Zoom. Глава 12


Моральное обязательство. Квазиfather- КакБатя

08.05.2013. Мы едем крестить ребенка. «Idon’tknow»- как американцы говорят. Что ты про это думаешь? Что это на самом деле? Я ничего не знаю. Я не знаю, как это сформулировать. Я не знаю, как про это вернее сказать. Если исповедоваться, то какой я назову свой грех, так я за них уже расплатился –когда сказал вечером в кафе 06.01.2011 рассуждая про художественные достоинства, главный посыл и месседж фильма «Лурд», что веру нужно понимать рационально - Жена 07.01.2011, в канун Рождества Христова, получила серьезную травму, и мы потеряли ребенка-наверное, слишком высокая цена за допущенное сомнение, как отступление от правил. Среди новых грехов, которые я совершаю-то, что осуждаю отца за сделанный им выбор, что он ушел в церковь и бросил семью, за то, что морально осуждаю его, обсуждаю и говорю, что я его не понимаю. Мне кажется, такие вещи и не надо понимать, светским и обывательским восприятием, у каждого свой путь веры. Но критиковать это не стоит. За то, что был в споре с церковью –и поплатился этим –сам же оказался в положении уволенного и бесприютного, не востребованного, никому не нужного специалиста, даже если «на совесть» делал свою работу. Ничто не проходит бесследно. За все назначена цена. И мы платим, даже когда мы сами не знаем, и не подразумеваем, за что и как мы платим, как за «скрытые проценты и комиссии». И иногдамы платим больше, чем мы взяли. Мы платим не столько за свои грехи, сколько за то, что мы успели получить авансом. За то, что благодаря семье Буду!, я не умер с голода. Когдаза такие вещи можно платить всю жизнь, и не расплатиться. За то, что не дали пропасть, за то, что когда-то спасли чистую христианскую душу.

Спроси меня, почему я с бородой? Потому что Бог с бородой, и вот такой простой и доступный ответ. Ответ дается очень просто, он лежит на поверхности-то есть ты хочешь выглядеть, как Бог –ответ не в этом. Я не хочу быть внешне похожим на Бога, хотелось не слепо подражать, а следовать принципам и заповедям. Потому что в этом заложен смысл. Зачем мне механическое подражание, простое и пустое, я же не макака, делать как кто-то иликопировать. Так надо, и завещано традицией, определено устоями. В этом ортодоксальность и фундаментализм.

Я не знаю, как это назвать одним доступным словом, как церемония, как обряд, наверное, не как «треба». Просто происходит то, что впечатлительные люди сочтут за магию, а верующие- за чудо. Но ведь девочка мне действительно сопутствует по жизни-она родилась, когда я аккурат устроился на работу –мы ее крестим 11 мая, а 16 мая мне подавать документы на сдачу квалификационного экзамена в приемную комиссию. Мы зависим друг от друга, мы еще связаны теми нитями, про которые еще никто нам не сказал, не выверил, не верифицировал, и не обозначил. Мы сами не можем выразить словами, что с нами происходит, и что это все означает на самом деле. Мы теряемся в догадках, и пребываем в растерянности, недоумении, когда ответ покоится здесь, рядом, нужно только рукой подать, когда кто-то тебя раскачает и покажет тебе, что ответ был у тебя под самым носом, и ты будешь корить себя за нерасторопность и несообразительность, за то, что рассеяно проглядел сквозь пальцы. Что же это? Как пример с донорской кровью. Как будто ты не просто донор, который отдает красную или буро-красноватую кетчупную жидкость. Крестный отец отдает гораздо больше, он отдает не только бессмертную душу, но отдает и частичку себя. Я не знаю, плохой я, или хороший. Я отдаю себя, также пламенно, жертвенно и самозабвенно, и мне это нужно не меньше, чем самому ребенку. Это нужно нам всем-всем без исключения, как демонстрация одновременно публичного и всеобщего для признания, и таинство, для глубоко внутреннего употребления, для того, чтобы этот стержень был внутри у каждого. Именно то, что покоится внутри, и в самом сердце. Теплится в сердце, хранится и покоится в глубине души. Когда умер дядя Серега, который дал бабушке Мане кровь при переливании, бабушка Маня это почувствовала. Наверное, мы все чувствуем то, что нам что-то кто-то передал частичку себя, и я, правда, до сих пор, не знаю своей группы крови, и не знаю равно того, что яв святом таинстве крещения передаю этому ребенку. Хочется верить, что именно хорошее, потому что в каждом из нас есть много от Бога, и много от зверя, и не знаешь, в чем причина, мотивация, предопределенность поступков и все прочее-предрасположенности-все в процентовке, сколько дано от Бога, а сколько от зверя. Я не знаю, что передаю ребенку, но верю, что самое лучшее, что есть во мне. Я все время прожектирую, хочу чего-то: стать миллионером до 30 лет, но не успел. Планировал рождение ребенка в 2013 году, уже не светит. А потом подумал, что светит. Ведьтеперь у меня в 2013 появится моя крестная дочь. И это тоже считается- мое желание при крещении Leroiсбывается. Самое главное, что Leroi моя дочь тоже, и когда что-то кто будет говорить на меня, или про нее, как-то я тоже имею право и участие в ее жизни, и мне уже нельзя сказать, это не твое дело, но и в стороне я не могу теперь остаться. А когда оставался? Остаться номинальным дядей, или крестным, когда родители в ссоре пусть разбираются между собой, или вмешиваться в воспитание и содержание ребенка. Когдавстает вопрос, то сразу: «Не твое дело, не вмешивайся».Я боялся номинального крестненства, когда ты знаешь, кто для тебя самого эти люди, но не знаешь, чем они поучаствовали в тебе, помогут ли в дальнейшем, встановлении, или какими подарками будут баловать, в этом есть важный смысл. Женщину, которая продавала цепочку и крестик, зовут также как и мою маму, и сегодня отправлял мамины документы на подтверждение ее стажа работы, а мужик-вахтер, которого оставили на посту, и который ждал факса, с самого утра, видать от волнения сказал мне «С наступающим новым годом», а я рассмеялся, и поздравил его тоже с праздником Победы. И когда я вижу, как все, что происходит, неспроста, и многотрудный и осознанный выбор тоже пал именно на меня, искренне этому рад. Я много чем обязан этой семье, так и даже с продолжением этой семьи я связан, насвсех многое связывает. Пути Господни неисповедимы, и все могло сложиться намного иначе, потому что в роду моей прабабушки все священники, до 7 колена включительно, и до всех известных мне более ранних поколений, и самое главное, что я бы сам крестил ребенка, если бы был лицом духовного сана. Сам провел требу, но будучи крестным, я отдаю от себя намного большее, я буду сопровождать ее, и это все будет во мне целую жизнь, это равносильно тому, что давать присягу. Давать клятвенное обязательство, когда один мой крестный, душил мою маму, я не знаю, до сих пор как к этому относиться, и его мотивация уже не имеет значения, было ли это помешательство, или умышленно, или просто помутнение ума от алкоголя, blackout, когда «допился до чертиков», или «что у пьяного на языке, то у трезвого на уме», это уже не важно,и уже не знаю, имеет для меня значение, простила или мама этого человека, которого давно с нами нет. Важно, простил его сам я или нет. Важно то, что он набросился на того человека, который дал мне жизнь, и благодаря которому я появился на свет, и эта агрессия не только в адрес мамы, сколько и в адрес меня. Это уже моя личная тема, и страшна только тем, что исходит от крестного отца, с которым должна проистекать духовная связь, на того человека, который дал мне жизнь, физически. Равно как бы мое духовное начало атаковало физическое, поставив его на грань выживания.

Когда врач-терапевт, который потом поставил Жену на ноги, рассказывал, что он хорошо знает семью, в которой родители делили ребенка, потому что был его крестным, я увидел ту важность и смысловую нагрузку, которую он придает значению крестного. Но, с другой стороны, к сожалению, не повлиял на них, как на стороны конфликта, не разрешил той проблемы, которая была у двоих, не удержал двух взрослых людей от распада семьи. Я не хотел бы быть номинальным крестным отцом, или дядей с гостинцами, хочется большего и деятельного участия- но жизнь показывает, насколько мы реально зависимы друг от друга. Когда я уходил по окончании рабочего дня, Чупа спросила- готов ли я усыновить ребенка, как мужчина, я не ответил на вопрос. Я сказал, что бывают совершенно разные ситуации, про которых мы доподлинно и досконально ничего не знаем, поэтому абстрактно ответить на вопрос не могу, по поводу рассуждения не как человека, мужчины, я готов сказать, что мужчине проще принять не своего ребенка, чем женщине. Мужчина всегда более щедр и милосерден, милостив, принимая в свой дом. А по поводу себя конкретно, я так не могу ответить. Исходя из ситуации, также говорю, как происходит и при аборте- все индивидуально. В ряде случаев это оправдано по медицинским показаниям, когда все консилиумы в один голос говорят, что против, и как в такой дилемме выбирать между матерью и ребенком, или давать какие-то предпочтения, делая выбор, делая ставку на одного из двух, это все равно, что резать по-живому. Любой выбор условен, не надежен и чреват и изобилует своими ошибками и погрешностями. Может, я идеализирую ситуацию, может, я чересчур загоняюсь на этот счет. Я сказал Жене, что я не хочу, чтобы у тебя создалось ложное впечатление, что я чересчур долго выбираю крестик, что так долго я не провожу времени, выбирая, чтобы сделать подарок даже тебе. А она говорит, что видит, что чересчур много внимания уделяю крестику тем, которые, быть может, этого и не оценят. Зная семью: «Ой, а че это?», и, быть может, не придадут значения, но это уже не суть так важно, когда дело касается только участников таинства. Если не надо пить, отмечая крестины, потому что по примете тогда будет алкоголиком младенец, то и не будем злоупотреблять, даже потреблять алкоголь не будем. Наверное, крестины Буду! слишком сильно и разгульно отмечали, раз он вырос таким алкашом. «Дядя, положи деньги на телефон»- злоупотребление своими правами, а не так, что дать возможности сесть на шею, или на уши, а то, что когда ты хочешь воспитывать или участвовать в ребенке, будешь «сеять доброе и светлое», что будут уничтожать в такой плохой среде ее родители, сея примеры своим жизненным негативом. Хочется добра, мира гармонии, любви, и всего светлого этой семье. Нельзя ребеночку без духовного попечения, без благословения, и без небесного покровительства. Перед этим шагом хочется все сделать максимально хорошо, выполнить свой христианский долг и назначение, не просто быть героем произведений Марио Пьюзо, или напялить футболку или подаренный Дядефартук у них на кухне с неподражаемым Марлоном Брандо в черно-красных цветах, ради понтов. Не для попсы, а для души, ради гармонии, любви, ради славы Божьей и обретения духовного равновесия.

Крестины

Ощущение от поездки было сначала, что мы что-то не договаривали с самого начала, сохраняя интригу, и поэтому разрешили себя не встречать. Это было как многие приезды, когда встречал Коган, и когда он уже махал рукой, и стучал в стекло кулаком, как Ильич с записей фотохроник или с узнаваемых растиражированных потретов, который подымал открытую ладонь, приставляя ее к кепке подальше от козырька. Я в это времяел еще «Доширак», «Бизнес-ланч», или еще какой «Роллтон», оттого, что не рассчитал время от санитарных зон, в течение которых нельзя посещать туалет в поезде до самого пункта «прилунения». Потом, сопровождая еще приезд в метрополию, не торопясь с суетливой сдачей белья, когда люди уже сгруппировались с чемоданамина выход, а я даже не проявил никакого интереса к спутникам, и за всю дорогу едва перекинулсяс ними хотя бы парочкой слов, но все же пожелал этим безымянным и безмолвным спутникам «Счастливого пути!», или что-то того вроде напоследок. Самый неразговорчивый выдает такую порцию слов при прощании, которые не выдает за все продолжительное время пути. Так и здесь, в этот приезд я специально попросил не встречать, зная, как им будет трудно собраться, еще сгруппироваться с ребенком, у которого режимом отведено строгое время для кормлений. Перед приездом нам скидывали несколько фотографий, типа: «Папа, я тебя люблю» как Буду! поздравляли признанием, выложенным буквами, составленными детскими одежками. Конечно, это были милые сцены и какие-то фотографии с купания ребенка. Когда появляется ребенок, о нем хочется рассказать всему миру, показать его всем, чтобы все увидели, какими Боги природа его наделили чертами, которые он позаимствовал у тебя, какие у матери ребенка и на кого он больше похож, на папу, или на маму. Как лев в «Короле льве» показывает младенца львенка царству животных или Майкл Джексон, который показывает ребенка с балкона публике. Конечно для них, как для родителей, это сильное впечатление, ведь первый общий ребенок. Конечно, прежде чем ехать, мы обсуждали, как-то делились радужными планами, как мы поступим. В конечном итоге, и я думал, что все распоряжения насчет крестин, и все переговоры со священниками, будут, конечно, возложены на меня. Но, так или иначе, я думал, что основная рукополагающая роль будет отведена Тете, раз она так доминирует. Короче, меня волновали вопросы политики и взаимоотношений больше, чем вопросы организации проведения крестин, потому что я прикидывал, что мне не дадут толком распорядиться, и все будет не так, как я вижу все это, и то, что они хотятпридать открытости и гласности этому мероприятию, что я приготовился уже к тому, чтобы как Христос изгонял торговцев из храма, мне также придется совершать радикальные действия, чтобы сделать людей нормальными в плане того, что это таинство, а отнюдь не шоу. Естественный вопрос самосохранения состоял также в том, что я должен был понять, кто в этом доме принимает решение, чтобы не наломать дров, не накосячить, чтобы не возникло никакого конфликта на ровном месте по вопросу «что и как делать?», и чтобы, если и довелось нам всем участвовать в таком ответственном мероприятии, и радостном событии. Как все сделать, чтобы не быть потом непонятым, чтобы у людей не осталось осадка после этого мероприятия, и чтобы, по крайней мере, не осталось на меня обид и каких- то упреков, что я повел себя или поступил не так. По крайней мере, я почувствовал, что Коган обиделся оттого, что не ему доверили быть крестным ребенка, сильно от этого огорчился, рассчитывая на это, сознавая свою родственную близость, будучи не истовым фанатиком, но глубоко верующим человеком. Он чересчур чувствительно и рефлексивно воспринимал все происходящее и эту ситуацию, и в этом вопросе еще его «добил» приезд его «конкурента», которому отдали предпочтение и «лавры первенства», и оказали доверие высшей степени на эту роль, а теперь которого ему еще было доверено встречать с поезда. Так и моему предшественнику, которого я сменял на должности в цеху, было приказано меня встретить на вокзале. Я потом его и товарища спрашивал- почему он сам не приехал- был реально занят, или не хотел встречать конкурента, в котором видел какую для себя угрозу и своему положению? Я понял, что это все воспринималось бы им, как человеком ранимым и чутким, чересчур болезненно. Мы сами еще стояли перед дилеммой, как правильно преподнести, что не собираемся там проводить с нимивсе время безвылазно на даче, что еще хотим встретиться с другими друзьями, и еще «посмотреть город», что было для нас важным не просто не «сиднем просидеть», не увидев ничего, а получить свою изрядную порцию впечатлений, а не замыкаться, как улитки, на своей раковине и скорлупе. Нужно было грамотно и дипломатично, чтобы не обидеть, преподнести информацию о том, что мы проведем какое-то время «вне их», а потом все встретимся к условленному времени, чтобы потом уже целиком и полностью находиться с ними. Этот вариант был какой-то компромиссной моделью нашего времяпровождения. В любом случае, одними крестинами и одной семьей Буду! мы не хотели ограничиваться. Так тихо-спокойно никогда не было и так всегда не выходило сдерживать себя, когда мама и Брат приезжали. Обязательно мы спорили, потом отчаянно ссорились, и наши краткие трех-четырехдневные встречи потом заканчивались какой-то неприятной ситуацией, барахтаньем в словах или дракой, которая омрачала наше приятное времяпровождение. Это были исключительные моменты, когда нам казалось, что нам так хорошо вместе, нам так здорово, и когда мы рады оттого, что находимся вместе, нам не престало сосредоточиваться на том, что мы вместе не уживаемся и не ладим. Мы все хороши сами по себе, отчасти потому, что Господь Бог Вседержитель нас создал такими разными, и благодаря тому, что все уникумы и хоть что-то, да представляем из себя. Вся сложность заключается в том, что эта притирка между нами, через эти совпадения и точки соприкосновения, которые позволяют нам ладить друг с другом или действовать согласованно, взаимодействовать, не всегда возможна. В силу разных чрезвычайных обстоятельств и причин все складывается именно так, что мы ведем себя конфликтно и разбалансировано, доставляем боль и неудобства остальным. Мы заставляем близких и любимых нами людей мучиться и огорчаться, несмотря на то, что мы так поступаем неосознанно, непредумышленно, и поэтому эти неприятные инциденты не приносят нам радость, и мы не можем самоутвердиться, и все эти моменты равно болезненны для всех сторон конфликта- для условных победителей и проигравших. Победители не могут насладиться победой в полной мере, зная, какой страшной пирровой победой и ценой она досталась, и что такая победа обманчива по причине того, что скоро все можно переиграть и почивать на лаврах не удастся. Проигравшие понимают, что в них осталось чувство осадка, желчи и злобы, они готовятся к реваншу, долгой продолжительной и изнурительной борьбе и схватке, понимая, что состоявшаяся битва, она явно не последняя на их счету. Ничто не в силах заглушить эти подвижки. Тем не менее, мы условились встретиться именно у них дома, и поехали к ним с самого поезда. Мы приехали довольно быстро,для меня дорога была чем-то сногсшибательным, как путешествие «по волнам моей памяти». Я так возвращался, как бывает только путь в родовые поместья, усадьбы, графские развалины и дворянские гнезда, вспоминая, что успело измениться, и чего уже больше нет на милом и привычном сердцу ландшафте. Греша на память, соотнося картину своей памяти с тем, что было прежде, и буквально за несколько лет или месяцев что успело преобразиться, сопоставить, когда произошли те или иные изменения, это лучшая разминка для ума, угадывать, что успело измениться на этом месте. Здесь, где дрался,встретил кого-то впервые или познакомился с кем-то, совместно выпивали, скорее, просто «бухали». Так или иначе, все сопричастно с тем или иным местом. Все наше пребывание в бренном мире, так или иначе, увязано на географии, на каких- то условных точках координат. В каком-то конкретном месте мы вообще получаем смешанные чувства от того, что здесь нас незаслуженно обидели, а здесь мы сами причинили кому-то боль, и все это то, чего не исправить ни хирургическим путем, ни путем долгих согласований, медиации и мучительных переговоров. Мы те, кто есть, задроты, и что мы сделали с собой, засыпанные щедротами, и на что мы годны, с чем справились, чего достигли, что выстрадали, мы все те же самые и «до боли знакомые», маленькие мы. Мы те же странники, запутавшиеся в пролетах моста, в своих непонятных полушариях, широтах и полюсах. По нам все плачут: медицинские работники и старосты класса. Мы, все те же, которых проклинают военруки и хозяева съемных нами квартир. Что будет какая-то ХЗ, хрень, что говном все закончится, потому, что они это они, запрограммированные на какой-то ануслинг, прирожденные геморройщики, от них невозможно избавиться, просто нужно быть постоянно готовым к конфликту, и все просчитывать- предугадывать. Наверное, все же не та подходящая тебе компания, потому что мы сильно ошибаемся, когда делаем ставку не на тех людей, с которыми нам стоит иметь дело, а на тех непутевых, которые реально нам милы и дороги. Они, хорошие, добрые, ласковые, заслуживают приветствия, расположения и хорошего к себе отношения. Но эти люди одновременно и самые слабые, безвольные, беззащитные и непутевые. Не все у них складывается, они заложники своего безволия и слабостей, вредных привычек, собственного непостоянства, непоследовательности. Когда ты приходишь в родной дом, и даже не успев окунуться в благостную атмосферу уюта и комфорта- ты еще не «совсем здесь», ты столько раз мысленно сюда возвращался, что тебе даже не верится, что это исполнилось и произошло. Ты в том месте, где тебя любят и ценят, так давно и так усиленно ждали, «считали дни» до твоего возвращения, зараженные нетерпением этого ожидания. Ожидали, когда закричат петухи, предвещая твой приезд,когда в детстве мы в селе, выглядывая из окна бабы Севы, всегда радовались, когда кричит петух на холмике крыши погреба, потому что мы всегда ждали, что к нам приедут гости. Пивнык, коричневый долгожитель с прекрасным хвостом, у него хвост был в сто раз красивее хвоста павлина, такой настоящий, советский петух, хрестоматийный, как из книжки детских иллюстраций, или из методички про рукоделие, как правильно сделать аппликацию, выходил прямо под окно бабы Севы, забираясь на погреб, с важным видом, распушив перья веером радуги. Так и все эти непутевые люди ждут тебя с завидным постоянством, как героиня песни Б. Шухенова «Нелюбимая» или величавая пава в кокошнике со свечой с картины К. Васильева «Ожидание». Ты погружаешься во всю обстановку сначала по плечо, потом по пояс, потом ты проникаешься и заражаешься этим бытом, свыкаешься с ним полностью, окончательно и бесповоротно, по шею, по самые по уши. А потом тебе просто отчаянно «хочется волком выть», потому что существовать в такой обстановке невозможно. Ты обманываешь себя, когда говоришь себе, что ты все это выдержишь. Ты не переносишь этого ощущения, тебя обманывают. Тебя подводят свои же органы чувств и восприятия, и ты неожиданно понимаешь, что это все болезненный самообман, ты не получаешь удовольствия. Ты проникаешься этим всем, но при этом ты не получаешь ничего из того, за чем гнался. В этом материализованном мираже тебе нет больше места. Ты с бесприютным сердцем оказываешься выброшенным на улицу, потому что ты настолько украсил себе картинку, что ты украл у себя все самое ценное, что у тебя к этому времени было своими завышенными ожиданиями. У тебя больше нет ничего, ты облажался. Ты понимаешь, что может быть, в твоих снах, в твоем бессознательном, может быть, ты бы нашел свою отдушину, свою пламенную любовь, свою светлую душу, но не в этих скоростях, крайностях, и тенетах реального физического мира. Но я всегда себя топил формулой «в одну и ту же реку нельзя войти дважды», и каждый раз все доказывало, что жизнь привносила что-то новое, отождествляя себя с той остановкой, в которую предстояло окунуться. Я долго пытался представить, в каком сейчас я иду туда качестве- теперь уже гостя или все-таки того самого «своего» «ты самый близкий и родной». Первое подчеркнутое впечатление, что я шел с Женой, как когда-то в апреле 2003 года, перед выпуском, как она приехала ко мне в метрополию, а потом мы поехали на дачу, как я бережно вел ее, и подал ей руку, когда мы ювелирно продирались мимо городских луж. А потом, когда мы ехали на Бали, у меня было похожее чувство, мы шли мимо сугробов по оборудованному газону, которые муниципалитет и сети гипермаркетов, спонсоры, хотели сделать как лучше, и настолько возможно благоустроеннее. Мы проходили мимо длинного многоподъездного дома, где когда-то с пивом сидели со Стрингером, где нас доставали, внезапно атакуя, скинхеды, и потом вышли на то эпохальное эпическое место, где я дрался, и пролил первую кровь, когда на меня налетела стая ребят с железными ботинками. Эти какие-то несчастные пятьсот метров были для меня не только географией но и целой историей! Историей моих переживаний, моей беспредельной городской тоской, в которые я вкладывал, как «На изогнутых улочках» все мое сердце, всю мою душу. Каждый сделанный мной шаг сопровождался отзвуком какой-то фантомной боли по ушедшей безвременно юности и моим разочарованиям, в том, что не по тому сценарию пошла моя жизнь, и я не получил задуманное, и не «срослось». Я вспоминал девушек, которых я провожал на свиданиях, и уходил ни с чем, кого-то проводил до дома даже без дежурного «спасибо», благодарности, улыбки и поцелуя. С кем я разочаровывался уже при первом же знакомстве, с другими просто от дальнейшего общения. И у меня в жизни не было сюжета из песни: «Наша школьная московская любовь», а только «…не узнает никто, что мы ходили в кино и целовались в парадной». Который раз я шел тем же своим маршрутом, в который привносил что-то свое. Я вспоминал этот кусок асфальта- узкую ленточку тротуара, когда я однажды приехал с сумками,включая большую безразмерную черную сумку«Марльборо», с которой ездила в 1998 году добрая половина населения России, с двойным выдвижным складным дном, еще с каким-то тюком, когда еле вытащил их попеременно изметро, и реально не мог протащить эти сумки. У большинстваиз моих сумок были сломаны замки -«собачки», не работали «молнии». Кучи моих сумок я стеснялся и избегал, как огня, потому что на меня люди смотрели косо. В раскрытых ртах и жерлах моих сумок, что-то обязательно было прикрыто тряпкой, чтобы люди не зарились, и милиционеры не рассматривали с интересом их содержимое. Я стеснялся своеговнешнего вида «оккупанта», но уже теперь я не ощущал себя трудовым мигрантом или «лимитчиком», тогда мне было даже физически больно было мои сумки. И тем более, я бы постеснялся кого-то просить помочь мне их донести, в силу того, что я мужик, из-за чего я просто проносил их по тридцать метров, идя вперед, но постоянно, при этом, оглядываясь, чтобы никто не спер. Потом возвращался за оставленными и доносил следующие, и таким принципом «пятнашек» я на своих глазах, на безлюдной улице, в будний день, средь бела дня, дотащил вещи и сохранил свое имущество. Я этот приезд запомнил, и свои действия, совершенные к месту благодаря своей находчивости и деревенской смекалке, и поэтому сейчас был доволен вдвойне, вспоминая самые смешные моменты и забавные эпизоды, которые у меня приключались здесь, на маршруте, на районе. Поэтому это возвращение для меня было не просто как наш транзитный заезд, остановка, привал перед следующим выдвижением куда-либо, либо на тропические острова в Бали, либо еще наша остановка, чтобы повидаться, а здесь был полноценный целенаправленный приезд, чтобы остановиться погостить. И когда я позвонил в дверь, Буду! открыл прошлый раз. А сейчас я позвонил в дверь, был Дядя, я сказал, каждый раз представляясь новым редким и экзотическим именем: «Это я,Нажимутдин». Дядя сказал: «Я не знаю такого». А потом я сказал: «Это я, Леша Сергиенко», и он мне открыл. А прошлый раз я сказал: «Slave, открой, это я, твой папа». «Ты не мой папа»- сказал он, но открыл дверь. Я сказал: «Это я, Буду!, твой папа». А потом мне пояснила Feeling, что ребенок точно знает своего настоящего отца, но Буду! называет строго по имени, не называя его папой, или отцом, и это было странно. Ведь мужчина готов принять чужого ребенка, но отцом еще нужно стать, чтобы вселять уверенность, чтобы дарить ребенку свою любовь и расположение, что это навсегда, а не на текущий момент, когда родители любят друг друга, не утратили свежесть чувств, любовь не вошла в привычку, или счастливы, или худой конец, на данный момент считаются, что вместе. Я думаю, что Буду не готов заменить парню отца, или его биологического отца, чтобы ребенок мог преспокойно,не кривя душой и не преувеличивая,со спокойным сердцем, не заискивая и без нервов, назвать его «папа». Такая сохраняющаяся дистанция показывает то, что люди неохотно мнутся ибоятся, (как «сглазить»), даже в речи и в общении переступить какие-то условные барьеры и грани, не могут сделать самое важное- принять решение, сделать ход, шаг, удерживая себя на невидимых поводках, ради чего не могут принять друг друга, удерживаясь каждый на своем берегу, робко и малодушно сдерживаясь, оставаясь каждый при своем. И никто не получает спасения, все всё равно одинаково грешны перед Богом, и никто не обретает любви и спокойствия, и ценность таких контактов непродуктивно мала. Общение, которое не противно. Сдержанность и холодность, которая не обрушивает в атмосферу понимания, гармонии, любви, согласия и уюта. С точностью моего описания, доведенного до абсурда, до голимой запятой. Именно исключительность этогопограничного состояния Буду! и ребенка, бережно и убедительно сохраняемыйи оберегаемый ими, как заповедная зона Статус Кво, в котором все держатся на своих углах квартиры, показывает уровень отношений именно взрослойи зрелой пары Буду! и Feeling, которые имеют одного общего ребенка, насколько они адекватно воспринимают друг друга в этой роли родителей и людей, устраивающих свое личное счастье, которые прежним житейским опытом «закалены в боях». Все, что имеют, к чему стремятся, чего достигают сообща или вразнобой. Как спарринг -партнеры, доводя друг друга до крайностей, изматывая себе в кухонных полемиках и карточных боях, не находя нормальных безматерных аргументов, скатываясь в претензиях к друг другу до низменной и мизерной площадной брани, которую невозможно цитировать «без купюр». Мы-то и имели опасение того, что все может закончиться драмой. И взбунтовалось все внутри, все сильнее, не щадя ни капли, раздражая жилы. Та насыщенность и драма, которые долгое время сопровождают их союз и отношения,не может быть принята и расценена как нормальная и приемлемая, разумно и обоснованно допустимая. Я понимаю и допускаю, что большая часть людей живет именно так. Кормят друг друга этими матюками и истериками, и ничего не меняется. Дети растут, как губки, вбирая вредные привычки родителей, таща все грязноеи сальное с улицы, наполняя сосуд не знаний, а непотребных вещей, развращаясь бытом, зацикливаясь на том, чего не сделано, становясь зависимыми от всего, от компьютерных игр до разной мультимедии, где человек ввинчивается в это виртуальное пространство, чтобы не стать успешным, и использовать это всвоем жизненном свинге, а будучи рабом этих вещей, технологий и явлений, этих сует, которые вяжут его по рукам и ногам, и не дают ему освободиться и радоваться жизни, дышать полной грудью и наслаждаться своему бытию и пребыванию. Этот смертоносный яд рутинных бытовых конфликтов оседает на стенках легких детей. Они не видят иной, спокойной, размеренной жизни. Они привыкают к этому трешаку, что все невыносимо сложно, что близкие жестокосердечно общаются друг другом, даже не переводя дух, предельно жестко изрыгают друг другу огнедышащие гадости, принося в жертву семейное спокойствие и все хорошее, что есть в человеке. Редкие минуты мира. Сначала застолье, когда все чуть лениво набираются по любому торжественному поводу, а потом все рано или поздно закончится. Редкая минута затишья опять разразится штормом, как пораженная очередной шаровой молнией, спонтанно кем-то пущенной вкруг. Все заведутся, забрызганные этим ядом. Начнут поливать друг друга, высказывать взаимные угрозы и оскорбления и от этого всего негатива захочется просто «тикать швыдче», поэтому ощущение Жены не подводило, что мы приближаемся к планете, которая нас обдаст ледяным окропом или кипятком междометий. Она была интуитивно права, почувствовав недоброе, переводя дух в этих добровольных алкогольно прокаженных, не приемлющих окружающий мир без бутылки и стакана. Тяжело найти такую компанию, где равнодушно относятся к бухлу, ведут здоровый образ жизни, стабильны и устойчивы, с которыми приятно общаться, иметь дело и проводить время без нервов, суеты и надрыва. Которые не раздражают и не доставляют такое великое количество траблз и несметных проблем, к которым тебе вновь захочется возвращаться, и будешь вспоминать о них не без умиления и тихого скромного торжества от того, что эти люди тебе дороги, и тебе не страшно за них, потому чтоони ладят и берегут друг друга, как зеницу ока. Здесь такого чувства спокойствия не было. Ты знаешь, что они вместе, поэтому они обязательно что-то друг с другом сделают. Потому что сама обстановка их толкает на то, все условия созданы, все у них есть, у них нет самого главного -головы на плечах, поэтому они и страдают и по-живодерски мучат друг друга, поэтому они и несчастливы и не могут обрести душевный покой и зажить нормально, как предписано и показано в фильмах, бывает на прилизанных картинках, а не в сериальных страстях, от которого всем присутствующим становится тошно и не по себе. Когда мы приехали, Буду! по-хозяйски стал нас потчевать, все было подчеркнуто чинно-благородно, так кому предназначены все эти блюда, не муляж. Оказаны все гостеприимства и было показно предельно ясно то, как враждебно Feeling принимает семью, как она относится к Тете, что мне сразу не понравилось, что Тетя уступила Feeling роль хозяйки, потому что пожертвовала собой ради счастья сына, единственного и избалованного ребенка -своего продолжения. Именно поэтому она вдруг уступила, будучи с активной общественной позицией, которая активно взялась за кипучую деятельность, которая была, есть и остается главой семьи, за всех принимающей решения, отдающая себя «без остатка» на двух участках посадкам и разному труду, посевам и урожаю, и энергично, с удесятеренной силой, деятельно занимается буду!, своим дитятей и чадом, обеспечивала меня переизбытком своей любви и провиантом в сени своего крыла в те минуты, когда у меня была насущная потребность, когда я нуждался во всем, в любви в покупках, во внимании, в заботе, в каких-то элементарных и жизненно важных и необходимых вещах, которыми она меня снабжала, от предметов аптечки и еды до звонков на Родину, за которые я никогда не платил. Все у меня было так решено и устроено, когда меня приняли так, что я ни в чем не нуждался- мне выпал счастливый билет. Когда у меня была злая и суровая нужда и ощутима потребность, которая сковывала всех приезжих, толкала лабинца расклеивать объявления, а псковича в сборище проходимцев под ярлыком и вывеской «Клуба», я получил не спонсорство, а материнскую заботу, почти ласку, чегоеще мог желать, и тут я впервые видел, как эта женщина делает шаги назад в обхождении с невесткой, она ретируется и отступает. Женщина, с которой не мог соревноваться в настойчивости ни один мужчина, которая и убедит и поставит на место любого в любом споре и конфликтной ситуации, в ней сочетается все, и безудержная наглость, нахрап, прямота, напористость, натиск, гипер-активность, эффективность, и все-все. Она принимает домой девушку, женщину, которую выбирал ее сын, и отдает ей все бразды правления. Устраивает ее учиться, отдает в ее распоряжение трехкомнатную квартиру, и оставляет все деньги на жизнь, на расходы, на насущные потребности. Ее великодушие не знает границ, но самое важное, что при этом, Тетя поступает так, как мне кажется неожиданным ходом, и даже для человека, хорошо знающего ее, потому что инстинкт самосохранения все равно убеждает и показывает не действовать себе в ущерб, и поэтому ее поведение мне видится именно с той мотивацией, про которую я успел сказать, как Feeling могла заслужить такое доверие, добиться такого результата, что умудрилась взять эту крепость без боя, и такими малыми силами, только едва родив ребенка от Буду!, она сразу заполучила «ключи от города». Яне видел ни уважения, и ни благодарности за проявленное великодушие, я видел только тот негатив, который она незаслуженно и ядовито выплескивала на Тетю, от которого Буду! ее не останавливал и не удерживал. Великодушие, благородство, щедрость и доброта душевная не были оценены по достоинству, приняты с благодарностью за кредит доверия, и уважением и почтением, которые должен выражать одаряемый. Находясь в этой парадигме, будучи принятой в семью, она не казалась мне воспитанной, будучи дикаркойи пацанкой, она оттеснила слабости гражданского мужа. Буду! получил новую мамочку, которая была на тридцать лет младше его матери, как будто поменял старую маму на новую. Мамочка, которая теперь обязана была за ним присматривать, получила не здорового кабана, а еще одного ребенка, на которого махнули рукой, когда просто устали им заниматься. Как в фильме «Не грози южному централу…» где родители младше тебя. Как-то вытягивать его, потому что сил, терпения и всего, на него было потрачено достаточно, что теперь молодым нужно было справляться как-то самим, находить выходы и решения, потому что нервная система взрослых была настолько истощена и расшатана им, что категорически было противопоказано больше проделок Буду!, которого уже настолько безоговорочно испорченного невозможно было переделать. Не нужно было отчаиваться, всему было свое время, и для закладки фундаментального камня, и для огранки каждого столпа, и для того чтобы устроить стены, стержни, балки, перекрытия и цементные стяжки, и поработать над декоративными элементами, и всеми элементами фасада, теперь браться за то, чтобы сделать большого и незрелого взрослого инфантильного ребенка Буду! нормальным, просто было уже неуместно и нужно было менять команду педагогов, чтобы они воспринимались в таком качестве. Мужчина неохотно воспринимает женщину, как диктатора, тем более, для того, кто считает, что актом половым он самоутверждается, и побеждает. Это самое маленькое, о чем он думает. Я ее беру и подчиняю. Все происходит не так. Он не побеждает, его трахают, на самом деле, все остальное время, или он просто трахает сам себя, как какую-то вязаную рукавичку. Он думает, что все определяет и решает. Нет, он даже и шага не может нормально сделать, чтобы его побеспокоили, он думает, что он живет в реальном мире, а сам погружен в виртуальную реальность мужика, где ему кажется, что он успешный и удачливый, что он все решает, это удушливый мир мужчин-призраков, где он думает, что любит всех направо и налево, как доминантный самец, и все, как потаскухи, ему уступают. Но он прогадывает, он ошибается, его ведут той дорогой, где поддаются, и он залетает, как в капкан, его загоняют в нужный лабиринт и тоннель, который приведет его к самому обезоруживающему результату. Привлекательность доступности украдет у него гораздо большее, уступчивость и податливость он принимает за «коммунизм, шагающий по планете». Как свой парад, в котором он исполнитель главной роли, узурпатор и доминант, «категорический императив». Болезненное самолюбие ослабляет все погрешности незаслуженной и неоправданно завышенной самооценки, которая дает и близорукость и дальнозоркость одновременно, но однозначно неправильное зрение и дефектное восприятие, которое не дает ему трезво и в правильной оптике оценивать все, что с ним происходит. Поэтому носит «новое платье короля», оставаясь естественно голой леди Годивой.

Кухня.

Мы сели и расположились на кухне, брали, что хотели. Ели-пили, и в этом было такое чувство, как всегда у меня от этой стряпни молодой хозяйки, я не мог избавиться от того чувства, что все было приготовлено не так, как делают взрослые, и наши мамы делают все намного вкуснее, а здесь такое чувство, что если ты что-то ешь, то ты обязательно съешь чью –то еду, или что-то, что было приготовлено, но не для тебя. В системе гостеприимства такие вещи вообще неприемлемы, но мне все же казалось, что наши родители или наши взрослые и приготавливали нужное и достаточное количество, чтобы во всем было равенство в супе, похлебке, борще и всех вторых или горячих блюдах, что это должно быть обязательно на всех, как бы не приготовилась хозяйка к приему гостей. И это важно, что мы все сидим за одним столом, и неважно, что от вкусовых предпочтений гостей всегда соблюдается это блюдовое равенство. Наверное, это и есть черта современной пищевой демократии, где каждый выбирает то, что ему нравится. Есть пища, и есть насыщение, но это не вселяет оптимизма. Все кажется натянутым, все кажется ненатуральным, всегда кажется, что за приемом пищи всегда стоит ценник. Мы, которые всегда рассчитываемся в кафе, когда все сидим сообща, и высчитываем, кто на сколько съел, оказываясь даже в радушной обстановке, чувство, что за прием придется платить, не покидает. Разворачивая и дальше в своих представлениях эру индивидуализма и демократии, мы всегда думаем о том, «на сколько мы посидели», «чего нам это стоит», как будто вправе вычитать стоимость проездных билетов из стоимости сделанных подарков, потому что нам пришлось преодолеть расстояние. Это и есть черта нашего времени, все взвешивать, все просчитывать, секвестировать либо наш бюджет, вносить в него поправки, как-то планировать свои расходы, вместо того, чтобы относиться к этому с легкостью и пренебрежением, как потому что ограничивает твою свободу распоряжения личными финансами. Когда продолжался этот обед, хотелось съесть все, что могло скоро испортиться, сразу переесть все, что лежит в холодильнике, или надкусить. Чувство избытка и пресыщения было таковым, что раньше я готов был наедаться. Раньше бы был готов съесть вообще все, что было в этом холодильнике, а теперь у меня было чувство самоконтроля, оно включалось, удерживало, оно говорило, что ты достаточно сыт, и что уже можно остановиться. Оно само теперь диктовало мне условия. Чувство рвачества уходило во мне на второй план, и я понимал, что я могу получить это и позже, и не обязательно «пользоваться моментом», холодильник с продуктами никуда не убежит, тогда как другие могут это съесть за меня. Все время чувство упускаемого момента не отпускало. Есть возможности, которые обязательно должны быть реализованы, есть то, что мы обязательно должны сделать. Эта студенческая пора, которая на меня сильно повлияла, казалось, что мы отголосок того времени, как рудимент и атавизм, который должен был проявиться и заставить меня задержаться, но я последовал за всеми, и мы вышли из кухни. Теперь я сам себе готовлю пищу, не ем впрок, как раньше, когда былу них в гостях. Наверное, со временем я сильно изменился. Голодный не стесняется и не мучится от угрызений совести от того, что у него большой аппетит, или от того, что он может съесть и от этого выглядит неаккуратно. Голодный не испытывает предубеждений. Наверное, я зажрался. Наверное, я парюсь, как я выгляжу со стороны. Голод, как честное и искреннее, неподдельное чувство и ощущение избавлял раньше меня от этой напускной спеси - ты не думаешь, насколько оправдано такое позерство и внешняя сдержанность и вежливость, если она в ущерб себе. Ты им сам себя никогда не обманешь.

Соленая вода.

В комнатах было вовсе иначе, чем прежде. Мы говорили, погруженные в эту обстановку, но я не видел того прежнего уюта, который был раньше, как будто все вещи как-то передвинули со своих привычных мест. Это, с одной стороны, и расстраивало, потому что лишало возможности отказаться вновь в милом сердцу «бабушкином сундуке», где так приторно, сладко и приятно, и все напоминает тебе отчий дом. Просто дом был с одной стороны и чужой, но настолько привычным и добрым, где тебя все время благодушно принимали, что ты считал его всегда, по праву, своим из-за давности ценза вашей дружбы, по которому ты уже не просто гость. У тебя связаны с этим домом самые сильные и чувствительные воспоминания. Ты можешь рассказывать об этом бесконечно долго, пока у тебя хватает времени словарного запаса, чернил, кириллицы, русского языка, печатных знаков. Тебя очень зарядило то время, что ты снова окунулся в «свою волну», как в стихию всего того, что с тобой происходит «здесь и сейчас». На тебя находят, как волнами, все впечатления обрушиваются на тебя «девятым валом», ты можешь рассказывать об этом бесконечно, не завершая свой монолог, и тебе уже не важно, интересует ли твоя речь твоих слушателей, или твоя писанина читателя, ведь если это так необыкновенно важно и интересно для тебя самого, вряд ли это оправдано вниманием других. Но ты учитываешь ожидания и предпочтения остальных, если бесконечно зациклен на этом. В комнатах все дикое множество вещей было приспособлено под ребенка, зa исключением большого ЖК-экрана, который был расположен прямо в аккурат над кроватью, понимая, что мать прикована к ребенку, и вся молодая пара и чета коротает с ним ночи напролет. Они смотрят в таком закутке «гнездования», устроенном планировками квартиры. Мне это показалось в большей мере странным, по мере того, как из комнаты исчезли все библиотечные книги. Центральную часть в комнате занимали детская кроватка и компьютер с большим монитором, учитывая то, что Буду! не был программистом. Такие вещи не оправдывали ни занятий основного рода владельца, а говорили, скорее о том, как мы привязаны к нашим увлечениям. Теперь на первом месте был ребенок, и я думал, что есть все центральное, его атрибуты-игрушки, кресла, столик и манеж, питание, а все-все остальное отброшено на задний план и накрыто брезентом. Все силы, что есть, кинули на ребенка, на его развитие, здоровье и воспитание. Я видел книги на полках, которые я листал раньше, даже не читая. Ялюбил только тома сочинений Сергея Есенина и Высоцкого. Ряд книг со странными интригующим названием «Каменный пояс», где сюдя по наименованию, что-то связано с уральской грядой, которые я так и не посмел открыть. Какие-то собрания сочинений, специально оформленные и добытые, чтобы ими заполнять пространство в шкафах, наравне с сервизами. Произведения Александра Дюма или Морриса Дрюона, все было «с глаз долой» перемещено в комнату Slave, ребенка, которого решительно ничего, кроме «пиэспи», не интересовало, занимало и увлекало, и не было нужно. Все развивающее и интересное для него было на каком-то заднем дворе, виртуальные игрушки увлекали мальчика больше, чем сама живая реальность и радость от рождения сестры. На этом отразилось и перенесение акцента родительского внимания на нее. Скорее всего, что так остро и болезненно чувствуют дети в любом возрасте, как бы родители не разделили свою любовь,все равно, старшие дети ревнуют, становятся чувствительными. Это чувство того, что убывает забота и внимание, идет по нисходящей, и старшим детям тяжело порой втемяшить то, что это оправдано. Ревность это такое чувство, от которого тяжело избавиться, ссылаясь на что-то рациональное, или призвать руководствоваться здравым смыслом. Ревность тяжело чем –то аргументировать и излишне оправдываться и обосновывать, в этом трудно убедить, и это равно трудно принять, потому что мы излишне чувствительны, и мы готовы брать родительской любви даже больше, чем дают, и принимать ее, все равно, что пить соленую воду, ей не насыщаешься, не утоляешь жажду, и тебе хочется ее несоизмеримо больше брать и пить, еще не столько сколько есть, а сверх того, чрезмерно. Ревность, как и любовь нерациональна. Я не брался бы оценивать обстановку и осуждать за имеющийся беспорядок, зная, сколько его у меня. Я уделял бы ему самое последнее внимание. Явидел свою фотографию, которая также неизменно стояла в шкафу. Я видел и знал, что я в «ихсердце навсегда» и занимаю большое место, и мне также самому было болезно от этого. Ты всегда чувствуешь эту сильную привязанность, и не можешь от нее некуда бежать. Ты видишь себя, и ты видишь, как люди привязывают тебя к себе. Ты незримо присутствуешь среди них, и они ждут тебя с готовностью, и чтобы ты ни говорил, чтобы ты не сделал, ты для них можешь быть таким, какой ты не есть, ты можешь быть таким условным воплощением их чаяний и ожиданий, с которым они будут связывать все, и достаток, и хорошее настроение, и избавление от обидчика, и восстановление хрупкого нарушенного равновесия, поселившегося здесь, когда тебя нет, а когда ты здесь есть, тогда ты на месте, и пусть на тебя всегда накрывают на стол, даже тогда, когда ты не приходишь. Я понял, что это все время я пил эту соленую воду, которой не мог до конца напиться. Странное вымученное чувство болеутоления, когда ты справляешься, черт знает с чем, и водишься неизвестно с кем, и еще хочешь от всего этого приличного результата. Покушение на личное счастье с негодными средствами и соленой водой.

Бедное детство.

Да плевать ребенок хотел на твои малеванные миры, на твои подвижные игры, на твои неинтересные занятия, которыми ты хочешь занять ребенка, наполнить его время. Ты хочешь подарить ему внимание и живое участие, а он бежит от тебя, углубляется в свою дурацкую игру. То, в чем ты сам ребенком находил отдушину, в какой-то луже, в какой-то земле с камешками или растениями, любимыми солдатиками, выбранными «фаворитами» из целого набора, в котором их обязательно было по восемь штук, ты мог проводить часами свое время. Ты не парился, тебя было не разлучить с ними, ты игрался с проволокой, ты мастерил для солдатиков целый мир, какими-то непонятными предметами формировал искусственную реальность своими поделками, которые ты делал и потом для своих бумажных героев. Ты мастерил от дефицита и бедности, раз уж «голь на выдумки хитра» все от игральных карт, до настольных книг. Ты делал все сам в школе, как книжки с песенниками, альбомы ианкеты, в которых ты узнавал всех лучше, выясняя, что же нравится девочкам, которые тебе нравятся. Как можно было бы увлечь этим старомодным ретроградским миром мальчика, который живет в мире вай-фай и новейших компьютерных технологий, где виртуальная реальность формирует мир, почище игры твоего воображения. Твои фантазии, причудливые сказки, придуманные миры нашли свое воплощение в чужом исполнении конструкторов, инженеров, технологов и разработчиков целой индустрии игр. Они уже сделали все, как надо- материализовали и виртуализировали этот мир. Они научили детей бояться, потому что нарисовали им, как выглядит страшное, они дали им в руки «ютюб», и показали, над чем и как смеяться, чтобы не пересказывать шутки, и не запоминать анекдоты, чтобы рассказать другим, а просто пересылать и лайкать, что даже жанр «устного народного творчества» в том привычном виде исчез. Они дали возможность на мобильниках слушать музыку, чтобы никто с собой не таскал, как раньше, «мофоны» и гитаруи фальшивить своим пением, но дали возможность каждому проявить себя, свои таланты, а не проявить свои материальные возможности, либо наличие каких-то девайсов или гаджетов. Мы были смирнее, и мы пытались себя применить, не всегда клянчили деньги у родителей, обходились тем, что есть, как-то выкручивались в вилке своих желаний и возможностей. Я хочу сказать, что в моем мире маленького, у меня было не меньше пикселей и магии, мой мир детства был мощнее и ярче без торговых марок, без полных битком набитых контрафактом полок магазинов игрушек, ломящихся показным и нарочитым изобилием. Мои картинки, движущиеся на проволочках картонки, были вовсе не хуже анимации ЗД. И вырезки из журналов и книжек были не хуже полных раздутых журналов глянца, с кучей пробничков. Поношенная одежда, доставшая от старших братьев и сестер, заменяла все эксклюзивные брендовые марки. Я не брезговал тем, что мне приходилось их донашивать, ведь это было по выражению моих родителей «добротные фирменные вещи», ни разу неодеванные пижамы, и почти не ношенные башмаки, из которых я почему-то быстро успел вырасти, которые я тоже кому-то оставил, и в пластиковых мешках они до сих пор прилежно ждут своего часа.

Я не думаю, что мы лицемерили в своем детстве. Мне хочется верить, что мы все же были искренними, по крайней мере, мы стыдились продажных людей. У нас почиталась смелость, а не трусость, хоть и обставленная разными условностями, кучей оговорок, деталей и смягчающих обстоятельств, но все равно остающаяся трусостью, если называть все своими именами. Бесчестье всегда было бесчестьем, как было бы ни горко бить, даже на публику, даже собственного лучшего друга детства, все равно, даже одноклассников, и было так, что даже как потом бы ты ни сожалел об этом, в каждом ударе, и в каждом поражении, в каждой набитой шишке и выбитом зубе была искренность. Самая большая плата, за которую ты вынес чувствоболи, что ты вытерпел. Ты не можешь сказать, что с тобой поступили неоправданно жестоко и подло.Твое поражение всегда было предсказуемым и честным, никто не бил ни в спину, ни исподтишка. Тебе не за что предъявлять претензии. Это не был «стокгольмский синдром», когда жертва примиряется и оправдывает своего обидчика, это было то, что ты должен был непременно испытать на себе, чтобы научиться этому, как своим ошибками, и надо отдать должное, эти ребята были хорошими учителями и наставниками. Может, благодаря им, и был воспитан и характер, и воля, и выносливость, и стойкий дух. «Путь неудачника» закалил характер, сделал упрямым и упертым, но не упоротым, стал путем преодоления, что в нужные минуты только воспоминания о пережитой боли заставляли тебя действовать сильнее и эффективнее «заградотрядов в тылу», или самой лучшей мотивацией надежнее и искуснее пламенных отданных приказов. Что гораздо поучительные все эти истории, которые имели на тебя колоссальное значение, они заложили в тебя самое лучшее, чего даже в них было по чуть-чуть, это была индустрия твоего воспитания, вклад каждого из них, который сделал тебя мобильнее, прочнее, тверже, закаленнее и сильнее. Где теперь твои обидчики? Чего они достигли? Что они умеют? В чем заключается их превосходство? Они состоялись, как кто-либо? Нет, их путь вообще можно проследить по сайту «одноклассники», они не имели над тобой власти, и не диктовали тебе условий, они не ставили тебе ультиматумов, и не самоутвердились за счет тебя. Тебе можно все забыть, уже на следующий день, проспавшись. Можно было бы забыть об этом, и не вспомнить весь прожитый день, как отдельную взятую жизнь, с ее горестями, муками, разочарованиями, наукой, динамикой, развитием, направленностью, размеренностью, течением, порывами и глубиной.



Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 26
Опубликовано: 05.09.2017 в 21:44
© Copyright: Алексей Сергиенко
Просмотреть профиль автора








1