"Уроки Роберта Шекли"





Я вышел из кафе и взглянул в небо. Из черного и холодного полотна, где некогда мерцали звезды, косыми струями обрушивался дождь. Я молча глядел на взрывающуюся от частых капель лужу, и думал лишь об одном: скоро я попаду домой, и этот день окончит свой бег. Я устало перебирал в голове сегодняшние события – ничего приметного и стоящего хоть малейшего внимания. Пустой, словно, выкинутая на одинокий берег бутылка, день.
Дойдя до фонарного столба, и собирая лицом злые и колючие капли дождя, я вдруг обратил внимание на сгорбленную тень у круглосуточного магазинчика, где разливают отвратную водку и днем так кисло пахнет вчерашними пирожками – сойдет себе закуска.
Я всмотрелся. Не было и сомнений, это был он. Я приблизился к тени, и она тотчас отпрянула от своего прежнего места, колыхнувшись одним плавным движением.
- Сегодня наш день, - сказала тень, узнав меня, и, развернувшись, перестала ею быть.
Это был действительно он. Свет фонаря обнажил его лицо, глядевшее на меня усталыми и пьяными глазами и не выражавшее никаких эмоций.
- Да, сегодня наш день, - ответил я. – Не мешало бы выпить.
И мы пошли кривой улочкой, минуя страшные силуэты ночных домов. Мы переступали лужицы и грязные потоки дождя, вившиеся как змеи под нашими ногами, и делали это так смело, что, казалось, ничто не сможет нас остановить в эту ночь.
Вскоре пришли. Сонная продавщица небрежно закинула дешевую колбасу в пакет, поверх утреннего хлеба и бутылки водки, и мы, расплатившись, зашагали вновь упрямым шагом. Мы шли к нему домой, где частенько выпивали.
Лампа на кухне освещала неубранный стол: засохшие корки хлеба, налипший ломтями воска подсвечник и гору немытой посуды.
- В твоей прозе не хватает перца. Ты варишь макароны, но забываешь их приперчить, - сказал он, только мы умостились за стол.
Я молчал, подкуривая сигарету.
- Тебе не хватает остроты Шекли. Роберта Шекли. Я с ним общался. Гениальный человек. И почитай Бредгарда. После него Лондон – полное фуфло!
Его немного смутила моя молчаливость, хоть он был достаточно пьян, чтобы не обращать внимания на подобные мелочи, которые его никогда не останавливали. Я налил в рюмки водки и уродливыми кусками порубил колбасу.
- Не обижайся, - сказал он после некоторого молчания. – Ты хорошо пишешь, но читая тебя, я хочу уснуть. Добавь перца!
Я, наконец, оживился.
- Сегодня наш день, давай выпьем, - призвал я, и ухватился за рюмку. – И я не обижаюсь.
Мы выпили. Закусывал он небрежно. Я видел как кусок колбасы, вперемешку со слюной, перекатывался в его беззубом рту, после чего, его глаза наполнялись влагой, как у любого человека, давящегося едой, и он сухо сглатывал, вытирая рот мякишем хлеба. Я знал, что колбасу он ест гораздо реже меня, поэтому снисходительно смотрел на этот тошнотворный, но вызывающий приятное сожаление акт приема пищи.
- Ты превосходный писатель, - сказал он, окончательно сглотнув. – Но этого мало. Только не обижайся!
Я не стерпел.
- Я обижусь, если ты еще раз скажешь: только не обижайся!
- Извини.
- Не стоит.
- Но все же не будь скучным! Ты боишься?
- Нет. С чего бы мне бояться?
Я опустил руки на стол и только сейчас заметил, что сигарета истлела до самого фильтра.
- Выпьем за наш праздник! – сказал он. – Нам крайне тяжело, но кто-то из нас все-таки сможет проломить стену. Мы сможем!
- Правда.
И мы выпили.
Его глаза вдруг зажглись воинственным блеском. Он подошел к окну и приоткрыл его. Дождь все еще лил, и мартовская прохлада смогла хоть на чуточку освежить наши мысли. На кухне тотчас запахло сырой землей и прелым корневищем, будто тебя сбили с ног и ткнули лицом в грунт.
Вдруг он таинственно улыбнулся и мягко, словно кошка, уселся на свой стул, глядя на меня в упор. Я не отвел взгляда.
- Знаешь, почему мы дружим?
- Догадываюсь.
- Потому что в нас много общего, но не меньше разногласий. Когда оба в диалоге поддерживают одну мысль – это не диалог, а разговор с самим с собой.
- Хорошо. Очень хорошо.
- Так, - сказал он. – Нам должно повезти рано или поздно! Но тебе легче, ты ремесленник. Ты замечательно пишешь, хотя иногда, я читаю тебя и думаю – зачем он это пишет? Добавишь перца и пойдешь далеко! Будь Робертом Шекли! Я был знаком с ним. Гениальный человек. Закрути сюжет, как он! Почему бы нет!?
- Замечательная идея, я обязательно попробую. Но прежде всего я хочу быть самим собой, а не Робертом Шекли или лондонским фуфлом!
- Верно. Только не обижайся!
- Я тебе уже сказал, по поводу «только не обижайся»!
Он отвернулся в сторону окна, опустив небритый подбородок на кулак и его голова, слегка покачивалась, как на волнах. Только сейчас я обратил внимание, как он постарел. Я знал, что сейчас наступило время его раздумий о поздней любви и несостоявшейся премьере пьесы, на которую он возлагал большие надежды. Пожалуй, эта пьеса должна была стать итогом всей его жизни. Эти разговоры я слышал не раз, и каждый раз молча кивал, ибо на все это у меня был один ответ. Но лучше ему об этом не знать. Он был большим мечтателем, и кто я такой, в конце концов, чтобы рушить его мечты.
Я заторопился домой, сказав, что меня ожидает такси. Он был достаточно пьян, чтобы не останавливать меня, и вскоре я вышел в холодную мартовскую ночь. Дождь немного перестал, но морось, которая, скорее всего, продержится до утра, раздражала еще больше. Я накинул капюшон, и поднял руку, чтобы остановить первую попавшуюся машину. Отвратительный день действительно подходил к концу, и я увидел подмигивающие фары несущегося навстречу мне автомобиля.

***

- Итак, - раздался голос ведущего. – Попрошу тишины!
В небольшом зале постепенно утихали разговоры, дружественный смех и не болезненный кашель.
- Попрошу тишины! – настоял ведущий и, щурясь от яркого света, осмотрел переполненный зал. – Спектакль по пьесе моего хорошего друга и замечательного драматурга господина N вот-вот начнется. Попрошу выключить телефоны и хранить тишину!
И по кишкообразному залу волной понеслось шиканье, а потом нарастающие аплодисменты, глохшие на задних рядах, где люди сидели на приставленных табуретах плотными рядами. Одна за другой гасли лампы, и вскоре, под легкую музыку, идущую, будто откуда-то снизу из большой бочки, на сцену вышла женщина и села на стул. Прожектор освещал небольшой периметр вокруг нее. Женщина сидела с закрытыми глазами, положив руки на колени. Зрители, сидевшие в первых рядах, наверняка могли увидеть, как поддергиваются ее веки, противясь яркому свету. Женщина сидела неподвижно, а музыка нарастала с большей силой, и зрители уже задних рядов, могли заметить и услышать, как от легкой вибрации дрожит фанерная стена зала, что была за их спинами. И когда, казалось, музыка взорвется с новой оглушительной силой, она вдруг резко оборвалась.
Тишину зала прервал монолог актрисы. Ее голос звучал ровно, с легкой и надрывистой хрипотой. Он мягко несся по залу и пружинился от гладких стен, кое-где увешенных картинами. Она говорила с закрытыми глазами, и зрители первых рядов уже не без труда могли заметить дрожание ее век и шевеление губ. Она говорила о любви голосом, которым приводят в исполнение смертную казнь, лишают жизни, обвиняют в тяжелых преступлениях или подготавливают к какой-то сокрушительной новости, способной навсегда изменить жизни ничего не подозревающих людей. Она говорила о той болезненной форме любви, когда двое страдают мучительно от непонимания, недосказанного слова, способного в одно мгновение решить судьбу или отсечь голову, подобно палачу. Но это окончательное слово, рождающее тревогу и облегчение одновременно, все не было сказано, и об этом говорила актриса. Ее губы иногда кривились, иногда хватали воздух подобно рыбе, и вся она была похожа на говорящую статую, поставленную здесь, посредине зала, чтобы, наконец, рассказать людям о той истине, которую все бояться признать. Она говорила о той разрушительной силе, которая изъедает человека, усомнившегося в любви, и он, подобно вечному страннику одиноко блуждает не находя пристанища.
Зал повергся в шок. Было слышно, как скрипят табуреты задних рядов и учащенно дышит немолодая женщина во втором ряду. Наконец, актриса открыла глаза и грозным взглядом обвела притихшую публику, слегка кривя рот, будто в презрительной насмешке. И резко вставая, она подняла сжатый кулак над головой, и на выдохе, как и подобает настоящей актрисе, поведала всем, что страдает всегда один. И как одинок человек в своем внезапном горе, стоит ему осознать, что именно ему выпала эта участь – стать жертвой неразделенной любви. Все рушится вмиг.
И выдохнув последнее слово, актриса устало повалилась на стул, запрокинув голову, и пальцы ее рук почти касались пола.
Зал взорвался аплодисментами. Люди непонимающими взглядами заглядывали друг другу в лица, оборачивались, пожимали плечами, но все же прибывали в полном восторге. Зажегся свет, заиграла вновь легкая музыка, но актриса все не покидала своего места, продолжая пребывать в безжизненной позе. Наконец, кто-то не выдержал и выкрикнул: браво!
На сцену крадущимися шагами вышел ведущий и, подойдя к женщине, дотронулся до нее рукой, и обратился к залу, прижимая микрофон вплотную к губам:
- Вы только взгляните на нее! Талант!
Зал взорвался овациями.
- Талант! Непревзойденный мастер импровизации! Гений перевоплощения!
Ведущему приходилось почти орать в микрофон, чтобы перекричать взволновавшийся зал. Стоял вокзальный шум, изредка, с задних рядов все еще слышались запоздалые хлопки. Кто-то зарыдал в глубине зала.
- Браво! Браво! Браво! – уже хрипел ведущий.
Полная женщина из среднего ряда взгромоздилась на стул и, обратившись ко всем присутствующим:
- Что же это творится, господа? – взвизгнула она. – Люди! Она и впрямь умерла! Это не актриса! Это труп! Она мертва!
Только после этих слов ведущий обратил внимание, какой холодной внезапно стала рука актрисы, которую он величественно тормошил. И он, сделав шаг навстречу залу, загородил женщину своим телом.
- Убийство на сцене! – вопила женщина из зала, обливаясь потом. – Смерть актрисы!
И люди ринулись на крошечную сцену, сбивая с ног ведущего, оцепеневшего от страха. Царапая друг другу руки, они подняли со стула обмякшее тело и понесли его над головами и беспорядочной массой проталкивались к выходу, как фарш из мясорубки.
Когда зал опустел, на сцену вышел старик с грушеобразной лысой головой и раскланялся, густо краснея. Он сделал три низких поклона пустому залу, почти касаясь своей головой двух поношенных ботинок, и вытер рукавом глаза.
- Это для меня большая честь, спасибо! – он еще раз наклонился. – Спасибо, господа, это большая честь. Стоять здесь на сцене! Спасибо!
Зал ответил молчанием. Поскрипывало сиденье опущенного кресла, и доносился мерный звук включенного прожектора.
- Это большая честь! Спасибо!
Мужчина кланялся без остановки.

***

- Нет, совсем не годится то, что я написал вчера. Это отвратительно!
- Отложи до лучших времен. Уйди от рукописи. Спрячься, наконец, от нее, или она тебя убьет. Слышишь меня?
- Да, слышу.
- Хорошо. А теперь просто забудь о ней.
- О рукописи?
- Нет, черт ты этакий, забудь об этой женщине. Что ты себе выдумал, будто женщины помогают писать? Как раз наоборот – они крадут твой талант!
Он застенчиво улыбнулся, слегка польщенный: значит, есть талант. Он прихлебывал коньяк из чайной кружки и, сгорбившись, сидел за столом. Сегодняшнее похмелье не давало покоя его пальцам, и они тряслись, как ветки на ветру.
- Мне снился сон, плохой сон, - сказал он и отпил из кружки.
- Можешь не говорить о чем он. Я приблизительно знаю. Хватит уже. Наслышан я о твоей пьесе.
Он тупо уставился на тлеющую в пепельнице сигарету.
- Ты даже говоришь мне это без перца. Твои макароны пресны. Извини, не обижайся.
Я ужасно устал от всего этого, и сейчас у меня не оставалось сил, чтобы возразить.
- И с Робертом Шекли ты знаком, я все это знаю. Это он гениален?
Он согласился кивком головы.
- Немножко перца, - вдруг сказал он. – Мне снилась пьеса. Она имела успех…
- А тебе терпения не сойти с ума и перестать гоняться за музой! Ее нет. Нет и все, понимаешь? – не выдержал я. – И плевать мне на твою пьесу, раз она целиком зависит от музы!
- Ты ремесленник, поэтому так и говоришь. Муза придает перца, остроты, соли! У тебя этого нет…прости.
- Зря я зашел сегодня, - сказал я и сделал вид, что собираюсь. Меня, как и вчера никто не стал останавливать.
- Твое право, - ответили мне. – Ты хороший друг и хороший писатель.
- Я знаю, - сказал я и вышел из квартиры.

«Только не вздумай никого убивать в конце пьесы. Не делай этого, умоляю»
Я шел мимо сквера, и ветер завывал в подворотнях.
« Если ты убьешь ее в голове, то она убьет тебя прежде, чем ты увидишь это на сцене! Дай ей жить, прошу тебя! Она должна жить!»
Меня вспугнула тормозящая машина, которая засвистев колесами и наклонив брюхо, ушла в поворот. Я двинулся дальше.
« Ты погубишь себя, допиши пьесу, и пусть там все будут жить…и тогда у тебя появится шанс »
Я шел достаточно долго, и больше меня никто не тревожил. Только ветер изредка подкидывал под ноги неубранный дворниками целлофан. Единственное, о чем я думал, так это то, что действительно стоит задать жару и присыпать все перцем к чертовой матери. И еще я подумал, что Роберт Шекли не такой уж и плохой малый, раз его любит этот великий мечтатель, который никого не должен убить в своей пьесе.





Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 7
Опубликовано: 03.10.2017 в 22:08
© Copyright: Виталий Семенов
Просмотреть профиль автора








1