"Человек из толпы"



      Посвящаю рассказ тому, кто заставил меня побороть в себе сомнения и написать это.

Вообразите помещение. Скученную, но идеально чистую кухню с кактусами на подоконнике, с проросшим луком в баночках на столе, и специями на полках. Представьте советский холодильник «ЗИЛ» в углу, на котором расположен телевизор, укрытый сверху белоснежной и накрахмаленной салфеткой. Представьте и коридор, его паркетный пол, местами поредевший, но ежедневно доводимый до состояния безупречной чистоты. Короткий, выпяченный наружу балкон, заставленный коробками, книгами и посудой, тоже представьте. Пройдите к дальней комнате и остановитесь. Осмотрите пухлую лакированную ручку двери и высокое, волнообразное стекло, за которым вы ничего не увидите. Впрочем, эта комната вам не нужна. Постойте в тишине, а потом развернитесь и тихо ступайте по скользкому паркету немного далее и вы упретесь в дверь, которая всегда приоткрыта.
На кровати сидит девочка лет десяти. На ней серая футболка и полинявшие от стирки джинсы. Лицо девочки спокойно, без признаков детской шаловливости, озорства или возбуждения. Если вы присядете на корточки перед ребенком и взглянете ему в глаза, то рассмотрите в них едва заметную сосредоточенность, такую, например, какая бывает у детей, когда те растеривают любимую вещь, но не особо жалеют об этом, а просто их одолевают мысли приятных воспоминаний. Некоторое время девочка сидит недвижимо, сложив руки на коленях и едва слышно сопит. Потом встает, подходит к столу, и сейчас ее взгляд уже обращен на черно-белую фотографию: женщина с ребенком на руках. Девочка, на секунду затаив дыхание, рассматривает снимок, потом часто дышит и щипает себя за пальцы. Кажется, она вот-вот заговорит, но в момент ее максимального душевного переживания, начинает трещать будильник, и девочка выходит из комнаты, миновав на цыпочках дверь, за которой ничего не видно.
Девочка нажимает кнопку в лифте и по обыкновению в уме считает до двадцати. Ровно двадцать секунд требуется, чтобы оказаться на первом этаже, еще восемь, чтобы встретить консьержа, десять - выйти из парадного и сесть на качели. Всего тридцать восемь секунд.
Тридцать восемь, тридцать девять, сорок, сорок один…
***
Весной здесь даже красиво. Широкая аллея с выбеленными бордюрами проходит в середине парка, словно нарочно разделяет территорию на две равных половины. Деревья здесь старые, с размашисто-корявыми ветвями, которые, пожалуй, только летом пригодны для обозрения. В остальное же время года, едва ли можно отыскать в них что-то радостное, кроме обширной сетки тени, опускающейся исключительно на сидельцев продолговатых лавчонок. Впрочем, сейчас здесь пусто. Строения, разбросанные почти в шахматном порядке, ветхие и облупленные, с поехавшими коньками, соединяющими косые крыши. Человеку, появившемуся здесь впервые, не составит труда определить, что здание, над входом которого красной плиткой выложено «1951» и ниже «Клуб» являло собой не что иное, как помещение активного досуга. Баня же, не имела прямых определяющих знаков, лишь покрытая мхом и плесенью задняя дверь, два опрокинутых цинковых таза да провисший бельевой канат, давали понять – здесь стирают или моются.
Столовая, как везде. С широкими окнами и белой занавесью, марлей на форточках. Из дальнего окна кухни клубится пар, распространяющий запахи томатной подливки и сладкого киселя(?).
В доме у самого забора, где живет персонал, кто-то рубит дрова. Сгорбленная фигура виднеется задолго до того, как вы подойдете ближе.
- Дрыхнут душегубы, - коротко и емко отвечает Матвей Иванович. – Скоро жрать потянутся!
Душегубами Матвей Иванович чествовал тех, кто попадал сюда за убийства, особенно зверские, а не вовсе людей с больной и затравленной душой. Здесь, в этом тихом и сытом месте, каким его определил сторож, со временем забывается все. Но ничего не лечится. Никому не помочь. Сюда приходят умирать, словно в рай. Безмолвный, но жестокий.
- Помню, - отвечает сторож и нервно жмурится. – Чего ж не помнить…
Он тяжело вздыхает и вгоняет топор в бревно. Борода пожилого человека напоминает выдранную из стога сена охапку соломы, а прилизанные на макушке волосы, кажется, намертво приклеены к черепу.
- Если не отказывает память, то десятый год пошел, - вспоминает он. – Ничего. Тихий, как бычок. Не буйный!
Матвей Иванович мнется с ноги на ногу, будто под ним начинает закипать земля. К разговорам о местных он давно привык. То родственники приедут, и затеивают расспросы о поведении своих родных, то следствия всякие, и тут уже ничего не поделаешь – за двадцать восемь лет пришлось вообразить из себя человека важного и значимого. Не вдаваясь в подробности о том, что любопытства эти являли собой лишь плод человеческого страха перед подобными местами, или же, должностные обязанности, призванные разрушить абсолютно в любой личности малейшие колебания души, и настроить ледяную струну профессионального долга.
Матвей Иванович подробно рассказал о времяпровождении одного из пациентов: опаздывает ли на обед, ходит ли в церковь, не устраивает ли истерик с драками. Буйных здесь хватает. В его воспоминаниях о конкретных людях никогда не обходится без выдумок, лести. Помнить всех, ясное дело, он не мог. Тщательно оценивая задающего вопросы (если это был не следователь), он пытается угадать, с какой целью спрашивают и тогда его ответы схожи с палкой, выброшенной в реку и плывущей по течению. Алгоритм воспоминаний был прост: если человек обеспокоен и на его лице печаль заботы, то рассказ будет оптимистичен и нежен, если же наоборот – то «здесь и место таким душегубам, и гнить им в муках под присмотром Христа»!
- Ну, вот давеча, поссорился с врачом! – припомнил еще одну деталь Матвей Иванович, и в подтверждение своих слов ритмично закивал. – А так молодцом! Ничего паренек, ничего. А сигареты не найдется у тебя?
Солнце постепенно закатывается за крыши домов. Легкая вечерняя прохлада вызывает чувство тревоги, а птицы, скучившиеся на ветвях - грусть и тоску.
И вот, в момент, когда сторож, докурив, изображает острую нехватку времени от утомивших его вопросов, из кишкообразного здания потихоньку начинают выходить люди. То маленькими группами, по три-четыре человека, то по одному, то вдвоем под ручку. Длинная вереница людей направилась по аллейке, разделяющей территорию на две равных половины, и сгруппировалась у входа в здание с табличкой «Столовая».
Предпоследним в здание зашел человек, выглядевший достаточно молодо, в сравнении с остальными. На вид ему было около тридцати пяти лет, он был сутуловат и его шаги казались осторожными и аккуратными, словно его сковало стеснение не только от людей, но и земли, деревьев, строений, в общем, всего, что окружало. Он приостановился у порога, оглядел быстрым взглядом зеленеющий двор, вытер ноги о металлическую решетку, и вскоре скрылся в темном коридоре. Последним, что можно было разглядеть в нем на свету – это седые пряди на смолянистых волосах, которые он поправил бледной, но еще крепкой и цепкой рукой.
***
Говорят, катание на качелях развивает интуицию. Матильда об этом не знает, и вряд ли подобная информация могла бы ее заинтересовать. Ей просто нравится кататься часами напролет и считать в уме: тридцать восемь, тридцать девять, сорок, сорок один…
На самом деле, ее зовут не Матильда, а Мария. Все дело в том, что женщина, с которой живет ее дед, очень любит придумывать язвительные имена людям, к которым питает, пусть легкое, но пренебрежение.
- Матильда! – кричит она. – Матильда, спать!
- Никаких качелей, пока не сделаешь уроки, поняла!?
- Не будешь слушаться, скажем, твоей мамке, сердобольной алкоголичке, чтобы не приезжала, понятно!?
- Матильда! Домой! – кричат с балкона, только опускаются сумерки. – Чтоб тебя! Совсем помешалась на качелях!
Для своих лет выдумщица язвительных кличек выглядит ухоженно. Однако какими бы долгими процедурами не ознаменовалось эта трепетная борьба женщины со старостью, Лидия Антоновна всегда оставалась первосортной хозяйкой, и ни один день не проходил без тщательной уборки ее владений. Паркет натирался до блеску, коврики выглажены и постели заправлены. О пыли даже и речи не могло идти. Кухня же, представляла собой место поклонения аккуратно выставленным баночкам и горшкам, вылизанным полкам и бережно сгруппированным крупам, специям, консервам.
Матильда (для правдоподобия описания читатель должен остановиться именно на этом имени) практически никогда не была привлечена к процессу наведения порядка. Все, к чему прикасались руки Матильды, по словам Лидии Антоновны, обязательно подвергалось кропотливой доработке, поэтому девочка была отстранена от любых домашних дел, и складывалось впечатление, что здесь она проживала задержавшимся гостем. Впрочем, это было не впечатление.
Тридцать восемь, тридцать девять, сорок, сорок один…
Матильда всегда считает до сорока одного, а потом начинает заново.
Вот, угомонился крик детей на площадке, и выглянула из-за края многоэтажки полнотелая луна. Зажглись фонари. Качели никогда не скрипят, лишь позвякивают цепью у самого верхнего основания, где закреплены намертво. К Матильде привыкли. Знали точное время ее появления на площадке, угадывали нашептываемые цифры на губах и вскоре, насытившись повседневным однообразием, свыклись. Матильда перестала существовать. Отныне качели и Матильда стали одним целым – как символ пришествия сумасшедшего мира, живущего и питающегося нашим страхом. Но пока существуют качели с Матильдой, думали люди, этот мир не может причинить зла, пока крепка цепь – мир безумия прячется под твердой броней.
Обратный отсчет. Сорок один, сорок, тридцать девять, тридцать восемь…встреча с консьержем…тридцать…двери лифта распахнуты…двадцать девять, двадцать восемь, двадцать семь…пять, четыре, три, два, один…
Идеально вымытый пол. Скрип паркета. До комнаты несколько шагов.
- Матильда, ужин!
И девочка вздрагивает всем телом, нервно поглаживая короткую стрижку.
***
- Мы поссорились с матерью. Она долго кричала и, кажется, была не в себе.
Молодой человек нахмурился. Воспоминания того дня не причиняли ему дискомфорта, а скорее, наоборот, он хотел как можно быстрее ответить на все задаваемые вопросы, чтобы от него отстали и он смог вернуться к покою. Вот уже месяц ему беспокойно. Его тревожит следствие, ему надоели врачи. Больные вокруг вызывают в нем злобу и ненависть.
- Из-за чего вы ссорились?
- Денег, - ответил молодой человек. – Мы ссорились из-за денег.
- Ваши близкие утверждают, что вы принимали тяжелые препараты.
- Принимал.
- Какие именно?
Молодой человек перечислил названия и облизнул губы. Дотронулся до кончика носа.
- Мать не дала вам требуемой суммы?
- Точно.
- И вы ее убили?
Молодой человек криво усмехнулся.
- Не сразу, - ответил он, выдержав паузу. – Разве я мог это сделать сразу? Какой сын так легко убьет мать? Нужно дойти до крайней точки гнева, я полагаю, чтобы совершить подобное.
В помещении, где происходил очередной допрос, повисло недолгое молчание. Девушка, пишущая весь разговор на диктофон, на минутку вздрогнула, но взглянув в глаза опытному напарнику, быстро пришла в себя. Ей показалось, что у нее жутко пересохло во рту, и она отпила немного воды из пластиковой бутылки, что стояла на столе.
Опытный напарник продолжил:
- Как вы это сделали?
И возле молодого человека на пол положили манекен и попросили повторить события того дня. Без всякого замешательства он выполнил все, что от него требовалось. Память его была ясна, мысли сосредоточены. После всего он попросился в туалет, а потом объяснил, что расскажет в деталях все, что еще понадобится, но сейчас у него ужасно болит голова и он без конца и краю хочет «по-маленькому». Если следствие это устроит, то он ответит на все вопросы завтра утром, а сейчас он хочет снова в туалет, а потом крепко уснуть, только и всего.
…………………………
Начиная с мая, и до самого сентября, сезон отпусков. Врачей, санитаров и простых рабочих катастрофически не хватает. Сразу после зимы лечебницу навестил депутат и обещался сделать ремонт, и уже в середине апреля была произведена реконструкция одного из корпусов, но дело дальше не двинулось. Главный врач, воодушевленный государственной поддержкой, поначалу предпринял попытки закончить собственными силами ремонт двух остальных корпусов с баней, но его внезапно настиг инсульт.
Наступило лето, и листья утопили в зелени уродливые крыши корпусов, трава поплелась ковром по растрескивающимся стенам, и о ремонте было забыто. Аллея из мелкого гравия, разделяющая территорию на две равных половины приняла облик таинственной серой реки, по которой изредка проплывали медлительные фигуры больных. Неторопливыми, покачивающимися движениями они обозначали спокойствие здесь, где раздраженная жизнью душа обретала смирение, безмолвие и пустоту. Как ни странно, к приходу зимы оживление больных происходило так явно, что не оставалось и сомнения – с наступлением холодов познавать все тяжбы действительности становилось яснее и живее. Как следствие, количество попыток суицида возрастало к январю в закономерной прогрессии. Холод был послан в эти места исключительно для одной цели – обострения мысли и проблеска надежд. Это и приводило некоторых больных к внезапному осознанию и следовавшему всегда позади чувству безысходности. Подобно мистическому существу, вонзающему в головы страдальцев ледяные копья, холод то и дело преподносил молниеносное озарение, за которым, в этих местах следовало только одно – очередная попытка лишиться жизни.
На следующий день его пригласили раньше обычного. Лицо его было заспанным, недовольным, но завидев людей, помогающих обрести покой, он сконцентрировался. Он давно уже понял, что чем раньше сознается во всем, тем быстрее наступит безмятежность. Усталость его была невообразимой.
- Отец с матерью ненавидели друг друга, - сказал он, поглядывая, как девушка держит диктофон, и ему показалось, что ее рука очень устала. – С самого детства я наблюдал их ссоры: однообразные и жестокие. Сначала они шокировали меня, я рыдал, бился в истерике, а потом, совершенно случайно, почти в один день – смирился. Это было поразительно быстрое для детского восприятия облегчение. Я словно вырос сразу на десять лет. А может пятнадцать. Не знаю.
Девушка переставила диктофон из руки в руку, тяжело вздохнула.
- Ritmix? – спросили вдруг ее.
Девушка растерялась и быстрым взглядом обратилась за помощью к напарнику.
- Я просто разбираюсь хорошо в технике, - сказали уже голосом объясняющим, с ноткой понимания и заботы. Мгновение назад этот голос признавался ей в мотивах жестокого убийства. Девушка поежилась.
- Модель RR-650 4Gb, если не ошибаюсь. Положите его на стол, качество записи не станет хуже. Это знаю наверняка. Простите, я отвлекся.
Напарник кашлянул в кулак и потянулся за бутылкой. Почему-то взболтал содержимое, медленно открутил крышку и сделал два одинаковых маленьких глотка. После чего продолжил допрос.
- Когда я вырос в одночасье, то понял: жить нужно для себя. Знаете, когда растешь в подобных условиях, трудно вообразить себе жизнь иной. Она совершенна. Ритмична. Глупа и жестока. Университетское образование лишь подогрело мои ожидания. Я увлекся программированием и сделал неплохую карьеру. Однажды отец признался, что горд за меня. Девушка, которую я поначалу обжег своим равнодушием, оказалась очень мила и терпелива, и вскоре мы поженились. По правде говоря, я не жалею о нашем браке, – молодой человек излагался ясной речью, настолько ясной и правдивой, что девушке, записывающей разговор на диктофон то и дело становилось то жарко то холодно. - Здесь частенько вспоминаю приятные моменты. Однажды ко мне привезли дочь, совсем маленькую, но я попросил не делать больше этого. Думаете, ребенку стоит это видеть? Подумайте, чего только мог узнать и насмотреться здесь ребенок? Человек из толпы не должен появляться здесь! Хотя, зная характер своей бывшей жены, смело могу утверждать – она сделала это в первый и последний раз. Вы знаете, что она жалеет меня, а вовсе не презирает? Она говорила об этом? Она всегда жалела меня. Всегда…
Молодой человек задумчиво устремил взгляд в потолок. Запустил тонкие, но крепкие пальцы в седеющую шевелюру. Стало слышно, как за дверью кто-то громко и медленно прошелся, будто передвигался на больных ногах, и ему давалось это крайне тяжело и мучительно.
- Человек из толпы? – вдруг осенило напарника молодой девушки, и он поджал губы. – Кого вы называете человеком из толпы?
- Всех, кто находится по ту сторону забора, - спокойно ответили ему. – Каждый из них не должен знать, что происходит здесь. А если уж попал – то будь любезен знать правду. Мне кажется, так справедливо. Даже если тебе четыре года отроду. Каждый должен повзрослеть в свои сроки.
- Ясно. Итак, вы развелись с женой задолго до убийства. Какие между вами были отношения все эти годы?
- Стандартные. Помогал финансово, навещал дочь.
- Понятно. Вы развелись на почве вашего пристрастия к тяжелым препаратам?
- Называйте их наркотиками, очень прошу. «Тяжелые препараты» - слишком длинное название, - молодой человек облизнул губы и коснулся пальцем кончика носа. – Или, хотя бы, позвольте мне их так называть?
В ответ ему кивнули: продолжай, как тебе угодно.
- Да. Развелись мы на этой почве.
Девушка зевнула. За дверью началось какое-то оживленное движение: то ли перестановка мебели, то ли уборка. Молодой человек прикрыл глаза.
- С психиатром вы говорили о каком-то времени, секундах.
Молодой человек широко открыл глаза и, не колеблясь ни секунды, произнес.
- Сорок одна секунда требуется для того, чтобы наступила смерть во время удушения. Ну, по крайней мере, потери сознания. Представляете, последние четыре секунды самые трудные, - человек запрокинул голову и тихо прошептал. - Тридцать восемь, тридцать девять, сорок, сорок один…
Вдруг умолк и следом, ясным и спокойным голосом произнес:
- Я хочу в туалет. Простите.
***
Однажды, в одно очень жаркое лето, когда заходило солнце, и не было слышно ничего более чем крика чаек и шума воды, люди толпились у пирса. В порт заходил огромный, белый, словно гигантский кусок фарфора лайнер, со всей своей могущественностью и величием. Маленькие буксиры кружили вокруг него как мотыльки вокруг лампочки. День уже подходил к концу, но было все еще душно. Кто-то из толпы обратил внимание на человека, сидящего на песке, неподалеку качели. Этим человеком была маленькая девочка. Волосы ее, как стало заметно, отросли после короткой стрижки и были аккуратно зачесаны. Человеку, подсматривающему из толпы за ребенком, на секунду показалось, что тот смотрит не на лайнер, а гораздо дальше. Туда, где не слышно крика чаек, и где воду не прогревает даже солнце и она чиста как кристалл. Туда, где шум городской суеты тонет в глубине, медленно задыхаясь; где в легких становится тесно не от свежего воздуха, заполняющего тебя; где человек подглядывает за самим собой и может любоваться этим образом бесконечно.
Там, в глубине, где нет миллиона других рыбешек, ходят рыбы гораздо крупнее. Иногда, когда им становится, совсем одиноко они подбираются к поверхности, показывая свое превосходство, и играют своими могучими телами, вселяя ужас на всех остальных, бурлящих рядом, в пене теплых, поверхностных вод. Наверху всегда теплее, и тот, кто отважится прочувствовать холод пучины, рискует многим – увидеть то, что доступно лишь единицам и замерзнуть навеки, неся свое окоченевшее тело на съедение тем, кто не решился. Человек из толпы не знал, что спрятано в глубине морской. Живи спокойно человек из толпы. Тридцать восемь, тридцать девять, сорок, сорок один...



Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 1
Количество просмотров: 30
Опубликовано: 03.10.2017 в 22:16
© Copyright: Виталий Семенов
Просмотреть профиль автора

Лидия Левина     (05.10.2017 в 19:37)
Мне понравились ваши рассказы. Очень ярко, образно, и метафоры хороши. Поставила один в РА - редакторский анонс.








1