ГОРОДА, ГДЕ Я БЫВАЛ. глава 2


ГОРОДА, ГДЕ Я БЫВАЛ. глава 2
ВЛАДИВОСТОК
Побывав проездом в Москве, мы двинулись в путь по Сибирской магистрали. В то время тянуть составы впрягали паровозы, работавшие на угле. Пыхтя и дымя, они тащились до Владивостока 14 дней. На крутых подъёмах через Саянский, Яблоневый и Становой хребты подцепляли впереди и сзади по паровозу.
Это была симфония. Среди бескрайней тайги ползла тонкая ниточка пассажирского состава. Тайга и затерявшейся в ней пыхтящий паровоз воспринимались в естественном контрасте: природа впечатляла своим величием.
Через большие промежутки из ниоткуда возникали маленькие станции с обворожительными именами: Ангарск, Зима, Слюдянка, Шилка, Ерофей Павлович. Реже возникали города: Новосибирск, Красноярск, Иркутск, Улан-Удэ, Чита, Хабаровск. Пересекались могучие реки – Обь, Енисей, Амур.
Путь пролегал мимо легендарного Байкала. Это сразу ощущалось, когда на ближайших к нему остановках появлялись кричащие продавцы с вязанками истекающих жиром копчёных омуля и хариуса. Каждую поездку паровоз останавливался возле Байкала, ожидая и пропуская встречные поезда. А поскольку ожидание иногда затягивалось надолго, из вагонов высыпали пассажиры: кто просто налюбоваться на дивную прозрачность воды озера, кто омыть руки, а кто посмелее – даже окунуться в бодрящие священные воды. Проходил встречный, стоявший паровоз гудел, и взбодрённые радостные люди загружались в вагоны. Путешествие продолжалось.

«Прощай, тайга, обнимемся с тобой.
Прощай тайга и поминай как звали.
А соловьи поют наперебой
По всем лесам сибирской магистрали…»

Точнее Танича не скажешь. Соловьиные ночи сибирской магистрали величественнее всех симфоний мира.
Нужно было пройти ещё неисчислимое количество туннелей, после которых возникал Приморский край – дивное сочетание тайги и субтропиков.
Для мамы переезд был причиной отчаяния: «Куда завёз нас отец!»
Это было так далеко от привычной жизни. Я мог и нашёл себе друзей, отец жил службой, а мама была совершенно одна. Причём, она была больна и большую часть времени проводила в постели. В жизни она перестала быть участником, а просто присутствовала.
Что до меня, то переезд в 12 лет был приключением, а впечатления – новыми. Познавание мира поднималось ещё на одну ступеньку. Изменялся масштаб восприятия. Что увидел я? Бухту Золотой Рог, мощный порт, тихоокеанский флот, военных моряков. Я увидел Тихий океан. Я увидел женщину, несущую с базара краба. Она держала его за одну клешню, а вторая тащилась по земле. Я увидел кедры, спускавшиеся с сопок прямо к океану. Я увидел голубые распадки и журчащие
там ледяные ручьи. Познавал я всё это постепенно. А счастье познания рождает радость жизни. Мамина печаль мне была недоступна. Мама была рядом и этого мне вполне хватало.
Отец был назначен начальником Первого отдела (контрразведка) управления Дальневосточного погранокруга и заместителем начальника округа – генерала Зырянова. А товарищ генерал сыграл с нами злую шутку. Работников управления поселяли в дом на ул. Колхозной, 19, специально построенный для этого. Квартиры для конкретных офицеров предназначались разные. Для генерала – семикомнатная, на третьем этаже. А для офицеров чином пониже – пониже этажом и с меньшим количеством комнат. Но генерал есть генерал, и онвыбрал себе однокомнатную квартиру на втором этаже, а намприправил эту одороблу. Расположение комнат было хаотичным: из одной комнаты можно было переходить в две или три. Можно было долго искать друг друга, причём – аукаясь. Нашу печаль поймёт только член семьи военнослужащего. В их квартирах никогда не бывало приличной мебели. А где же её взять для семикомнатной квартиры? Поэтому наша одоробла, в основном, пустовала. Обустроенной были только спальня, гостиная и кухня.

Но зато с балкона третьего этажа весь порт в бухте Золотой Рог был как на ладони. 1949 г. От Победы – рукой подать. По городу ходили отряды пленных японцев с красными флажками, распевая советские песни. Они занимались строительством во Владивостоке. То ли восстанавливали, то ли просто строили. Этого я не знаю. Но – ходили и пели. Оживляли ландшафт.
Город отличался своеобразием, подобного которому я нигде не видел – езда на грузовых автомобилях. Здесь это было обыденно. Рельеф города был холмистым, светофоров нигде не было. Грузовики не могли развивать больших скоростей и, кроме того, подъезжая к перекрёстку, они притормаживали. Потенциальный пассажир подбегал, хватался за верх заднего борта и перемахивал в кузов. Выход на нужном перекрёстке осуществлялся в обратном порядке. Ещё один нестандартный способ езды – на «колбасе» трамвая. «Колбаса» – это отросток сзади вагона, предназначенный для сочленения с прицепляемым. Если для первого способа мне не хватало роста, тосо вторым я освоился.
Здешний климат существенно отличался от молдавского. Самым суровым временем была зима. Ветра дули необыкновенные. Когда я шёл в школу, меня, за малым, не сдувало. И, хотя идти до школы по ул. Китайской вверх было всего два квартала, испытание былонедюжинным. Зато осень была золотая.
Владивосток находится на широте Сочи. Но близость океана определяет всё. Осенью леса приморья были полныгрибов. Отец иногда вывозил нас с мамой по грибы. Мы набирали столько, что для их вымачивания с натягом хватало ванны для купания. Правда, грибы были, в основном, для соления – грузди.
Близость и влияние Китая чувствовались на каждом шагу. Яблоки здесь – только китайские. А за городом это ощущалось обоняемо: поля, которые китайцами обрабатывались, удобрялись не навозом, а фекалиями. Духман стоял, как говорят в Одессе, ты меня извини.
В российских деревнях наши исконные сидят на завалинках и щёлкают семечки. А здесь – своё: они «щёлкают» вяленую корюшку. У входа в дом перед скамейкой, на которой сидит абориген (мыслится – житель Владивостока), стоит мешок с вяленой корюшкой. Он лущит её и ест всё время, пока протекает разговор.
Друзей я обрёл быстро и оригинальным способом. Территория нашего дома была огорожена забором. Со стороны улицы это был забор из металлических прутьев, просвет между которыми позволял мне проникать во двор не через калитку.
Перпендикулярно ему стоял непрозрачный дощатый забор, отделявший наш двор от соседнего. В первые дни после приезда
я вышел во двор поиграть в футбол своим мячом. Через некоторое время из-за дощатого забора показалась голова:
«Можно поиграть?» Мы играли до тех пор, пока приглашённый не ударил сильно, перебросив мяч через забор. Больше я своего нового мяча не видел. Зато обрёл друга. Не помню, как это детально произошло, но о мяче с ним я никогда не заговаривал.
Коля Ильин был старше меня. Ему исполнилось 16 и он уже работал то ли столяром, то ли учеником столяра на заводе
«Кунгас». Жил он в соседнем дворе за дощатым забором, скорее в каморке, чем в квартире, вместе со своей, как он называл,
матушкой. Дружба со мной ему льстила, потому что я тянул его в свой круг, куда ему хода не было. Соседний с другой стороны дом тоже был заселён пограничниками, только рангом поменьше. У них были одни дочери, вместе с которыми,как говорят сейчас, мы тусовались.
Этот двор не был огорожен и имел приличную пустую площадь, на которой мы решили строить волейбольную площадку. Вот тут я впервые проявил организаторские способности. Точнее – у меня их «проявили». Почему-то все увидели во мне руководителя. Ко мне подходили, меня спрашивали, а я отвечал, направлял, указывал. И площадка со столбами, волейбольной сеткой, с подлежащей
разметкой – состоялась. Так я мужал.
Волейбол стал нашей всеобщей игрой. В основе всех команд были девочки. Только мы с Колей обозначали там мужское начало. Всё было чинно, благородно. И вдруг во дворе появились два «маримана». Это пацаны старше нас – лет по 18-19. Они были на каких-то пароходах, наверное, юнгами. А мы для них, конечно, – салагами. Вели они себя нагло – матерились, отпускали нелестные реплики по поводу наших подруг. Мы с Колей пытались призвать их к порядку. Но кроме хамских насмешек ничего не получили взамен.
Однажды, я сидел и обедал, в дверь позвонил Коля. А когда мама открыла,
он кое-что мне сказал. Я сорвался из-за стола, и мы стремглав бросились во двор. Оказалось, что мимо шёл один из«мариманов». Я столкнулся с ним лицом к лицу, а Коля оказался сзади.
Взбешённый, я орал: «Долго будете ещё хамить!?» А он мне всё так же нагло отвечал: «А хули». И я впервые заговорил стихами:
– «Хули» – в Туле, а здесь – Владивосток!
По мастерству и убедительности это была у меня самая лучшая рифмованная строчка в моей жизни. В это время Коля, стоявший сзади, встал на четвереньки за спиной наглеца. Это была так называемая «коробочка». Я толкнул наглого дылду, и мы побили его недолго и не жестоко ногами. Я через решётку ретировался домой, а Коля исчез во дворе. Оставалось ждать вечера. Что будет – мы не знали: ребята были много сильнее нас. Но, когда мы появились для игры в волейбол, всё было в ажуре. Тишина и никакого мата. Так я мужал.
С Колей мы проводили свой досуг вместе – играли в волейбол, в тёплое время ходили в купальную ТОФ (Тихоокеанского флота), а зимой – на каток. Перед купанием и катанием мы заходили к Коле в его конуру, где принимали по чашке бражки, приготовленной его матушкой. Единственно, к чему я не приспособился – это рыбная ловля. К ней я испытывал стойкую антипатию, и Коля уходил на рыбалку сам Мне претило постоянное высиживание и выжидание – это было чуждо моей натуре. Ловилась, в основном, навага.
Отец рассказывал о рыбной ловле. Когда он выезжал на границу, в свободное время его снабжали всем для этого необходимым. Но он считал, что никакая наживка и прикормка не нужна. Надо только забросить леску с крючком в воду. Рыбы у берега столько, что она брала на голый крючок. Ну а что творилось с рыбной ловлей, когда метать икру шли кета и горбуша, уже и сейчас всем известно, а тогда это было ещё круче.
Нашлись в школе и «настоящие» товарищи, которые приобщали меня к текущему времени. Я начал курить. Вы представить себе не можете, что мы, пацаны, курили тогда. Гораздо позже, когда появились сигареты с фильтром, сигареты«Дукат» и «Прима» курильщики называли противозачаточными. А в те года эти марки были высоко ценимыми. У нас в ходу были – «Спорт», «Север», «Памир» и другие, названия которых я уже не помню. Это были тоненькие папиросы. Мы звали их – «гвозди». Единственным их «достоинством» была низкая цена, и поэтому для нас они были доступны. Мама курила, но только папиросы «Казбек». Курить ей запрещалось. И она потихоньку просила меня покупать их для неё. Чего не сделаешь для мамы.
Покупал я ей и селёдку. Она любила острое. Сидя всё время на пресной пище, она дорывалась до роскошной тихоокеанской сельди. Но платила за это жестокими мучениями. Так сотворено – мы должны платить за наши слабости.
Все мои услуги родителям всегда оказывались нелепыми. Помню, однажды родители решили сходить в кино и послали меня за билетами. Я билеты им принёс. А когда они спросили, хорошие ли я взял билеты, я ответил – самые лучшие, на первом ряду. Это у них, не знаю почему, вызвало смех.
Отца я любил. Но он постоянно находился на своём рабочем месте- на границе. И потому я рос под крылом матери. А появление отца для меня был праздником. Он внутренне был юмористом. В одну из поездок на Курилы командир катера дал ему для прочтения сборник морских примет типа: "если солнце село в тучу, жди моряк на море бучу". Там их было бесчисленное множество. Возвращая книгу, отец сказал, что по его мнению одной приметы там всё- таки не хватает. На вопрос- какой, он ответил: "бабка бзднула на ходу, жди моряк теперь беду". Со временем я осознал, что тяга к юмору у меня наследственное. Но во Владивостоке это сыграло со мной злую шутку.
В шестом классе со мной учился Гуменюк. Фамилия казалась мне смешной и когда учительница вызвала
-Гуменюк!
я сдублировал
-гомнюк.
Она повторила, повторил и я.
Тогда она написала в дневник приглашение отцу. Я дожидался его ни о чём не подозревая.
Гнев отца был испепеляющим.
-Фамилию позоришь! Убью!
Мать безуспешно пыталась защитить меня. Разьярённый папА сломал стул, ударив им по столу. Я испугался, выскочил в коридор, схватил пальто и убежал. Два дня я скитался по городу. Ночевать приходил в наш дом и спал на чердаке на трубах отопления. Во вторую ночь, когда я устроился на ночлег дверь открыла мать и робким голосом звала:
- Бо-оря, Бо-оря.
К матери подошёл отец
- Жрать захочет, придёт.
И захлопнул дверь.
И я конечно же пришёл. Не к Отцу, а- жрать. И это осталось на всю жизнь. Поэтому книги свои я посвящаю своей матери.
Прибрежная часть Приморья, прилегающая к Владивостоку, была великолепна. Станции Тихоокеанская, Двадцать второй километр были загородной зоной отдыха. Туда ходили «электрички», как мы называем их сейчас, а тогда это были тепловозы. Тайга с сопок сбегала почти к океану, оставляя отдыхающим маленькую песчаную полоску. Купались в огороженных сетями купальнях: вокруг водилось много ядовитых
медуз – крестовиков. Это маленькая, с пятак, медуза с крестиком на верхней её части. Укус её, говорили, был ядовитым, а исход – иногда летальным.
На этом побережье находились санатории и пионерские лагеря. Однажды я отдыхал в таком пионерлагере, а мама – в находящемся поблизости санатории. К нам приезжал писатель Задорнов – автор романа «Амур-батюшка». Вокруг пионерлагеря в то время была ещё первобытная тайга. Лимонник, заросли папоротника, высокие кедры, увитые плющом. Тогда добыть кедровый орех можно было только забравшись на кедр. Это сейчас «прогрессивное человечество», чтобы обнести кедр, валит его бензопилой. А мы лазили, набивали шишками рубашки, перевязывая их рукавами. Рубашки потом приходилось выбрасывать: смола не отмывалась.
Впоследствии мне так хотелось проехать по городам, в которых я бывал, но ни в Тирасполе, ни в Кишинёве, ни во Владивостоке побывать мне не пришлось.
И вот, в 1952 г. отца переводят в Москву на курсы академии им. Фрунзе. Прощайте, Владивосток и Приморье.
Прощай, Тихий – или Великий – океан, который за два годая уже успел полюбить.
МОСКВА
Мы поселились на ул. Чайковского, 19. Это между Смоленской площадью и площадью Восстания. Странное дело: прошло более 60 лет, а я до сих пор помню, что хозяина квартиры звали Иван Калистович и что он продал свою дачу за 80 тыс. руб.
Школа, в которую я поступил, была во дворе этого дома. Очень удобно. Конечно, знакомство с Москвой было шапочным. Обстоятельства жизни выработали у меня ускоренную адаптацию к изменяющимся условиям. Я как-то сразу окунулся в широкий московский размах, доступный моему возрасту: Садовое кольцо с четырёхрядным движением, «ладони голубых площадей», троллейбусы, метро. Простор и свобода после тесноты и примитивности боярского Кишинёва и первозданной удалённости тихоокеанского порта. Мне было 15 лет, а это уже кое-что.
Об этом периоде у меня осталось несколько воспоминаний. Первое – школа. Она располагалась рядом, внутри двора. О школьных учителях у меня провал. Кроме учительницы географии – Валя-географиня, так мы её звали. Она была поэтом своего предмета, любила географию до безумия, вколачивая её в наши души безапелляционно и настойчиво. Нынешнее поколение не знает порой названия столиц государств.
А мы на память рисовали на доске карты государств, союзных республик, краёв и областей, укладывая их в авоську параллелей и меридианов, нанося положение городов, и полезных ископаемых. Мне она привила интерес к Африке. Я даже приобрёл книги первых её исследователей – Стэнли иЛивингстона.
В этой школе у меня второй раз шевельнулось влечение к иронической поэзии. Я написал «поэму», естественно – на тему о географии. Из неё помню только одну строфу, посвящённую самому толстому ученику нашего класса:

Ищет там Стручков чего-то,
Лезет в горы Копетдаг,
Но в Тургайские ворота
Не пролезть ему никак.

Копетдаг – это горы на юге Союза, попасть в которые можно только через просвет в рельефе, называемый Тургайскими воротами. По-моему, складно и даже метафорично.
Лёня Коноплёв – мой московский друг и одноклассник. Он жил в том же школьном дворе, что способствовало нашему быстрому сближению. Коренной москвич. С ним мне было легче ориентироваться в городе.
В то время подрастающие юные головы вдохновлял Тарзан– герой одноимённого трофейного фильма. Роль Тарзана исполнял Джонни Вейсмюллер – чемпион мира по плаванию. А-у-а-а! – неслось из каждого двора. На деревьях появились верёвки, трапеции. Много было поломано рук и ног. Я уже не помню, сколько всего в фильме серий, но как только появлялась новая, мы с Лёнькой бежали в кинотеатр «Баррикада» на площадь Восстания, чтобы потом щеголять перед одноклассниками
своей эрудицией. Деревьев, где бы мы могли демонстрировать своё бесстрашие,
в нашей округе не наблюдалось. Поэтому мы проявляли его в любой другой доступной для нас форме. Не помню, кому и по какому поводу я заявил, что пройду по карнизу из окна в окно нашего класса. А класс-то – на третьем этаже. А карниз– это выступающие части кирпича шириной 10-15 смс внешней стороны стены. А внизу-то асфальт. У меня и сейчас немеют кончики пальцев рук и появляется холодок внутри, когда я вспоминаю и представляю всё воочию. Мне было 15,и больше могло уже не быть. Но: сказано – сделано. И шагнул за окно. Оторвав руки от окна, я посмотрел вниз... Не знаю, что руководило мной. Передвигаясь мелкими шажками, уже не глядя вниз, я достиг соседнего окна, а когда вцепился в раму, оторвать меня было уже невозможно. Взамен на всю жизнь я приобрёл стойкую боязнь высоты.
Прошло время, отец с отличием окончил курсы академии, был занесён в её «Книгу сталинских питомцев», повышен в звании и направлен для дальнейшего прохождения службы – в Закарпатье.
МУКАЧЕВО
Меня бросало из одного конца страны в другой. Разнообразие её природы не могло не поражать воображение. Молдавия, Тихий океан и, наконец, Закарпатье.
Карпаты – древняя горная система, уже потёртая временем. Самая высокая гора – Говерла. В остальном – это холмистый рельеф, поросший густыми хвойными и лиственными лесами: дуб, бук, ясень, пихта. А равнинная часть богата фруктовыми садами. Население – пёстрое. Есть украинские сёла, есть – мадьярские. И других национальностей намешано: румыны, поляки, чехи. Общаются они на особом языке- смеси из всех языков живущих там народов. Но друг друга понимают.
Мукачево поразило меня сразу, когда я увидел молодую гуцулочку, идущую по городу в национальном прикиде, босиком, с сапогами наперевес на плечах. Честность здесь была на небывалой высоте. Велосипеды – преимущественный транспорт местного населения. Оно моталось на них, оставляло перед магазином в металлических решётках. Причём, не на цепи, а так – поставил и пошёл. Иногда были случаи – забывали, мало ли. И стоит страдалец день, два – дожидается своего хозяина.
Был и ещё один случай, но это уже позже, когда я ездил в турпоездку. Сломались у меня часы – отвинтился и пропал винтик. Нашёл часовщика, показал ему. Он посмотрел и сказал, такого винта у него нет, но он сбегает за несколько кварталов к своему знакомому. Сбегал, принёс, поставил. А когда я спросил, сколько с меня, изумился: да я только винтик привернул. Африка в центре Европы, как называют Закарпатье. В цивилизованном Ростове с меня слупили бы не слабо.
Работы для местных там не было, поэтому многие уезжали на заработки в самые разные края. Кто-то завёз из Японии японскую вишню. Она разрослась на нашей улице. Как она цвела весной! Большие лепестки светло-розового цвета отцветали и опадали рядом. Улица была покрыта роскошным ковром.
Величественный замок – «Паланок». Так же, как Львов всеми своими потрохами – с Польшей, так и Мукачево отдаёт Австро-Венгрией. Ох, и аукнутся Украине её великодержавные
замашки. Жалко незалежную: ощиплют её, как гусыню перед духовкой.
Мукачево стоит на реке Латорице. На правом берегу, на возвышенности – Свято-Никольский монастырь. До самой реки – тысячелетние дубы в три-четыре обхвата. Таких я ни до, ни после не видел. Я часто ездил по левому берегу до поворота реки. Это место дышало первозданной чистотой. Я понял это ясно только много лет позже. Положив велосипед, я располагался на траве. Река до поворота была мелка – вода искрилась на перекатах, а её начало терялось вдали, в гуще леса. Вокруг ни одного свидетельства присутствия человека. Вдоль реки в мою сторону с ленивым криком тянула стая грачей и раздавался спокойный колокольный бой.
Бом... !
Длинная пауза...
Бом... !
Средневековье...
В школе я попал в спортивный класс. Классным руководителем был преподаватель физкультуры – Валентин Павлович. Он воспитал плеяду известных в Закарпатье спортсменов: Неля Коренец – чемпионка области, спринтер; Жанна Туринец и Слава Мещеряков – 400 м; гимнаст Юра Крючин. Как-то сразу я воспылал чувствами к худенькой, курносенькой и стремительной Неле Коренец. Среди учениц были и давние знакомые из соседнего владивостокского двора: Алла Короткая и Елена Осмоловская. Их отцов тоже перевели в Мукачево. Организованной группой в несколько человек на велосипедах мы выезжали на прогулку по Береговскому шоссе. Оно было настолько прямолинейно, что из его начала был виден его конец. Слева от шоссе был аэродром, на котором осваивались новые реактивные истребители, а справа – чудесная дубовая роща, где, бывало, появлялись благородные олени. Я это наблюдал не раз.
На Береговском шоссе проводились соревнования по велосипедным гонкам на 25 км. Туда – 12,5 км и обратно. Валентин Павлович объяснял: главное – не сходить с дистанции. Это главное. И мы помчались. В самом начале какой-то козёл въехал мне в колесо и покорёжил спицы. Колесо искривилось так что едва прокручивалось. Но я помнил: самое главное – не сходить с дистанции. И я шёл. Я ехал в сторону Берегово, а навстречу мне уже мчались возвращающиеся. Но я знал, главное – не сходить с дистанции. Уже давно закончился заезд, судьи сидели и ждали, а я упорно проворачивал колесо. Идущие мимо жители смотрели на меня, смеялись и что-то кричали. Но я должен был дойти: там же была Неля Коренец. Когда я дошёл и бросил проклятый велосипед, кто-то попробовал прокрутить колесо, но ничего не получилось: – Ого!
Была ещё одна инициативная группа – туристы. Феликс Рейф и Станислав Ходаковский. Летом они водили группу по равнине. Ощущалась разница в отношении населения сёл. Когда мы проходили украинские, то на просьбу попить нам выносили молока, а когда – мадьярские – закрывались и окна, и двери. Зимой Феликс и Слава водили нас в горы кататься на лыжах со склонов, когда был снег. Дома меня встречала мама и наливала мне грамм 50 водки для поддержания тонуса. Кроме того, Рейф играл на гитаре и мы часто у него в гостях пели. Именно благодаря ему и я научился бренчать на гитаре. Три аккорда, но всё-таки.
Учась в девятом классе, я не обязан был учить украинский язык и поэтому часто уходил с уроков. Но однажды учительница украинского языка запретила прогулки.
– Садись и читай.
– А что я пойму?
– Чего не поймёшь, спрашивай в любой момент, помогу.
Как же я благодарен ей за это. Она открыла для меня красоту украинского языка: «Між двох разложестих гир тихо тече Ричка Невеличка». Панас Мирный, Михаил Коцюбинский, Леся Украинка. «Хиба рэвуть волы як ясла повни.»
Рядом с нашим домом был офицерский клуб лётчиков. Почти каждый день хоронили разбившихся. Самолёты не были ещё доведены до кондиции – в полёте они начинали вибрировать (как спустя много лет мне объяснили), и пилоты погибали. Очень часто хоронили одни фуражки. В такой ситуации трудно было сохранить оптимизм.
5 марта умер Сталин. Мы все переживали это как невосполнимую утрату. Здоровье мамы не улучшалось. Ещё весной она ходила по дому. К концу весны мама слегла в постель окончательно. Казалось, исполнилась её мечта: впервые родители купили спальный гарнитур, а жизни оставалось с тютельку. Мама оживала, когда с работы приходил отец. Оживали глаза, её действия наполнялись энергией. Остатки любви помогали коротать ей последние дни и часы её жизни. У неё был хронический нефрит – болезнь почек. Нефрозонефрит, так это называлось тогда. Ещё в Москве она была на приёме у академика Вовси в кремлёвской поликлинике. Но тогда этот недуг не лечился. Помню день рождения мамы – 16 февраля, а дня смерти не помню. Маму увезли в больницу. Там она и скончалась.
Участливо отнеслись к этому одноклассники и Валентин Павлович. Похоронили маму на городском кладбище. Отец не удосужился отвезти тело в Серпухов. Сказалось атеистическое мировоззрение – неважно, где лежать. Дважды в последующей жизни посещал я её могилу. Первый раз – с Нелей Коренец. Мы возложили цветы. На обратном пути я сказал ей: «А ведь я тебя любил». На что она легко ответила: «Что же ты мне не сказал». И мне показалось, что если бы я сказал,всё было бы проще и по-другому.
Отца перевели в Ригу. А пока он там устраивался с жильём, я поехал в Серпухов.

СЕРПУХОВ

У каждого человека есть ангел-хранитель. Вот и мне подфартило. Почему – поясню позже. Опять Серпухов, опять Нижняя Серпейка, 27, опять школа 22. Десятый класс. Тогда школы были разделёнными на мужские и женские. Об этом времени у меня уже более определённые воспоминания. Особенно врезались в память наши посещения вечеров в женских школах. Девочки для нас, как будущие женщины, представляли тайну. А что сейчас для пацанов при стопроцентной доступности девочек? И ещё, тогда
они были не такие кормлёные.
Преподаватель математики – Алексей Павлович Камчатов, бывший царский офицер – строг, насмешлив, оригинален. Преподаватель географии – «пончик»: толстый, но подвижный мужчина. Преподаватель истории – Вера Ивановна Трещалина,позволявшая себе непозволительное. На уроке она садилась на парту и читала нам в качестве урока «Князь Серебряный» – роман Алексея Толстого, замалчиваемый в то время.
На преподавательницу литературы я почему-то произвёл впечатление эрудита, и она поручала мне делать доклады для всей школы по русским классическим произведениям. И я их делал. Например, о романе «Война и мир» Толстого, который я так никогда и не прочитал. А метод был простой. Я шёл в городскую библиотеку, подбирал критическую литературу, выуживал всё необходимое и компилировал. Вот тут я преуспевал: всё было складно и так как нужно. С успеваемостью у меня был полный порядок. Школа была такая – «успевать» было несложно.
Впервые меня накрыли с куревом – сигареты в пальто. Отец разразился грозными предупреждениями, типа – губы оторву. Как же неэффективны пустые слова. Со своим сыном я поступил мудрее. Я сказал ему, когда он достиг критического возраста: сынок, хочешь курить, кури. Но я не советую. Это такая дурная и вредная привычка, отвязаться от которой невозможно. И ему стало неинтересно. Ему уже 44, а он не курит.
Окончилась первая четверть и мы вместе с бабушкой перебрались в Ригу.
РИГА
Кто из вас может похвалиться, что жить ему пришлось в стольких странах: Молдавия, Украина, Россия, и вот – Латвия.
Теперь нас было двое – я и отец. Что такое сирота, мне только приходилось узнавать. Отцу было 50, а это возраст вполне полнокровного мужчины. Перед ним стояли свои проблемы. Отец без матери – не полноценный отец. И с этим мне предстояло жить всю оставшуюся жизнь. Началось всё сразу. Меня надо было устраивать в школу. С вопросом я пришёл к папе, а он мне заявил:
– Нет, сынок, ты теперь взрослый. Иди и устраивайся сам.
И я пошёл. Вот тут и проявился мой ангел-хранитель, который вывел меня на 13-ю русскую школу – одну из самых лучших в городе. Это была школа, построенная по новому проекту. В ней ещё не было бассейна, как в нынешних школах, но имелся большой спортзал. Школа, после серпуховской, впечатляла. Кроме того, она была очень недалеко от нашего жилья. Я зашёл к директору. А он мне с порога
– классы укомплектованы, свободных мест нет.
Но подумал и спросил:
– А аттестат у вас с собой?
Я протянул ему его. И опять вот он – ангел-хранитель: в аттестате у меня была всего одна четвёрка, остальные – пятёрки. И директор согласился. Если бы жива была мать, школу бы искали и нашли. А так – само провидение привело меня сюда. Эта школа дала мне путёвку в будущее. В школу я должен был приходить в тёмном костюме и с галстуком, тконечно же, не с пионерским.
Я сразу понял цену моим серпуховским оценкам. Пятёрки едва дотягивали до троек. Преподавательский состав был бесподобен. Любимым был физик. Фамилии не помню. Помню – Жора. Если есть рай на том свете и Жора слышит меня – царствие ему небесное: он привил нам любовь к познанию. А уж физику мы любили все. Жора окончил Высшее военноморское инженерное училище имени Ф. Э. Дзержинского. Во время войны попал в плен, бежал в бочке с фекалиями, после лечения получил инвалидность и пошёл работать в школу. Методы преподавания у него были далеки от стандартов того времени. Часто занятия он проводил совместно со всеми десятыми классами сразу. И никто не думал сбегать с урока. Опросы в одном классе он проводил так: вызывал к доске трёх учеников и они у доски готовились к ответу – каждый по своему вопросу. Параллельно он освобождал первые два ряда парт и на первый ряд сажал по ученику – для письменных ответов на конкретные вопросы. Он мог вызвать ученика и поручал дать ему ответ по целому разделу, например – механика, но в течение трёх минут. То есть – выжимки. При объяснении нового материала Жора доводил до вывода из сказанного, останавливался, спрашивал, кто хочет сделать вывод. Если вывод был верным, он тут же ставил пятёрку в четверти, несмотряина то, что стояло в журнале.
Математик тоже был силён, но чрезмерно суховат. Поэтому математику мы познавали с усилием. По-моему, фамилия его была Анисимов, и звали мы его «Худосочная Анисимоида».
И ещё один препод. Это Жанна – подарок для поступающих в вузы. Она муштровала учеников и непосредственно
по литературе, и по умению писать сочинения. Каждый писатель или поэт у неё характеризовался конспективно, без «воды». Сочинение непременно должно было иметь план: введение, основную часть и заключение.
Учащиеся класса привыкли к этому всему, а я был новым, и мне надо было догонять, достигать равного уровня.
Я вцепился в учёбу. И за три четверти я догнал, а где-то и перегнал. В классе у меня появились новые друзья: Серёжа Вальчук – сын капитана дальнего плавания, Эдик Дмитриенко – сын пограничника-интенданта, проживающего с нами в одном доме, и Артур Пазар, по-моему, латыш. Дружили мы с девочками из девятого класса, среди которых была Юля – дочь начальника рижской милиции. Я был центром внимания компании,потому что бренчал на гитаре и все песни исполнялись под мой аккомпанемент. Однажды дома у Юли мы отмечали день её рождения. Естественно- пели. Но что?
"По тундре, по широкой равнине".
"Я помню тот Ванинский порт".
Отец отозвал Юлю.
- Юля, в моём доме такие песни?
- Папа, не порть мне день рождения.
И папа "умылся".
А мой кормилец решал свои проблемы самостоятельно. Мы жили в коммунальной квартире. Вместе с нами жила ещё семья погранцов: он – капитан, жена молода и симпатична. По каким-то второстепенным признакам мне казалось, что между соседкой и отцом что-то было. Но...
Рига была красивым западным городом. На площади находилась статуя Свободы. На высокой стеле – женщинас тремя звёздами на высоко поднятых руках. Тогда лицом Свобода смотрела на восток. Сейчас, говорят, её развернули лицом на запад. Там же были два кинотеатра. Один – непрерывного показа. Фильмы там крутили без перерыва круглые сутки. А второй – центральный роскошный кинотеатр. По бокам от экрана стояли две золочёные кокосовые пальмы, на которых сидели обезьяны. Там же на площади, с другого её конца, находился магазин «Грузиас вини». С Эдиком Дмитриенко мы частенько, когда у нас заводились деньги, захаживали туда. Там продавали в розлив грузинские сухие вина. В магазинах Риги свободно продавались деликатесы – копчёные угри и миноги. Больше нигде в городах Союза я их не встречал.
Нужно сказать, что в общении с местным населением конфликтов у меня не было. Случалось, когда в магазинах меня не обслуживали. Но это было редкостью. И общаться с ними мне было без надобности. В свободное от учёбы время я ездил на велосипеде. Дороги из Риги расходились веером. Я взял себе моду выезжать из города по одной дороге, через некоторое расстояние поворачивать перпендикулярно, доезжать до следующей дороги и возвращаться уже по другой.
Один мой одноклассник- русский, Володя, фамилии не помню, предложил мне сходить в турпоход по реке Гауя. Он давно жил в Латвии, знал латышский язык в совершенстве. Предложение попадало на праздник Лиго, 23-24 июня – праздник солнцестояния. Долго отец не разрешал – в лесах ещё прятались «лесные братья», и это было опасно. Но я уговорил его, и мы выехали в Сигулду на поезде. Прибыли туда вечером, посетили древнюю пещеру и осторожно погрузились в лес на левом берегу. А лес был страшноватый: столетние ели, голые снизу, на земле сухая хвоя и никакой растительности. С трудом нашли чахлый кустарник, забрались в его середину и, разговаривая шепотом, решили поужинать. С собою у нас была бутылка вина, и после того как мы выпили её, нашу осторожность как рукой сняло. Мы даже спели немного. Утром двинулись по маршруту. Но пошёл дождь, который лил после этого несколько дней. Мы выдержали всего один день, вышли к ближайшей станции и сели в поезд на Ригу. Вот там-то и встретили лесных братьев. Перед городом решили разделить продукты и выложили их на откидной столик. К нам подошёл мужчина и что-то спросил по-латышски. Когда я поинтересовался у Володи, что мужчина спросил, он мне ответил, что мужчина спросил: пограбили? Володя ему ответил – да. Спокойно спросили, спокойно прошли
В пятьдесят четвёртом году я окончил школу, а отцу исполнилось 50 лет и он ушёл в отставку. Мы перебрались в Серпухов, я – временно, до поступления в институт, а отец – постоянно, на Нижнюю Серпейку, 27.



Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Ключевые слова: владивосток, серпухов.,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 29
Опубликовано: 03.11.2017 в 17:09
© Copyright: борис троицкий
Просмотреть профиль автора








1