Адюльтер


Жандармский ротмистр Михаил Левашов сидел в своём узком, с высоким потолком кабинете, напоминавшем ему папиросную коробку, поставленную на ребро, в первом этаже дома Антуфьева, в котором располагалось управление Начальника Архангельского ГЖУ (Губернское жандармское Управление).
Настроение у него было преотвратное. Третьего дня в городе случились беспорядки со стрельбой, вызванные подписанным императором манифестом о даровании им народу гражданских свобод и о созыве Государственной Думы, как законодательного органа. В случившейся драке были убиты некая учительница Александра Андреевна Покотило, 21-го года и профессор Михаил Юрьевич Гольдштейн 52-х лет, его, Левашова, поднадзорный.
Для выяснения обстоятельств дела об убийстве была задействована прокуратура, полиция, и разумеется, жандармское управление.
Левашов с отвращением смотрел на пухлую, с неряшливо торчащими, замятыми листами папку с делом Гольдштейна.
«Чёрт бы его побрал, этого профессора!», - думал Михаил, - «Жил, покоя не давал, и помереть по-тихому не сумел».
Ротмистр закурил пятую с утра папиросу: «Угораздило же его выбрать себе такую службу! Лучше бы в армию пошёл. Хотя, что там хорошего в армии? Из гвардии ему пришлось уйти, рылом-с не вышел, а вот закопать его где-нибудь в Манчжурии, так это запросто могли бы. Но ничего, уже скоро он будет вспоминать свою прошлую жизнь, как скверный анекдот».
Михаил Станиславович Левашов родился в небогатой дворянской семье. Отец служил по железнодорожному ведомству, звёзд с неба не хватал, считал себя патриотом и монархистом. Вот с его-то благословления, Михаил и подался в жандармы, «защищать царя и отечество от всякой скверны».
Родители Левашова с разницей в год умерли, успев выгодно выдать замуж его сестрицу Лизу за немца, инженера с Путиловского завода. Теперь она в «столицах» живёт, а он в Архангельске средний бюст морозит.
«Эх! Сейчас бы к Софье под бочок… да нельзя, пока. Ей сейчас не до развлечений. Ей сейчас, ох как нелегко приходится! », - досадливо постучал Левашов кончиками пальцев по «Гольдштейну», - «Тогда выпить что ли? Нервы последние дни совсем не к чёрту стали…».
Ротмистр закрыл кабинет, на выходе из управления бросил дежурному вахмистру: «Подполковник Петровский будет спрашивать, я по делу Гольдштейна».
***
Следователь Белоусов Александр Нилович, ежась от пронизывающего октябрьского ветра, шёл в дом лесопромышленника Самохвалова, расспросить ещё раз вдову покойного о происшествии. Сколько он не думал об этом, казалось бы, простом деле, нюх старой ищейки подсказывал ему, что что-то здесь не чисто. Странно как-то всё.
В день беспорядков, в среду 19 октября, лесопромышленник Самохвалов Василий Константинович, был застрелен злоумышленниками в своём доме по улице Ваганковской. Свидетелем происшествия была его жена Софья Давидовна Самохвалова, урождённая Натанзон.
Мимо храма Соборной Живоначальной Троицы Белоусов прошёл к Рождественской приходской церкви, и свернул на Ваганковскую. Сердце неприятно съёжилось, когда он проходил мимо некогда их с Машей дома в конец улицы по нужному ему адресу.
«Ох, неладно что-то в отечестве», - думал Александр Нилович, - «Войну микадо проиграли, в конце августа сам председатель Совета министров Витте подписал с японцами позорный мирный договор. Уму непостижимо! Мы, и японцам… Хотя, чему удивляться. В стране неспокойно, всякие либералы и «революционэры», как тараканы изо всех щелей полезли. Воспользовались, чего греха таить, действительно не сладким житьём народа, теперь воду мутят. Вон у нас, уж на что медвежий угол, и то третьего дня митинги со стрельбой устроили, молодёжь неразумную с рабочими на антиправительственные действия подбили, портрет государя императора испортили, девицу Покотило с поднадзорным профессором Гольдштейном насмерть забили. Всё ссыльные эти. Вот уж наша пресловутая интеллигенция! Всё-то ей неймётся, сами не знают, что хотят: «Не то конституции, не то севрюжины с хреном». До чего ведь додумались! Японскому императору поздравление послать. Столько православного воинства в войне полегло, а они поздравление… Тьфу! Пакость какая.
Газеты читаешь, волосы дыбом встают, что в стране делается. Черносотенцы зашевелились. В Ярославле погром студентов и евреев. Большой еврейский погром в Елисаветграде. В Петербурге все высшие учебные заведения заняты войсками. Еврейские погромы в Вязьме, Великих Луках, Бирзуле, Николаевске, Курске, Каменец-Подольске, Новозыбкове, почитай по всей России. В Одессе по приказанию свыше градоначальником Нейдгартом устроен еврейский погром. В Рыбинске избиение рабочих и учащихся. В Баку полиция и войска стреляют в мирное население. Во Владимире черносотенцами разрушены квартиры местных общественных деятелей.
Вот и здесь, вдова говорит, что супруга её черносотенцы застрелили. Чудно! Чистокровного русака не за что не про что убили, а её, урождённую Натанзон, пожалели, если не считать синяка на оба глаза».
***
Софья Давидовна сидела в своей комнате за туалетным столиком, и глядя в зеркало, делала свинцовые примочки на глаза. «Как всё плохо, просто ужасно!», - думала она, всматриваясь в своё изрядно подпорченное лицо.
Внизу задребезжал звонок. Через минуту горничная через дверь доложила:
- Барыня, там к вам давешний следователь пришли…
- Проводи его в гостиную, я скоро спущусь, - Софья состроила недовольную гримаску, - опять этот старый хрыч зачем-то пожаловал, не даёт вдове насладиться своим горем!
- Вы уж простите, Софья Давидовна, что я опять к вам с расспросами, служба-с, - удручённо развёл руками Белоусов, как только она вошла в гостиную.
- Здравствуйте, э…
- Александр Нилович.
- Здравствуйте, Александр Нилович, чему обязана? Вы уж простите меня за мой вид. Присаживайтесь, - она рассеяно указала ему на кресла.
- Благодарствую, - Белоусов, по-стариковски кряхтя, опустился в одно из кресел.
- Чаю? – вдова устроилась напротив.
- Увольте-с, - «Могла бы и водки предложить», - загрустил Александр Нилович.
- Ну, так и что вас ко мне привело? – Софья Давидовна вскинула на него тёмные, в пол лица глаза, с набирающими цвет синяками вокруг век.
- Третьего дня вы говорили, что к вам в дом ворвались черносотенцы, - сразу перешёл к делу Белоусов.
- Ну да. Я только дверь открыла, один из них меня ударил, я упала… потеряла сознание. Когда очнулась, никого нет, а Васенька наверху, убитый, - госпожа Самохвалова всхлипнула.
- А почему вы решили, что это были именно черносотенцы, а не анархисты, социал-революционеры, или попросту бандиты?
- А кто же? Бандиты бы нас ограбили, а анархистов и революцинеров я в Петербурге достаточно насмотрелась. Поверьте, там довольно этой публики. Мы ведь с Базилем, - вдова снова поднесла к глазам платок, - нарочно сюда приехали, чтобы волнения переждать.
- Ну да, ну да… Вы уж простите Бога ради, что я снова возвращаю вас к тем событиям. Вашего мужа нашли в вашей спальне, с пистолетом в руке, а дверь пошли открывать вы…
- Я в это время была внизу. Прислугу я в этот день отпустила раньше времени. Обычно я не допускаю подобных послаблений, но у неё серьёзно заболел ребёнок, и нужно было вести его к доктору… вот и пошла открывать сама. Я ведь не могла предположить, что всё так обернётся, - пожала плечами Софья Давидовна.
- Вы знали, что у вашего мужа есть пистолет? – задал следующий вопрос Белоусов.
- Да. Он купил его перед нашим отъездом.
- И хранил его в вашей спальне?
- Нет, конечно. Он носил его при себе, - вдова недобро посмотрела на следователя, - вы же знаете, в городе последние дни было неспокойно.
- Ну да, ну да… А скажите пожалуйста, вы наследуете всё его состояние?
- Д-да… А к чему все эти вопросы? Вы что, в чём-то меня подозреваете? - вдова посмотрела на Белоусова с открытой неприязнью.
- Ну что вы, Софья Давидовна, как можно-с, я просто исполняю свой долг. Сам вице-губернатор Хрипунов в том, чтобы нашли виновников этого злодеяния заинтересован. Ваш муж почетный гражданин, много полезного для города делал. Так что, простите великодушно, ещё раз примите мои соболезнования по поводу вашей утраты, и позвольте откланяться, - Белоусов поднялся с кресла, по-военному кивнул, даже ножкой шаркнул.
Оставив вдову, по дороге домой, на Соборную улицу, кажется, где-то здесь жил ныне убиенный поднадзорный Гольдштейн, Александр Нилович вспоминал подробности разговора с Самохваловой: «А евреечка-то не проста! Как на него зыркнула, когда он о наследстве спросил… А про пистолет не врёт, видимо всё так и было, как рассказала. И с черносотенцами его умыла, вон их сколько по городу шастает. Но почему именно Самохвалов? Почему не Левашкевич или Акерфельд? Тоже не последние люди в Архангельске. Из-за жены еврейки? Почему тогда её не убили? Чтобы страдала? Помилуйте! Для этих господ тонко, а на счёт страданий… Вдова на двадцать шесть лет моложе Самохвалова… Она и на него, только на днях пятидесятилетний юбилей в ресторации «Товарищество официантов» отметившего, как на старого сморчка смотрела, а муженёк-то её, на шесть годов постарше его будет. Какая уж тут страстная любовь».
Он уже подходил к своему дому, когда вспомнил, что забыл купить сдобных булок в кондитерской «Шарлау», что на Полицейской, пришлось возвращаться.
Александр Нилович пил чай с самыми вкусными сдобными булками в Архангельске в своей небольшой, не дёшево и со вкусом, обставленной квартире, в которую перебрался в позапрошлом году после смерти жены, Марьи Тихоновны. Их единственный сын, Николай, офицер флота, служил на крейсере «Алмаз», который с начала войны был переведён на Тихий океан После Цусимского сражения ему, и двум эскадренным миноносцам «Грозный» и «Бравый» удалось пробиться во Владивосток. Сердце вот только-только отпустило. Коленька прислал письмо, что с ним всё хорошо, и что в начале ноября они собираются возвращаться на Балтику.
«Схожу ка я завтра в жандармское управление», - подумал Белоусов, - «Пусть там эту революционную шушеру, для острастки, по делу Самохвалова потрясут, чтобы неповадно было проигранной войне радоваться». В том, что к убийству лесопромышленника эта публика никакого отношения не имеет, Александр Нилович не сомневался. Черносотенцами он сам займётся, но и они, скорее всего не при чём. «Нужно побольше о вдове узнать. Вот где, скорее всего собака зарыта», - размышлял он.
***
Левашов сидел в ресторане Минаева, и пил водку. Напряжение отпустило. Михаил стал думать о Софье. Они познакомились этим летом. Она стояла в сиреневом платье, опираясь на деревянную ограду набережной на Бульваре, и смотрела на пароход «Преподобный Зосима», поднимающийся вверх по реке. Левашова как электрическим током ударило: «Что за женщина!». О таких обычно говорят «роковая». Огромные, тёмные, почти чёрные глаза, тёмные же, в рыжину волосы, тонкий гибкий стан. Михаил, не сдержавшись, волнуясь как мальчишка, подошёл. Софья, окинула его насмешливым взглядом, и низким грудным голосом спросила:
- Ротмистр, надеюсь вы не приняли меня за бомбистку? Если да, то уверяю вас, что это не так.
Думая о том, как с ней заговорить, у него вылетело из головы, что он в форме: «Голубые мундиры» ныне не жалуют, от жандармов шарахаются, как от зачумлённых. Ну он и осёл! Всё пропало».
Прочитав на его лице всю гамму испытываемых им чувств, Софья рассмеялась:
- Не переживайте, ротмистр, я без предрассудков. Проводите даму домой, - она взяла стоящего столбом Левашова под руку, и развернула в нужную ей сторону. С этого дня, она вертела им, как хотела.
Но и награда того стоила. Софья была бесподобна. Они встречались у него, иногда, когда муж уезжал по делам на несколько дней, в их доме на Ваганковской. Михаил был от неё без ума. За двадцать восемь лет жизни, ничего подобного с ним не случалось.
***
Через две недели Белоусов знал о Софье Давидовне Самохваловой всё, кроме её мыслей.
Признаться по правде, Александр Нилович был разочарован. Никаких особо подозрительных страниц в её биографии не было.
Офира Давидовна Натанзон, получившая при крещении имя Софья, вышла замуж за гвардейского офицера, будучи восемнадцати лет отроду. Через два года относительно безоблачной супружеской жизни, её муж был убит на дуэли.
Не получив от мужа ничего, кроме долгов и дворянской фамилии, Софья Давидовна вдовствовала шесть лет, ничем себя не проявляя, а затем её взял замуж пятидесяти двух летний лесопромышленник Самохвалов Василий Константинович, с коим она и проживала до самой его смерти. Брак по расчёту, согласно Уложению о наказаниях уголовных и исправительных от 1845 года, преступлением не считается.
Белоусов, уверенный в своей правоте, тем не менее, вынужден был проверять версию с черносотенцами. Вице-губернатор Хрипунов ждал результатов.
Занимаясь исключительно делом Самохвалова, Александр Нилович почти упустил из вида прочие происшествия в городе. Совершенно случайно, услышав в разговоре двух сыскных фамилию Самохвалова, он узнал, что в Соломбале была застрелена на своей квартире кухарка лесопромышленника Авдотья Фокина и её сожитель Фрол Лоскутов, промысловик, груманлан, не раз зимовавший на Шпицбергене, после возвращения с зимовок неоднократно задерживаемый полицией за шумные попойки и скандалы с рукоприкладством в общественных местах.
«Ну вот же! И не надо говорить ему, что это совпадение. Темнит что-то «шамаханская царица», надобно её ещё разок побеспокоить», - Белоусов даже повеселел.
***
У Софьи Давидовны было прекрасное настроение. Синяки прошли, она вновь сияла красотой, ей очень шло выписанное из Санкт-Петербурга траурное платье. На похороны мужа, на Кузнечёвское кладбище, собрался весь цвет города. Все приносили соболезнования, даже вице-губернатор Хрипунов. Было очень трогательно.
Горничная доложила, что пришёл следователь.
Прекрасное настроение вдовы сошло на нет, словно такового и не было:
- Скажи, что я не могу его принять. Я только вчера похоронила мужа! Это бесчеловечно! - Софья Давидовна нарочно повысила голос, чтобы её можно было услышать из прихожей.
Растерянная прислуга вернулась через несколько минут:
- Они сказали, что всё понимают, просят прощения, но дело не терпит от… отлагательств, и… Не хотят они уходить…
- Проводи… Я сейчас выйду.
- Вы уж простите меня великодушно… - начал было Белоусов, но вдова прервала его на полуслове, не скрывая своего раздражения.
- Это возмутительно! – заметалась она по комнате, нервно ища места рукам, и сверкая на следователя глазами, - я вчера похоронила мужа! У меня траур. Почему, почему вы меня преследуете?
Белоусов понял, что изображать участие в такой ситуации бессмысленно.
- Вам известно, что ваша кухарка, Авдотья Фокина неделю назад застрелена в своей квартире? – своим обычным голосом, каким он разговаривал с подследственными, задал он вопрос.
Не стоявшая до этого ни секунды вдова, как на стену наткнулась:
- Кто? Что? Я ничего не знаю, я была занята организацией похорон мужа. Мужа! Вы это понимаете?! – она была на грани истерики.
- Это я понимаю. Я не понимаю другого. Вы что, всю неделю не ели? В прошлый раз вы сказали, что вы требовательны к прислуге, а тут не заметили недельного отсутствия кухарки, - Александр Нилович был уверен, что она сорвётся, и даст ему хоть какую-нибудь зацепку, хоть кончик ниточки, а уж там-то он весь клубок раскатает, не извольте сомневаться. Ан нет!
Вдова собралась, вытерла скомканным платком готовые пролиться слёзы, и ледяным тоном, чеканя каждое слово, сказала:
- Я готовила похороны мужа. На тот момент, это для меня было важнейшим делом. Кухарку, появись она сейчас, я выставила бы за дверь, не заплатив ни копейки. Говорите, её застрелили? Прекрасно! Не будет от работы отлынивать. Это всё?
Белоусов внутренне передёрнулся, она буквально испепеляла его взглядом.
- Извините, - он повернулся к ней спиной, пошёл к выходу, и вздрогнул, услышав презрительно-насмешливое:
- А вы, наверное, когда жену хоронили, так на службу каждый день и ходили, бедненький.
Он напрягся, но не обернулся, мстительно подумав: «Вот ты и попалась, «скорбящая» вдова. Теперь я не успокоюсь, пока тебе хвост не прищемлю».
Выйдя на улицу, Белоусов, выкинув из головы черносотенцев, сконцентрировал всё своё внимание на Самохваловой: «Как же ты девонька так оплошала? До своей кухарки тебе дела нет, а для зануды следователя у тебя время нашлось. Не сорока же ей на хвосте принесла, что он вдовец. Это же поинтересоваться надо было. А коли рыльце не в пуху, какое бы ей дело до него было? Служанку надо прижать. Если понадобится, припугнуть чем-нибудь…».
Он спустился к Двине, до темна ходил под промозглым ветром вдоль реки, на которой шуга уже спаивалась в сплошное полотно.
Замёрзнув, Белоусов пошёл к себе домой, на Соборную. Открывая дверь в парадное, он обронил перчатку. Попытавшись поймать её на лету, он резко наклонился. Внутри подъезда что-то разбилось, а от торца открытой двери, над его головой, с треском отлетела большая щепка, одновременно послышались два револьверных выстрела.
Следователь не разгибаясь, нырнул в дверной проём, заскользив по полу. Дверь, снабжённая сильной пружиной, захлопнулась, приняв на себя ещё одну пулю.
«Ну, вот тебе, матушка Софья Давидовна, и ещё одно колечко к твоим кандалам», - пронеслось у Белоусова в сознании, пока он, задыхаясь, бежал по лестнице на свой этаж.
Заперев дверь квартиры, он телефонировал, благо следователю его ранга аппарат полагался, в полицейский участок, и кого мог, поднял по тревоге.
«Стар я для уличных перестрелок», - думал Александр Нилович, в ожидании подмоги выглядывая из-за чуть приоткрытой шторы на улицу.
***
Ротмистр Левашов снова сидел в ресторации Минаева, за давно облюбованным столиком, с серьёзным намерением напиться. Внутри мелкой дрожью билась тревога, не давая возможности расслабиться.
«Зачем он на это пошёл! Это же преступление. Трибунал! Чёрт бы всё побрал. Это всё Софья… Да нет, это он сам. Своей головой надо было думать, а не вестись, как телок на верёвочке. Теперь ничего уже невозможно поправить. Дело сделано. Остаётся только молиться, что бы никто ни о чём не узнал», - мысли в туманящейся водкой голове затравленно метались, начиная путаться.
***
Белоусов прохаживался за спиной сидящей на стуле горничной вдовы Самохваловой, и негромким, но жёстким голосом задавал вопросы. В своём кабинете он мог себе позволить быть тем, кто он есть, а не рохлей добрячком, отрабатывающим по инерции положенные до выхода в отставку годы.
Горничная, не видя говорившего, вздрагивая от каждого его слова, вынуждена была отвечать, неловко выворачивая голову, с плещущими ужасом глазами.
- Будешь запираться, на каторгу, как соучастница пойдёшь… я этим озабочусь, будь покойна.
От безжалостного голоса за спиной, горничная готова была грохнуться в обморок.
- Да не знаю я ничего, барин! – Вывернув шею, прислуга пыталась заглянуть в глаза Белоусову, - барыня бывалочи, по три дня на неделю меня домой отправляла, а жалование всегда исправно платила. А мне что, я с сыночком больше времени проводила, болезный он у меня… Пожалейте барин!
- Вспоминай, что видела, что слышала, - Александр Нилович был непреклонен, хоть в душе и жалел дурёху.
- Ругались они с покойным часто. Из-за денег. Барыня всё время денег просила, а барин кричал, что всё имеет свой… - горничная замялась, вспоминая непривычное слово, - предел. Вот. И ещё вспомнила! Мы с Кирюшкой, это сынок мой, по лету ещё, гуляли по набережной, выходной у меня тогда был, видела барыню со статным офицером при сабле. Как голубки ворковали. Мы тогда ушли от греха. Не наше это дело, с кем господа шашни крутят…
«Вот оно! Не зря он девку пугал», - Белоусов потёр руки.
- Ладно, Катерина, поверю я тебе по доброте своей стариковской, но ты обещаешь и впредь, если что где увидишь, или услышишь, сразу мне об этом докладывать, и бумагу мне в этом подпишешь. Грамотная?
- Да…
- Очень хорошо, - Александр Нилович сел за стол, и достав стандартный бланк из ящика, быстро его заполнил, - Подписывай, - протянул он ей ручку, обмакнув перо в чернильнице.
Горничная старательно вывела подпись в указанном месте, по-детски высунув кончик языка.
«Совсем девчонка ещё, а жизнь уже бьёт. Жалко её, а что делать, времена-то какие. Лишний осведомитель никогда не помешает», - Белоусов убрал бумагу в стол, - иди, Катя, ничего тебе не будет, и помни наш уговор. Никому ни-ни. Ко мне будешь заходить… - Александр Нилович сверился с календарём, - восьмого числа каждого месяца. Если что срочное, то в любое время. Что важно, я тебе потом объясню. Иди с Богом.
Горничная, не веря своему счастью, ушла, а Белоусов задумался:
« Вот и зацепочка появилась. Надобно ко вдове «топтуна» приставить, офицерика выявить. Сдаётся, что он по нему и стрелял. Скорее всего, лесопромышленник и кухарка с сожителем тоже его рук дело. Обычный пошлый адюльтер, если бы не столько трупов. Что творится! O tempora! O mores! Некоторые люди готовы на чужих костях строить здание своего благополучия, искренне полагая, что именно они-то и заслуживают лучшей жизни, даже за счёт жизней других. А как же Бог, совесть? Выходит нет в них ни Бога, ни совести, следовательно и места для таких, среди людей нет. А значит, будут они не бланманже по парижам кушать, а на каторге гнить. Для этого он на это место и поставлен».
Александр Нилович громко хлопнул ладонью по столешнице, как точку поставил.
***
Софья Давидовна была крайне не в духе: «Мишель оказался тряпкой, того гляди сорвётся… ну да Бог с ним, он своё дело сделал. Отработанный материал. Тут другое. Следователя она недооценила. Старая беззубая дворняга оказалась бульдогом, вцепился, не стряхнёшь, да и времени уже нет. Позавчера она заметила за собой слежку, но от встречи с Мишелем не отказалась, наоборот, спровоцировала того на истерику. Левашов кричал, размахивал руками. Старик достаточно умён, чтобы сделать правильные выводы. В последнюю их встречу она заметила, как вздрогнула и напряглась его спина, когда она не сдержавшись, бросила ему вслед колкость. Не следовало этого делать, Белоусов наверняка догадался, что она наводила о нём справки, но уж больно он её разозлил. Из-за него о деньгах мужа можно забыть, а они сейчас так нужны! И всё потому, что они забывшись, позволили себе расслабиться! А кухарка? Шантажировать её вздумала, дрянь! Битюга своего в дом притащила, напугать её. Её! Ну, своё они получили. Вот с мужем вышло нехорошо, но чего уж теперь, скоро всё изменится, а там другая жизнь начнётся".
***
Приставленный за вдовой филёр доложил, что зафиксировал её контакт с человеком в штатском, в котором он опознал ротмистра Левашова из жандармского управления. Было видно, что Левашов на взводе, и пара ссорится. После того, как они с ротмистром расстались, вдова пошла домой. За домом остался следить его сменщик.
Выслушав доклад, Белоусов отпустил «топтуна», и задумался: «Вот, пожалуй, и всё, господа хорошие. Сколько верёвочке не виться… Можно подводить итог.
Чета Самохваловых приезжала сюда летом. Тогда же Софья знакомится с Левашовым. У них случается роман. Потом она с мужем отбывает в Петербург. В столице назревают волнения, и они возвращаются в Архангельск. Софья возобновляет связь с Левашовым. Видимо муж застаёт их в своём доме в недвусмысленных отношениях. Оскорблённый, он хватается за пистолет, и ротмистр, защищаясь, его убивает. Софья с Левашовым придумывают версию с черносотенцами. Для убедительности ротмистр бьёт Самохвалову по лицу. Кухарка что-то знает, и сообщает об этом Софье, возможно с целью шантажа. Софья рассказывает об этом Левашову, и тот, опасаясь разоблачения, убивает Авдотью, а заодно и её сожителя.
Дальше, больше. Он второй раз приходит к Самохваловой, и уже без экивоков даёт ей понять, что видит связь между убийством её мужа и кухарки. Парочка запаниковала, и решила избавиться и от него, что может в свете последних событий в городе, и не выглядит так уж глупо. Революционеры убили представителя власти ненавистного самодержавия. Новое громкое дело отодвинет на второй план убийство лесопромышленника, а заподозрить жандармского офицера в преступлении и мысли ни у кого не появится.
Нужно идти с докладом к начальству. На задержание полицией жандарма особое разрешение нужно».
***
Ротмистр Левашов чувствовал себя униженным, раздавленным, и ещё ему было страшно: «Софья обманула его. Она просто его использовала. Она так прямо ему и сказала. Не будет никакой богатой счастливой жизни за границей, а будет бесчестье, трибунал и… Нет! Он даже думать об этом не может. И что самое ужасное, он узнал в типе, из-за края газеты наблюдающего за его встречей с Софьей, полицейского филёра. Значит, они о чём-то догадываются, а может, даже уже всё знают». Михаил ежеминутно подбегал к окну своей квартиры, располагавшейся над парикмахерской Михайлова на Троицком проспекте, и смотрел на улицу. Наверное, в сотый раз выглянув из окна, он увидел, как у его дома остановились две пролётки с полицейскими и жандармскими чинами.
Похоже, всё было кончено.
Ротмистр, по детски всхлипнув, потянулся к висевшей на спинке стула портупее.
***
«Что ж. Хотя бы жизнь окончил, как подобает офицеру»,- Александр Нилович обошёл лежащий на полу труп Левашова, и подошёл к окну. Его заинтересовало движение в конце улицы. Распугивая редких в этот час прохожих, по улице неслась пролётка. На сидении полулежал человек в полицейской форме.
«Чёрт! Что там ещё стряслось?!», - Белоусов выбежал из квартиры ротмистра.
Пролётка остановилась у подъезда, когда следователь уже был на улице. Он бросился к пытающемуся приподняться на сиденье городовому.
- Что?! Что случилось?!
- Там всех наших… на Ваганковской… - на губах раненого запузырилась розовая пена.
- В больницу гони! Живо! - крикнул Белоусов вознице.
- Собравшиеся вокруг жандармы и полицейские, расселись по экипажам, и помчались к дому Самохвалова.
Дверь дома была открыта настежь. В прихожей, на залитом кровью полу лежали тела городового и двух сыскных. В проулке напротив дома нашли труп филёра, с перерезанным горлом.
«Да что же это делается?», - Белоусов судорожно искал объяснение произошедшему. Похоже, его версия с адюльтером была неверна, - «Ну право слово! Не вдова же чуть не треть сыскного отделения положила. Значит, он чего-то, или точнее кого-то не учёл, и ротмистр не был главным в этой так и не понятой им игре, хотя…». Он подошёл к нервно курящему начальнику жандармского управления подполковнику Петровскому.
- Скажите, господин подполковник, а госпожа Самохвалова по вашему ведомству никоим разом не проходила?
- Как же-с, не проходила! Та ещё штучка. Если бы не муж мильёнщик, давно бы законопатили голубу, будьте покойны,- жандарм зло бросил папиросу на землю.
«Ну, вот почему у нас в России всегда так! Правая рука не ведает, что творит левая. Ведь одно дело делаем! Да знай он раньше, что Софья с политическими связана, он и версию иначе бы выстроил…», - досадовал Александр Нилович.
Тем временем начали поступать сведения, полученные от свидетелей. Сыскные и жандармы обошли соседские дома и ближайшие улицы.
Старушка из дома напротив видела, как из проулка в дом Самохваловых прошёл видный господин, в узком оливковом пальто и котелке. Она ещё посетовала: «Мужа только на погост свезла, а уже кавалеры в дом шастают». Видела она, и как полиция приехала, как они в дом вошли, и как господин с хозяйкой из дома с чемоданом выбежали, и скрылись в переулке, а вслед за ними городовой, будто пьяный вышел, насилу в пролётку забрался, и та очень быстро уехала.
Дворник с соседней улицы видел пару с чемоданом, быстро идущую в сторону центра.
Из Архангельска об эту пору только поездом можно выбраться. Все суда и пароходы, что здесь не зимуют, ушли. Двина уже льдом покрылась, скоро совсем встанет.
Поезд только вечером будет.
На вокзал отправили усиленные наряды жандармов и полиции. Прочие дороги из города перекрыли солдаты гарнизона. Все сыскные по городу носом рыли.
Два дня город, почитай на военном положении был. На выезде всех без разбору проверяли.
На третий день нашли голубчиков. На окраине Соломбалы скрывались, в старом пустующем доме.
Дом окружили полицейские и жандармы. Ждали начальство. На предложение сдаться, осаждённые ответили выстрелами.
Белоусов засобирался в Соломбалу. Необходимо было перехватить, и допросить парочку до того, как их загробастуют жандармы. Александр Нилович привык заканчивать свои дела. Вот по уголовному он поставит точку, а там…
С двумя сыскными он перебрался через Кузнечиху на остров.
Пока добрались до места, там всё было кончено. Жандармское начальство приняло решение штурмовать дом. Злоумышленники отстреливались, убили одного, и ранили двоих жандармов. Полиция в деле не участвовала. Мужчина был убит. Женщина пыталась застрелиться, но оказалось, что патроны кончились.
Белоусову насилу удалось уговорить подполковника Петровского разрешить допросить задержанную. Тот разрешил, но в помещении жандармского управления. Александр Нилович и этому был рад.
В управлении Белоусову выделили тесный кабинетик, с окном, забранным металлической решёткой.
Привели задержанную.
Александр Нилович был поражён произошедшими с ней переменами. Немолодая, безразличная ко всему, с потухшими глазами женщина, ничего общего не имела с той темпераментной жгучей красавицей, которую он видел несколькими днями ранее.
- Здравствуйте, Софья Давидовна. Вот, снова довелось свидеться. Теперь уж, думаю, в последний раз. Мне нужно закрыть дело по своему ведомству, далее вами будет заниматься жандармское управление. Я задам вам несколько вопросов… А хотите, сами расскажите как всё было. Со своей стороны даю вам честное благородное слово, что всё, что вы мне здесь расскажете, я жандармам не передам. Неволить не могу, сам здесь в гостях, - Белоусов развёл руками, - будете молчать, воля ваша. Мне всего-то час на разговор с вами дали. Так что, или говорите, или расходимся.
- Угостите даму папиросой, - чему-то своему, криво усмехнулась Самохвалова.
Белоусов открыл перед ней серебряный портсигар, чиркнул спичкой.
Выпустив в потолок густой клуб дыма, она заговорила:
- Родилась я в местечке, в Виленской губернии. Жили бедно, только что не голодали. Родители нас с братом выкрестили, чтобы мы смогли вырваться из этого гиблого места. Я уехала в Петербург, устроилась на работу на кондитерскую фабрику «Жорж Борман». Месяца не проработала, как в меня офицерик влюбился, да так, что даже замуж взял. Лихой был, весёлый. Одно слово, гусар. Всё повторял: «Плох тот гусар, что до сорока лет дожил!». Он и до двадцати пяти не дожил. Повздорил с кем-то в полку… Застрелили его на дуэли. Годом позже, я случаем познакомилась с Алексеем. Он-то и привёл меня в БО (боевая организация) эсеров, познакомил с самим Гершуни.
Так началась моя революционная жизнь. О ней вам знать не обязательно, не по вашему ведомству… Я любила Алексея, а он любил революцию. Не сложилось у нас.
Потом подвернулся Самохвалов, предложил замуж. С Алексеем наши пути разошлись. А этим летом мы с ним случайно встретились… Он в Онеге ссылку отбывал. В Архангельск к товарищам тайком изредка выбирался. Повзрослел он, на жизнь иначе смотреть стал. Закруговертило нас… - Софья грустно улыбнулась. – А с Мишелем я для дела познакомилась. Подбила его документы на Алексея из управления выкрасть, и мне передать. Глупость, наверное…
- Он застрелился, - Белоусов слушал, не перебивая, а здесь не сдержался.
- Жаль… Впрочем что это я? Вам ведь не исповедь моя нужна, а показания. Извольте. Самохвалова Алексей застрелил. Он пришёл ко мне домой, во время беспрядков, попросил спрятать. Мы несколько забылись, ну вы понимаете, а тут, как в пошлом анекдоте неожиданно мой благоверный заявился. Кричал, достал пистолет, убить грозился. Вот Алёша его и… Мы придумали о черносотенцах. Алексей меня даже ударил для достоверности. А Авдотья, кухарка, в это время с рынка вернулась, через чёрный ход прошла. Эту сцену и застала. Мы-то её не видели. Два и два сложить и у неё ума достало. Решила поживиться, мордоворота своего для острастки привела. Я Алексею пожаловалась. Потом вы со своими расспросами…
- Это Алексей в меня стрелял? – Уже зная ответ, тем не менее, спросил Белоусов по следовательской привычке.
- Да, но я об этом не знала. Он мне позже, когда мы бежать собрались, рассказал. Не успели… Дальше вы знаете. Я удовлетворила ваше профессиональное любопытство?
– Софья устало посмотрела на Александра Ниловича.
- Вполне-с.
- Тогда можно ещё папиросу? Полагаю, что господа жандармы не будут столь любезны.
Софья молча курила, а Белоусов, изредка на неё посматривая, думал:
- Сколько людей коверкают себе и другим жизнь, не осознавая её ценности. И ради чего? Ради призрачных идей о всеобщем счастье, не в состоянии найти, и уберечь своё? Что-то не верится, что сидящую напротив него женщину интересует благо всего человечества. А дружок её, мясник, восемь душ загубил. Скольким семьям горя принёс. Это тоже всё на благо? Революционеры, мать их…
Конвойный увёл Софью.
Белоусов пододвинул к себе папку с делом Самохвалова, и размашисто, брызгая чернилами, написал на дешёвом сером картоне одно слово. Адюльтер.



Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 26
Опубликовано: 13.09.2017 в 08:28
© Copyright: Андрей Григорович
Просмотреть профиль автора








1