ГОРОДА, ГДЕ Я БЫВАЛ. глава 5


ГОРОДА, ГДЕ Я БЫВАЛ. глава 5
СЕРПУХОВ
Куда влечёт молодого человека, который ждал и дождался желанного дембеля? Конечно же, в родительский дом. А это – дом, в котором тебя любят и ждут. Для меня подобием такого дома был Серпухов. Только гораздо позже я понял, что это – подобие. А тогда поезд вёз меня в Москву, проезжая мимо Серпухова. На станции «Чехов» (это следующая за Серпуховом) он снизил на подъёме скорость и я на ходу спрыгнул на перрон станции. Ребята выкинули мне вещмешок, и с электричкой из Москвы я прибыл, наконец, домой. Что должен чувствовать в это время пацан? – Я вернулся! Встречен я был доброжелательно, но не более того.
В доме проживали: Мария Васильевна Троицкая, отец, брат отца Леонид с женой Линой, их дочь Галя, муж Гали и их сын. На Нижнюю Серпейку я всегда приезжал с удовольствием. Моя симпатия была окрашена знанием того, что дружина князя Владимира Серпуховского – брата Дмитрия Донского – сидела в засаде под предводительством воеводы Боброка и решила исход битвы на Куликовом поле.Ещё со школы я живо интересовался историей Руси этого времени. Я читал много популярной исторической литературы, зачитывался романами В. Яна – «Чингисхан», «Батый» и др.
Дом, который построил дед – Троицкий Дмитрий Николаевич, – стоял на левом берегу реки Серпейки. К тому времени она почти пересохла и была местом стока отходов со 2-й ситценабивной фабрики (СНФ). А напротив дома – Соборная гора (Соборка). Это был естественный холм между реками Нара и Серпейка. Во времена Ивана Грозного взамен деревянного на Соборной горе был возведён единственный на Руси белокаменный кремль. По архитектуре он напоминал кремль московский. Блоки, слагающие стену, были крупные. Крепость разобрали для строительства метро, осталась только малая часть стены, смотревшая на дом 27. Каждый раз, когда я приезжал, то поднимался на Соборку и долго сидел на стене.
Внутри крепости стояла церковь. Я- атеист. Но оправляться там, где молились твои предки, способен только законченный подонок. Её не только обобрали, но и изгадили. Ко всем церквям я всегда относился с почтением. Куда бы я ни приезжал, я всегда посещал российские храмы. В Киеве- Софийский и Владимирский соборы, Киево- печерскую лавру, Троице-Сергиеву лавру в Загорске, в Питере- Исаакиевский, Казанский, Петропавловский соборы, в Москве- соборы кремля, храм Василия блаженного и другие. А в Серпухове было очень много красивых церквей.
Теперь кое-что о Троицких, чтобы составить себе о них представление. Мария Васильевна, урождённая Савельева. Маленькая, ехидная, за словом в карман не полезет. Она рассказывалао своих предках, но я не запомнил, о ком что она говорила. Её отец, её дед и её брат. Один из них при объявлении первой мировой войны пошёл на паперть одной из церквей и прилюдно высыпал пожертвования прихожан из кружки себе в карман. Его арестовали, посадили, и на войну он не попал. Другой служил наладчиком оборудования на ситценабивной фабрике у фабриканта Коньшина. На работу не ходил. Дело было поставлено так: когда что-то ломалось, к дому подъезжала конка. Из привезённой четверти водки (два с половиной литра) выпивалась добрая чарка, и мастер ехал на фабрику. А до фабрики ходу всего было 10 минут. Но ритуал соблюдался чётко. Третий – будто бы угнал в Москве машину у Троцкого. Вот такая родня была у моей бабушки.
Мой дед – Дмитрий Николаевич Троицкий, построил дом, воспитал троих сыновей и одну дочь. Он был широко известен в Серпухове. Причиной тому – музыкальная увлечённость деда. Он играл на скрипке и руководил всеми хоровыми коллективами в городе. Когда я называл свою фамилию, меня всегда спрашивали – не родственник ли я Дмитрию Николаевичу. Дед мечтал стать регентом, но для этого нужно было получить разрешение в Троице-Сергиевой лавре. Он получил его, но, приехав домой, ночью скончался. Я помню, когда нам в Кишинёв пришло известие о смерти, отец стоял прислонясь к камину спиной, а в глазах его были слёзы: достойную, значит,прожил жизнь человек. Серпуховичи любили рассказывать, как он спас мне жизнь. В маленьком возрасте я подавился, проглотив целую дольку мандаринки, и начал задыхаться. Тогда дедуля просунул палец мне в рот и вытащил злосчастную дольку. Теперь, когда я ем мандарины, каждый раз вспоминаю своего деда. Дорогой мой дед, он единственный принял мою маму. А скрипку деда забросили на чердак, где она и пропала.
Баба Маня определяла отношения Троицких. Непререкаемойлюбовью у неё пользовалась Лина – жена Леонида. У них была стойкая неприязнь к южанам. Им все южанки представлялись ветреными и гулящими. Когда в Кишинёве произошло землетрясение силой 9 баллов, было много разрушений и большие жертвы. Моя мать с этих пор боялась одна ночевать дома, так как отец частенько находился на границе. И мать начала попивать. Не имея возможности находиться рядом, отец отвёз её в Серпухов. Это был прекрасный повод для Мани, подтверждающий правильность её мнения о невестке. От «бабули» я никогда не слышал добрых слов о своей маме. Но и плохого о ней она говорить не рисковала. В комнате отца висели два роскошных огромных портрета в золочёных рамках. А в общении со мной особого тепла «бабули» я не замечал.
Леонид – брат отца, всю жизнь проработавший на механическом заводе, был настоящим пролетарием. Пил, как полагается, а лапищи у него были такие, что провод под напряжением 220 вольт брал в разрыв. Никакого хобби не имел. Был шалуном: сыпал молодым женщинам конфеты за пазуху.
Александр – ещё один брат. Отец нечаянно прострелил ему ногу, когда дома чистил пистолет. В начале войны, хромой, он ушёл в армию и погиб в первые дни войны. Его дочь Миля говорила, что и его жену на Серпейке не приняли.
Сестра Тоня была самым положительным человеком из всего выводка. Обеими ногами она стояла на земле: работала главным бухгалтером завода «Каучук». Жила в Москве. Находясь в центре финансовых операций, тётя Тоня прекрасно понимала, какие мотивы двигают людьми. В семидесятые годы она не исключала распада Советского Союза. Когда я рассматривал как варианты обмена жилья на Кишинёв, Днепропетровск, Сухуми, тётка говорила, что меняться стоит только на города России. Она настойчиво убеждала меня поступать в аспирантуру, чтобы получать приличную зарплату, и искренне сожалела, что её судьба сложилась иначе.
А меня «обули» прямо в военкомате, когда я пришёл туда становиться на учёт. Это был, должно быть, многократно проверенный способ. Работали дуэтом. Один – начальник кадров завода п/я №2, а второй – будто бы случайно попавший туда парень примерно моих лет. Кадровик расписывал, как выгодно работать на заводе. Подсадной некоторое время слушал, а потом начинал возмущаться, обвиняя его во вранье. И тогда начальник говорил:– Ну ладно, хорошо, конечно, не во всех цехах. Но в расточном-то заработки большие! Подсадной соглашался, а кадровик продолжал:
– Вот туда я ещё парочку человек возьму. Всё, я на крючке. Куда я пошёл устраиваться на работу? Конечно же, на завод – в расточной цех.
После того как я сказал, что женюсь, возникла напряжёнка – у Троицких появилась перспектива вселения к ним новой семьи. А это значит, что надо не только потесниться, но и отстаивать превосходство старожилов. Надо же, блин, – предлагала Вера остаться в Одессе! Там нам обещали устроить комсомольскую свадьбу, мы могли бы как-то добиваться получения квартиры. Но у меня был «Родительский дом – начало начал, Ты в жизни моей надежный причал». Я пристал к этому «причалу». Как же я ошибся. Отец был любящим сыном, но не заботливым отцом. То, что никто, кроме отца, не хотел моей женитьбы, хорошо озвучивала Лина. Она постоянно твердила, что мне не надо никого тащить чёрт знает откуда, когда рядом, в соседнем доме, живёт молодая девушка Тамара. Видал я эту лошадь. Это ещё раз показывало, что с Троицкими у меня ничего общего не было.
Природа в Подмосковье действительно богатая, и до приезда жены я любил ездить на велосипеде в деревню Подмоклово. Путь пролегал через весь Серпухов, далее по мосту через Оку. Там были две красавицы-рощи: одна липовая, другая – берёзовая. Липы – вековые, и роща густа и тениста. А берёзовая роща – светла, изящна и лирична. Летом это было прекрасное место отдыха. Но я ездил туда и осенью, когда уже приехала жена. И вот, поздней осенью, посетив берёзовую рощу, я написал стихотворение, которое сохранил в памяти, а потом включил в свою первую книгу. А в дальнейшем все свои публичные выступления я начинал именно им:

Роща
Я стою на тропке
Перед рощей в поле.
Я какой-то робкий,
Онемел от боли.
Убежали звери,
Травы стали тощи.
Я стою – не верю:
Ты ли это, роща?
Ты же зеленела,
Нежилась под ветром,
Ты же пламенела
И дышала светом,
А теперь поблёкла –
Голо, нелюдимо.
Отвечала роща:
– Отцвела, любимый.
Отошли денёчки,
Скоро грянет стужа.
После стужи почки
Снова станут туже.
Снова будут травы
В поле колоситься,
Снова будут листья
Золотом искриться.
И не будет хмари,
И не будет дыма.
Вот тогда ко мне ты
Приходи, любимый.

Это для меня самое дорогое и самое любимое моё стихотворение.
Никому, включая и родителя, на Серпейке я нужен не был. Отец декларировал, что он сдаст меня жене и на этом его миссия будет закончена. Но, по-моему, к этому «окончанию миссии» он приступил давно. Я не имел специальности. Приехал туда, где у меня не было никаких знакомых и неоткуда было получить хоть какую-нибудь информацию. И никого не интересовали мои планы. Так начиналась моя уже взрослая, семейная жизнь.
Завод находился на окраине города. Добираться туда нужно было на автобусе, через весь Серпухов до вокзала, а дальше – через железнодорожные пути. Работать приходилось в три смены. Ночная начиналась в 24.00. Весёлая прогулочка, доложу я вам. На заводе, как ученик, я зарабатывал 400 рублей. Все их я отправлял в Одессу, – студентке, живущей на 275 р. Работать меня поставили к станку «Baring». Это расточной американский станок, позволявший растачивать детали с точностью до второго класса. Выше только первый класс.
В училище каникулы были в январе, и Вера приехала в Серпухов. Мы решили не тянуть и пошли в ЗАГС. Подъехала Антонина Павловна Ерёмина – будущая моя тёща. Вот с чем мне повезло, так это с тёщей. Она составила в моей жизни то, чего я был лишён. В ЗАГСе нас расписывать не хотели, ссылаясь на испытательный срок в один месяц – на раздумье.Но я был так убедителен, что нам дали два дня. Смотрю я на современные свадьбы. Мечта каждой невесты – белая фата, эскорты автомобилей, водоворот гостей. А вот моей невесте не пофартило. За два дня сварганили платье из жёлтого шёлка. Даже свидетелей не было. Я и она, в морозный январский день. Дома – не свадьба, а посиделки. Присутствовало восемь человек. И, тем не менее, прожито вместе около 60 лет. Одно ясно: это не был брак по расчёту. Кончались каникулы, и моя уже теперь жена отбыла в Одессу, а тёща – в Гудауту.
В Серпухове существовало вечернее отделение Всесоюзного заочного машиностроительного института (ВЗМИ). При отчислении из МГРИ мне выдали документ о пройденном курсе с указанием предметов и оценок по ним. Я подал заявление, и меня зачислили на второй курс приборостроительного факультета ВЗМИ, но с досдачей некоторых предметов, непрофильных для МГРИ.
Вскоре и на заводе меня перевели из учеников в рабочегосдельщика. Правда, зарабатывал я не намного больше ученика: мастер цеха спихивал на мой станок всю шеперню, которая стоила копейки. Работа на станке меня захватила. Я растачивал небольшие корпуса из алюминиевого сплава – как оказалось, для ростовского завода «Горизонт». Управление станка было очень удобным: все три рычага умещались в руках и позволяли быстро манипулировать ими при работе. Позже, когда я ушёл с завода, мой станок мне ещё долго снился. Работа расточником очень помогла мне при учёбе в институте в освоении технологии металлообработки. Заработок свой я всё так же отправлял жене.
В начале мая она приехала ко мне, а 14 января 1962 года у нас родилась дочка. После защиты диплома – 28 июня – жена приехала в Серпухов. Кто может сравнить Серпухов с Одессой? – Глухая дыра. Природа в Подмосковье богатая, а город – дыра. Хотя Галя Носова, которая живёт там до сих пор, утверждает, что лучше Серпухова города нет. Да это и понятно: «где родился, там и пригодился». А вот мы с женой были южанами. И это мы прочувствовали, когда в ближайшие предновогодние дни пошли на рынок за ёлками в сорокадвухградусный мороз – даже валенки мало помогали.
Сначала жена устроилась работать на мотозавод оформителем. Зарплата – 60 рублей. Я и жена были голы-босы, а деньги почти все мы отдавали отцу на пропитание. Беременная Вера попала в ситуацию, когда после обилия овощей и фруктов приходилось довольствоваться практически одной только капустой. Лина советовала Вере чаще мыть полы. Маня готовила супы из селёдочных голов и приговаривала, что «у нас принято есть колбасу тонкими ломтиками». А Вера до сих пор вспоминает, как её свёкор хрумкал яблоки, которые она покупала для себя. Когда я всё это представляю, то не могу понять: ведь должна же быть какая-то солидарность с беременной женщиной. Как это Вера выдержала, не понимаю. Мне пришлось лавировать межу моей «роднёй» и молодой женой.
Антонина Павловна Ерёмина воспитывала своих детей одна. Её муж с войны не вернулся, а нашёл другую женщину и завёл новую семью в другом городе. Алиментов на трёх детей он не платил. Двум дочкам тёща дала образование, а сын рос сам по себе. Вера так и выросла, никого не называя папой. А я уговаривал её так называть моего отца. Она долго не могла решиться. Но однажды за обедом назвала-таки. А мой папаня – большой шутник – выдал:
– Смотри-ка, у меня ещё одна дочка объявилась.
Больше она так к нему не обращалась, что тоже ей ставилось в вину.
Тактичностью Троицкие не отличались. Раз за разом я ощущал отсутствие матери. Частично мне её заменила тёща. Её семья была для меня роднее. И теперь я понимаю, почему детей оставляют у матери, а не отдают отцу. После родов Вера ушла в декретный отпуск. При этом она получила декретные деньги, которые мы предложили, а отец забрал (у женщины, родившей ему внучку!) – «на питание ». Ему бы один разочек родить бы…
Можно подумать, что я не любил своего отца. Как раз – наоборот. В этом-то вся беда. Но была между нами и разница: он любил только Маню, а я, кроме него, любил ещё свою жену и свою семью. Вот так и болтался я, как дерьмо в проруби. А что я мог сделать? Никакой перспективы получения своего пристанища. На руках жена и дочь. А отец – полное равнодушие. Таким он был по натуре. Сейчас, когда мы вспоминаем об этом времени с женой, она однозначно говорит, что ему «не надо было ничего». Моя сестра вспоминала о своём выходе замуж. Они подошли к отцу, который занимался своимиделами, и объявили, что они расписались. Отец, не поднимая головы, сказал: «Вот и хорошо». И продолжал начатое.
Мне кажется, что прошлое его вообще не интересовало. Хотя он знал столько скрытого от глаз обычных людей, писать какие-либо мемуары, хотя бы в стол, его не тянуло, а на мои неоднократные вопросы он всегда отвечал отказом. Нельзя сказать, чтобы он положительно относился к «тому» времени. На мои предположения – а не поступить ли мне в училище погранвойск, был однозначный ответ – ни в коем случае. А когда я задумал вступить в партию, он отреагировал: «А зачем это тебе нужно?» Тем не менее, папа был воспитан партией как убеждённый коммунист.
Вялое течение жизни в Серпухове вполне устраивало и его, и всех окружающих. Полковник в отставке, зимой и весной он вплотную занимался устранением порывов водопровода холодной воды, тянувшегося метров на триста от колонки и уложенного очень неглубоко. Порывы – регулярные. Отец был загружен капитально. Поработал, выпил, поспал. Летом – огород. Последовательность та же: вскопал, выпил, поспал.
И вдруг – телефонный звонок. Довоенная знакомая нашей семьи – солистка Киевского оперного театра, лауреат Сталинской премии, та, с которой вместе начинала петь моя мама, приехав в Москву, разыскала отца и пригласила его в гостиницу «Москва». Это что же ею двигало?.. Мы побывали у Шолиной в номере, пообщались. А по приезде в Серпухов жизнь потекла в установленном ритме: поработал, выпил, поспал. В какое-то время заявился к нам генерал Анатолий Петрович Горшков. Когда-то они работали вместе. А.П. Горшков в 1941 г. возглавлял народное ополчение при оборонеТулы, за что посмертно в 2017 г. Путин вручил его жене орден «Герой России». А во время визита генерал работал в Академгородке – в Пущино на Оке. Так ведь нашёл, приехал и предложил перетащить друга в Пущино – с хорошей работой и предоставлением квартиры. Уехал ни с чем, а жизнь снова вошла в наезженную колею.
«Любовь к отеческим гробам» ему была не свойственна: я не помню, чтобы он ходил на могилу своего отца. Зная, что он будет жить в Серпухове, он похоронил свою жену в Мукачево и ни разу не ездил туда. Я не помню, чтобы он привозил подарки – нам или своим близким. Многое я перенял у него. И за это сегодня мне стыдно. Ни он, ни я ничего не привозили Антонине Павловне в подарок, а поить и кормить нас – считали законом кавказского гостеприимства. Но тёща – это не Маня. Сколько я помню, она ни слова не сказала в укор.
По достижении восьми месяцев дочку мы пристроили в ясли. А в октябре 1962 года жену приняли на работу на должность художника по тканям в Научно исследовательский институт нетканых материалов, работавший в Серпухове под руководством знакомого моего отца – Хлопинского. Хотя эта работа была не по её профилю – она заканчивала по станковой живописи, но это была уже творческая работа, в которой она, несомненно, имела бы успех, если бы нас не выжили из Серпухова. С моей женой произошло то же, что и с моей матерью – из-за любви ко мне она зарыла свой талант.
В институте имелись творческие командировки. Так, позже жена ездила во Львов и по Закарпатью на две недели. В институте она написала много этюдов. Но к своему творчеству относилась небрежно. Все свои этюды она упрятала в сарай в подвале дома. Там было влажно и многое попортилось. Сохранилось только то, что вытащил наружу я и сохранил.
Дела во ВЗМИ шли хорошо. Учился я с каким-то остервенением. Преподаватели к нам приезжали, в основном, из Москвы. Лишь некоторые – на последних курсах – выбирались из местных, с достаточным для этого образованием. Я не ждал, когда преподаватели начитывали нам материал, а копался в учебниках и постигал его сам. Когда же его начитывали, я был уже в курсе и углублял свои знания, задавая уточняющие вопросы. Нам загодя выдавали контрольные задания, я мог и по ним тоже задавать наводящие вопросы. Короче, когда основной контингент студентов только приступал к решению контрольных, мой вариант уже был готов, и я безвозмездно оказывал помощь товарищам. Таким образом, решение всех вариантов проходило через меня. В заочном институте я получал высококачественное образование. Как же это пригодилось мне в последующей жизни!
Два предмета: ТММ и сопромат. ТММ – это теория механизмов и машин. У студентов переводилось как «Тут Моя Могила». А по-моему, очень даже интересный предмет. Я становился у доски и подробно проводил весь анализ. Ко мне выстраивалась очередь. К сопромату студенты тоже относилисьс почтением. Сдал сопромат – можно жениться, так вещала студенческая мудрость. Все контрольные задачки всем я перерешал. Сопромат у нас вёл преподаватель из Бауманки – это ведущий вуз по подготовке кадров для космоса. На экзаменах мои приятели попросили меня не бросать их, а подольшеоставаться в аудитории и решать им задачи из билетов. Что я и делал. Преподаватель заметил это и пригласил к себе:
– Вы студент знающий, вот вам такая задача…
И выдал мне шестижды неразрешимую. Я начал её решать. Она была не из простых, и я увлёкся. Я исписал половинушкольной тетрадки, а решил всего лишь малую её часть.Я настолько забылся, что закурил в аудитории. Тогда преподаватель забрал у меня тетрадку, внимательно просмотрел её и попросил меня, чтобы я дождался конца экзамена. У нас состоялся разговор:
– Такую задачу мы у нас даём шибко грамотным студентам. Предлагаю вам перевод в Бауманку, а по окончании гарантирую вам аспирантуру.
Я обещал, что подумаю. Но без посторонней помощи это было не потянуть. Отец мне ответил отказом. Ах, если бы я обратился к тёте Тоне. Она бы решила этот вопрос.
Работа на заводе, да ещё в ночную смену, очень сокращала время на учёбу. Мой папА на партийном учёте находилсяна 2-й ситценабивной фабрике. Его долго уговаривали, и когда он согласился, избрали секретарём парторганизации фабрики. Это было не его дело – он попал меж двух огней. В армии секретарь парторганизации должен работать на командира, а в гражданке члены партии от своего руководителя ждали критического отношения к фабричной власти. В своих мучениях отец был одинок и потому нашёл нестандартный выход. Он выпивал свою дозу, ложился на диван, поворачивался лицом к стене и выговаривал ей всё накипевшее. Слушать это было мучительно.
Однажды в октябре пришёл Володя Носов – муж Галины, и сказал, что на ТЭЦ (теплоэлектроцентрали) 2-й СНФ освободилось место слесаря по приборам, что там приличный оклад и свободно со временем, и не будет никаких проблем, если отец попросит о моём устройстве. Кроме того, до работы всего десять минут ходу. Я обратился к родителю, а тот заупрямился: как это – просить!.. И тогда я сказал, что если он не устроит меня туда, на другой же день мы уйдём на съёмную квартиру, и я знать их больше не знаю. Сработало.
На новом месте меня восприняли как «блатного», то есть устроенного по блату. Но проработав немного, я вписался в коллектив и даже приобрёл авторитет. Я занялся автоматикой горения котлов, которая стояла бесхозной и необслуживаемой. И когда она заработала, мне были благодарны кочегары и руководство цеха. Спасибо Володе, этот человек крутоповернул мою судьбу. Царство емуинебесное.
Мне уже надоело выдавать негатив, и я скажу просто: всё проистекало в обычном порядке. Маня язвила, а жене говорила:
– Ты не обращай внимания. Это я говорю, чтоб ему больней было.
Но однажды дело превзошло допустимые рамки. Мы с женой были в Москве в музее им. Пушкина на Волхонке, и там я фотографировал картины. Сделал фотографию «Обнажённой» Огюста Ренуара, а дома отпечатал и положил сушиться на диван. Маня до этого выспрашивала меня, жил ли я с женой до свадьбы. Я знал, зачем это ей нужно было, поэтому отмалчивался. А тут такое – на диване фотография голой женщины, и сослепу – наверняка моя жена. Как взвилась бабуля:
– ****ь в дом привёл! ***** привёл!
Ну, тут я уже не выдержал, схватил чайник с кипятком и – вдогон за бабкой.
– Сама ****ь старая, вот я тебя обварю!
Но, пробежав пару кругов, остановился. В комнату зашёл Леонид, сунул мне под нос свой здоровенный кулачище:
– Чувствуешь, чем пахнет? – И вышел.
Видно, он поговорил с Линой, и она рассказала ему опроисшедшем. Леонид вернулся:
– Борька, извини. А ты, мать, – не права.И вышел. Я решил, что здесь жить больше не буду.
В это время в районе Серпухова получить квартиру можно было в двух местах. В Протвино и в Пущино. В Протвино я не бывал, а в Пущино ездил с Володей Казаковым – моим коллегой по ТЭЦ, сыном главного инженера 2-й СНФ. Он ездил на разведку и меня захватил с собой. Пущино только начинало строиться. Было всего пять домов. Когда я после моего случая спросил у Володи, как у него обстоят дела, он сказал, что его жена отказалась:
– Я только переехала из деревни в город, а ты меня опять в деревню.
И, с разрешения Володи, я поехал в Пущино договариваться. В это время там была построена центральная котельная, которая готовилась к пуску, и меня взяли старшим мастером по КИП (контрольно измерительным приборам) и автоматике.
Я подал заявление об уходе по собственному желанию и тут началось. На рассмотрение моего заявления собралась вся верхушка СНФ, ТЭЦ. Долго уговаривали меня. Я соглашался остаться, если мне дадут жильё. А так как это было нереально, меня отпустили. Начался новый этап нашей жизни, когда мы стали такими родными.
ГУДАУТА
Есть ещё один город, с которым мне довелось соприкоснуться – Гудаута. Жена потащила меня туда сразу, как мы поженились: надо же было показать землякам, какую цацу она приобрела. Накрывался стол, ставился двухлитровый бутыль чачи и пятилитровый вина, подавалась закусь, и, в соответствии с абхазскими обычаями, из-за стола нельзя было выходить до тех пор, пока всё не съедено и не выпито. Приходили и уходили гости. Так продолжалось пару дней.
Потом Юрке, её брату, тоже захотелось показать «москвича», как меня представляли местному населению. И поэтому он водил меня по всем злачным местам, знакомя с местной публикой. А это в Абхазии являлось несомненным сигналомк дружной и длительной выпивке. Переходя от места к месту, в конечном итоге, я был готов. Такие походы продолжались два-три дня. И я стал халтурить – выливать через плечо водку или ром. Когда Юрка заметил это, он опасливо сообщил, что за такое мне минимум могут набить, говоря культурно, личность. А на моё возражение, что больше я уже не могу, объявил, что тогда надо пить хотя бы пиво. Я поменял шило на мыло: пиво я не переносил ещё с Владивостока, когда мне, двенадцатилетнему, жирного омуля приходилось запивать пивом ввиду отсутствия в поезде воды. Наверное, запивал я протухшую рыбину, после чего меня тошнило и рвало. Вот такой результат. Но на пиво перейти пришлось: одно дело выливать пиво, а другое – коньяк, ром или водку. Сухумское пиво было чуть лучше кошачьей мочи. Как говорят наши друзья французы: «се ля ви».
А вот на следующий день после пьянки мы с Юркой шли на привокзальную площадь. Там, в небольшом дощатом сарайчике, готовили хаш. Это наваристый костный бульон, крайне необходимый для опохмелки. Приняв по тарелочке живительного пойла, мы направляли свои стопы на открытую веранду вокзального ресторана, где опять же вкушали по стакану чачи. Её здесь подавали завсегдатаям. Вот тогда силы возвращались к нам и мы были готовы следовать проверенным курсом.
Кстати, с этой верандой в Гудауте связан случай с ростовчанами. Приехали как-то сюда ребята из ростовского спецназа. Расположились за столиком и терпеливо ждали обслуживания. Но по какой-то причине вышла заминка. А когда они напомнили о себе, аборигенам это показалось оскорбительным. Завязалась «дискусия». «Хозяин» послал за силовой структурой, крышевавшей кафе. Как потом он комментировал:
– Пришли наши ребята. Но долгого разговора не получилось. Они, и я вместе с ними, сразу очутились под столом. Ребята выбрались, но снова очутились там же. Я лежу и думаю – подниматься? Нет, пожалуй рано. К нам подошла помощь, но и она оказалась там же…
После инцидента местные «властители» разыскали ростовчан, приехали с шашлыками и хорошим вином – отметили знакомство.
Сначала мы останавливались у тёщи, которая жила в двух шагах от железнодорожного вокзала. От неё до городского пляжа полчаса ходьбы, а пляж всегда был забит отдыхающими. Песка на пляжах в Гудаутах не было – окатанный галечник.
Комфортнее стало, когда сестра Веры с мужем переехали в Гудауту и поселились в Бамборах, в военном городке возле аэродрома. Вот там пляж был пустой, только слегка заполнен в жаркую погоду жителями городка или гостями жителей. Я ходил туда утром рано, часов в шесть, и купался на пустом пляже голяком. Самолёты с аэродрома взлетали у нас из-за спины. Однажды вечером я наблюдал посещение части министром обороны Союза. Зрелище, доложу я вам, было впечатляющее – аэродром весь в огнях, красота.
Ловил я там бычков. Причём, довольно интересным способом: брал леску с крючком и грузилами, надевал маску струбкой для дыхания и плыл вдоль берега, рассматривая дно. Когда находил бычка, залёгшего в камнях, подводил к нему крючок с наживкой и дразнил, пока он не хватал крючок. Дальше – дело техники. Я снимал его с крючка и выбрасывална берег. Но однажды я жестоко поплатился за лёгкость наживы. Был прохладный пасмурный день. Я накидал на берег бычков и отдыхал у костерка, который разжёг из сушняка, собранного здесь же, на берегу. Бычки существа живучие: они не желали просто лежать, а прыгали где-то у меня за спиной. Мне захотелось изменить положение, я опёрся руками сзади и попал на бычка. А тот возразил – выпустил свой колючий гребешок. Как же было больно! Рука опухла, посинела. Я побежал в санчасть аэродрома. Но там посмотрели и сказали: «Потерпите, пройдёт». Для них это было дело обычное. Но «проходило» долго и прошло только потому, что я выпил литра три сухого вина.
Муж Нади – Степан, украинец. Это был крупный мужчина, скупой на проявление чувств, но обстоятельный и хозяйственный. Тёще он по праздникам дарил подарки. Но любила она меня. Степан поест, встанет и уйдёт. А я ем, нахваливаю, а потом ещё и расцелую. Антонина Павловна садилась напротив, смотрела и умилялась тому, как я ем.
Когда наши дети были маленькими, они большей частью весну и лето проводили у бабушки. Приплачивали мы немного, сколько могли. У тёщи примерами для подражания были куры, которые сами не клюнут, пока не накормят птенцов. Воспитывала она и сына Нади – Игоря. Ерёмина – это фамилия тёщи по мужу. А девичья фамилия её – Шульчевская: отец её был поляк, а мать – кубанская казачка, Кандаурова, набожный и глубоко верующий человек. У неё было ещё два сына: дядя Федя и дядя Шура. Оба жили рядом. И оба были добрыми и гостеприимными. Когда я уезжал на заработки, тёща приезжала Вере помочь, но долго оставаться не могла: звало хозяйство в Гудауте. У неё был домик из двух комнат и небольшой сад. Удобства, как их стыдливо называли, – на дворе. Для умывания – рукомойник на дереве. Тёща держала кур и иногда – порося. Когда в Абхазии начались безобразия, тёща приехала к нам в Ростов. Жена прописала её и оформила ей пенсию. Позже тёща уехала домой, а пенсию приходилось получать в Сочи.
Природа Абхазии великолепна, а Гудаута в ней занимает особое место. По всему побережью горы почти вплотную спускаются к морю, и только в Гудауте они, отделённые большой долиной, сияют издалека снежными вершинами. Удалённость гор влияет и на местный климат. В Гаграх, где город ютится у склонов, когда уходит солнце, с гор стекает холодный воздух, и комфорт кончается. А в Гудауте климат мягче: большую роль здесь играет море, а не горы.
Сколько неповторимо чудесных мест с несравненной красотой: Новый Афон, Пицунда, Бзыбь, озеро Рица. Абхазия находится на пути перелёта перепёлок, и когда он начинается, всё мужское население с фонариками выходит на охоту. Вера говорила, что у них кошка за одну ночь приносила больше десятка птиц. А что такое Абхазия весной, вы знаете? Я любил весной, походив по ещё не ожившему лесу, отправляться в Гудауту, после холодов средней полосы садиться у раскрытого окна тёщиного дома, вдыхать аромат распустившихся роз, наслаждаться их совершенством и глоточками потягивать вино «Псоу». А цветение мимозы, когда окрестные горы утопают в жёлтой дымке?! – Нет, ребята, описать это невозможно. Это нужно только видеть. А Новый Афон – это моё любимое место в Абхазии: Афонские пещеры, оливковая роща на склоне горы, ресторан у моря с прудом, по которому плавают лебеди, водопад, тенистые аллеи – всё это Новый Афон. Если есть рай на земле, так это Новый Афон.
В Афоне я отдыхал дважды. Первый раз в 1969 г. в марте месяце – мне презентовали горящую путёвку в дом отдыха «Псырцха». Дом отдыха находился в бывшем монастыре – на высокой горе, метров 150 над уровнем моря. Опускаться иподниматься приходилось по узкой тропе. А обслуга поабхазски начиналась с ранней весны и до поздней осени: возле тропки, немного в отдалении, с виду равнодушная, стоялаабхазка; но когда ты проходил мимо, она доверительно шептала «ЧАЧА». Получив скромное согласие, скрывалась в кустах, растущих вдоль тропы, и появлялась со стограммовым стаканчиком виноградной чачи и каким-нибудь примитивным закусоном. А чача всегда была высший сорт. И это понятно: даже в советское время работала конкуренция между частником и государственным рестораном. Заплатив и приняв должное, ты в хорошем настроении спускался вниз. Если есть рай на земле, так это в Новом Афоне.
Отдыхающих размещали в бывших кельях монахов.А мне выпала честь поселиться в самой большой келье, принадлежавшей ранее настоятелю монастыря. Ко мне подселили жителя Батуми. Не знаю его национальности, но – точно не русский. Он угощал меня чаем со своего чайного завода. Да, это чай! Время было весеннее – март месяц. Дни стояли солнечные. Купаться рано, но загорать можно. Для этого на берегу нужно было найти нишу и, сняв рубаху, подставить солнцу грудь. Так мы и делали с моим соседом. Однажды во время процесса к берегу пристала бригада рыбаков. Они подтягивали сети, в которых трепетала пойманная рыба. Такой рыбы я ещё не видел: рыба-игла. Подтянув, они загрузили свой улов в баркас с верхом, а сети с остатками рыбы разложили на берегу. Я сообразил, что это предложение к нам – очистить их. И мы с соседом, сняв рубахи, наполнили их рыбой от души. В доме отдыха рыбу мы сдали в столовую, а взамен получили огромное блюдо свежей жареной рыбы.
Второй раз в Афоне я был в апреле. Это уже кое-что. Можно купаться, но перед окунанием минут за десять надо было принять грамм сто пятьдесят водки. Что я и проделывал. Правда, пить на пляже не позволялось, но... «Голь на выдумки хитра» – любимая поговорка бабы Мани. Я загодя переливал водку в бутылку из-под пепси. Правда, пить приходилось из горлА.
Побывал я в пещерах. Прекрасное впечатление. Цвела магнолия. Сам монастырь огорожен высокой каменной стеной, а выход из подворья – через красивые ворота. Перед входом организовали оригинальное кафе. Оно нависало над пропастью. Как приятно было сидеть в этом кафе, потягивать сухое вино. Можно было подойти к краю, огороженному перилами, и созерцать внизу оливковую рощу и вид на гору Иверской Божьей матери и крепость Анакопию. Побывал я на озере Рица. Всё здорово. Но я говорил уже, что у меня была боязнь высоты, и поэтому восторг как-то увял.
Законы в Абхазии – специфические. Глава в доме – мужчина. Женщины не имели право сидеть за столом наравне с мужчинами. Однажды я в этом убедился лично. Вентилируя дела по обмену, я побывал в Сухуми. Закончив дела, пришёл на железнодорожный вокзал, взял билет, зашёл в буфет и встал в очередь – выпить стакан вина. Вдруг туда ввалилась пьяная компания. Они возвращались со свадьбы. Среди них был шофёр из Гудауты, знакомый мне по пьянкам в городе. Я попытался отделаться от них. Не тут-то было. Меня скрутили и насильно запихнули в автобус. И, как истинные друзья, попросили освободить мне место на переднем сидении. Но тут я сумел настоять на своём: я решил, что с таким водителем лучше ехать стоя и держаться руками за поручни. И мы поехали. В середине автобуса сидел милиционер. На переднем сидении сидела русская. Показывая на водителя, она обращалась к милиционеру:
– Посмотрите, он пьян!
Ей отвечала абхазка:
– Женщина, не мешай мужчине!
Милиционер молчал. Всю дорогу я наблюдал ситуацию. За всё время водитель не совершил ни одной ошибки. В городе открыли дверь в кабину и водитель вывалился на руки друзей.
Степан с Надей в городке устроились капитально. Степан – в воинскую часть, сверхсрочником в звании прапорщика. В его ведении находился технический спирт, которым заправлялись самолёты, и у него он всегда был в избытке. Степан имел несколько ульев, которые весной и ранним летом вывозил в горы. Мёда он тоже качал много. В части подрабатывал – делал фотографии солдатам. Надя сначала работала в прачечной, куда её запёр Степан, но потом, под настоятельным напором Веры, пошла работать учителем. Таким образом, она поменяла статус чернорабочей на статус интеллигенции, чем недоволен был Стёпа.
Жили они в дощатом доме. Дом – вполне пригодный для житья в Абхазии. При доме – маленький участок с небольшим числом фруктовых деревьев и огородом под овощи. У Степана был «Москвич», на котором они выезжали на рынок и в прочие места. Угощали нас маринованными грибами, которые сами собирали в лесах. Грибы не какие-то там, а первосортные, отличные. Попали мы в городке и в осаду, когда грузины начали войну. Дело в том, что в Абхазии раз в четыре года возникали волнения и декларировалось желание выйти из состава Грузии. Но долгое время всё кончалось уговорами-переговорами. А на это раз грузины решили применить силу. Бамборы отреагировали мгновенно. Военные расставили посты с пулемётами по границе части. На постах дежурили офицеры. Выезд из части был зарыт. Мы со Степаном ещё успели смотаться в город, закупить мясо и вино. Никакая блокада нам не была страшна. Со спиртом у Степана вышел прокол – жадность фраера сгубила. Молодые офицеры ходили к Стёпе и покупали у него спирт. Но они потребляли его от случая к случаю, и поэтому существенного вреда он им не наносил. А Стёпа потреблял его постоянно. Я рекомендовал ему покупать благородные напитки в магазине – доход позволял. Но ведь спирт-то дармовой, и в результате Степан стал импотентом. А что такое импотент, да ещё и хохол? Гремучая смесь. Вот под этим углом и текла у них жизнь. Не позавидуешь такому достатку.
В Гудауте и до беспорядков с обратными билетами было трудно. Приходилось выстаивать очереди, записываться, отмечаться. И как-то раз нам приспичило выезжать. Юрка сказал, что у него есть знакомый, который нам поможет, оставил нас в вокзале, а сам побежал искать доброхота. Мы долго ждали, а потом я подошёл к кассе, спросил билеты и спокойно приобрёл без протекции. Прибежал запыхавшийся шурин и огорч ённо сообщил, что знакомого он никак не найдёт. А когда узнал, что билеты мы уже купили, был огорчён, что сорвалась возможность «сделать людям добро».



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Ключевые слова: серпухов, юрка.,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 16
Опубликовано: 03.11.2017 в 17:21
© Copyright: борис троицкий
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1