля штрафа, и без всяких выкрутасов.
У милиции было два вида штрафов: один рубль – за
нарушение правил перехода улицы, и три рубля – за переход
улицы перед быстро идущим транспортом. Движимый своими
корневыми чувствами к столице нашей Родины, он переквалифицировал
вид штрафа.

Несмотря на кипучую жизнь, поиск квартирного обмена
я не прекращал, и этому было три причины: во-первых – климат,
к которому не могла адаптироваться жена, во-вторых –
отсутствие овощей, к изобилию которых она привыкла, и
в-третьих – нищенские заработки в академгородке. Я рассылал
объявления по городам, а когда мне приходили предложения,
шёл в отдел комплектации и выпрашивал в те места
командировку по снабжению комплектующими изделиями
(КИ). Так я объездил весь юг: Ставрополь, Николаев, Днепропетровск,
Сухуми. Но выбор пал на Краснодар. Это был тройной
обмен: краснодарец должен был ехать в Ростов-на-Дону,
ростовчанин – в Пущино, а я – в Краснодар.
В Краснодар я поехал в начале марта. Город встретил
меня неласково: в Новороссийске дул ветер – «Бора». Поезда
из Новороссийска приходили обледенелые, а в Краснодаре улицы
были покрыты тающим снегом, и мне пришлось купить
несколько пар носков – переодевать, когда они намокали, а
намокшие сушить на батареях отопления на вокзале. Предлагаемую
квартиру я нашёл, а вот хозяина её не было. И никто
из соседей его никогда не видел. И я поехал в Ростов.
Вот Ростов встретил меня радушно. После краснодарской
слякоти – сухая тёплая погода. На троллейбусе №2
я доехал до остановки Семашко, вышел, и в пальто нараспашку
по улице Семашко прошёл немного в сторону базара, а там
была закусочная, в которой я выпил стакан вина и, удовлетвор
ённый, вернулся опять на ул. Энгельса. Вот тут и появилось
прозрение: а на кой мне этот Краснодар, если Ростов
далеко не плох? Дошёл до дома 99, повстречался с хозяевами,
и мы порешили меняться напрямую: Ростов – Пущино.
Обмен на другие города в Пущино негласно был запрещ
ён. Но мне, коренному, аборигену, благодаря моему знакомству
со всеми нужными людьми, препятствовать не стали.
Условие было одно. Я всегда проводил выборы в качестве
заместителя выборной комиссии. А в ближайшие дни должны
были пройти довыборы куда-то. Договорились: проведёшь
довыборы, и езжай себе с богом.

Все мои родственники были против обмена, а отец тем
более. Он говорил, что меня в Ростове не пропишут, потому что
в Ростове прописывают только тех, у кого не менее двух судимостей.
Это, конечно, был юмор, но я уже настолько ясно видел
общее двуличие, что поколебать мою решимость не могло ничто.
До сих пор мне писалось легко. А этот абзац – камень на
душе. С одной стороны – стая родственников, которая кусалась,
вместо того, чтобы протянуть руку помощи. С другой
стороны – моя семья, нуждающаяся в протянутой руке: жена,
дочка одиннадцати лет, сын – год и семь месяцев. А посредине –
отец, спокойно спивающийся с молчаливого согласия окружающих.
Мне предстояло сделать выбор. И вдруг – с жестокого
перепоя отца накрывает кровоизлияние в мозг. На автопилоте
он добирается до дома и падает на пол в кухне. Заботливая
маманя подкладывает любимому сыну для удобства подушечку
под голову. Потом приходит врач и ставит диагноз. Вот тут
съезжаются все: тётя Тоня с Василием Ефремовичем, дочь
Марта – врач, её муж Арнольд Георгиевич Гулевич – полковник
медицины, главный гарнизонный врач, и я. Мы устанавливаем
дежурство у постели отца, постоянно меряем ему давление и,
если оно повышено, то будим Марту, а она делает укол. Отец
лежал без сознания. Через несколько дней он открыл глаза.
У постели сидела Марта. Она спросила:
– Ты меня узнаёшь?
– Узнаю.
– А какой сейчас год?
– Какой-какой – определяющий!
Такие названия партийные органы давали годам пятилетки.
Перевезли отца в Москву и поместили в лучший военный
госпиталь имени Бурденко. Наступило время переезда в
Ростов. Я отвёз семью и вернулся в Москву, чтобы подежурить
ещё в госпитале, а через две недели сам переехал в Ростов.



Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Ключевые слова: пущино, ростов,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 29
Опубликовано: 03.11.2017 в 17:27
© Copyright: борис троицкий
Просмотреть профиль автора








1