ОТРЯД МАРСИАН


ОТРЯД МАРСИАН

2016—2017 г.

* * *

Братья мои, родные, хорошие! Не разумею,
да что же вы так-то? Видно, чёрными волосами
ваши сердца навсегда заросшие каменеют —
рвёте друг у друга мясо, давитесь, псы, кусками…

Люди, вечно глотающие аспирин, водку и унижения,
люди, у которых нет ничего, кроме надежды,
да и та похожа, скорее, на солдата Соединённых Штатов,
это они, люди, достойны сочувствия и уважения,
а ещё любви, любви… Но это они уткнулись
в компьютеры и планшеты,
и не видят друг друга, и всё больше и больше
похожи на психопатов.

Мы не такие, какими нас Бог задумал,
мы в коридорах тёмных сидим в поликлиниках и больницах,
недоумение, как аллергия, на наших печальных лицах:
«О, неужели ты стоишь столько, какая сумма
в банке лежит?» А может быть,
нам это только снится?

* * *
В траве прошлогодней, сухой и пожухлой,
как солнца осколки, она
какой-то особенной русской желтухой
на горке пологой больна.

Дымится земля — окаянная свалка,
и бедные бронхи черны.
О, если нас матери всё-таки жалко,
то мачехе мы не нужны.

С плакатами люди стоят: «Обеспечить»,
«Убрать», «Прекратить», «Наказать».
И горбит литые усталые плечи
рабочий: — Японская мать,

когда же мы будем не только картошкой…
Как волны, густые ряды,
какая-то девочка узкой ладошкой
по шее проводит «кердык».

* * *
Холодное лето. Дождь. Овощной киоск.
Реклама «побалуй себя!» выносит последний мозг.
Надписи на асфальте: «Девочки», «Секс», «Досуг».
Возле киоска корку грызёт пасюк.
Чётко работает властная вертикаль.
Юноши в хаки бодро кричат: — Зиг хайль!
Бронзовый памятник тычет рукой в толпу.
Голуби сделали что-то ему на лбу.
Тётки с плакатами «Освободить», «Принять
меры». Но подъезжает автобус. — Дядь,
это чего? — А это, сынок, спецназ...
Где-то идёт война. Спасибо, что не у нас!

* * *
Городок ухоженный Гатчина —
не какая-нибудь Верона.
К небу облачко присобачено,
тополя обрезаны ровно,
и строчат инвалиды жалобы,
что уж больно крут с крепостными
губернатор — прижучить надо бы
(ВВП — пресветлое имя!)
Все мы счастливы — зомбоновости,
зомбоигры и зомбосказки:
«Победили Игил бессовестный»,
«защитили честь Дерипаски».
А мамаши катят коляски,
пацанов смущая лосинами
(взгляды томные вороваты).
На углу жонглирует дынями
осетин молодой, усатый.
Разлиновано, точно ведомость,
небо в Гатчине — облачко видишь?
А ещё бы купить недвижимость —
мне, допустим, нравится
Вудбридж!

* * *
Где граф Орлов стрелял по кабанам
и Павел муштровал голштинцев бравых,
там нынче запустение. Лишь травы
могучие — в них пьяный в драбадан
народец шашлыкует на ура.
Минуя новодел неинтересный,
дворец теперь используют балбесы:
то юбилей, то свадьба — мишура
шампанским поливается, стоит
над парком дух упадка и разврата.
И только дивный облик Приората
напоминает Францию. Но вид
предмета инородного для мест,
где до сих пор неправый суд творится,
нам говорит, что Плавт вот эти лица
нетрезвые назвал бы
«lupus est».

* * *
О, други, братья по несчастью,
не совладать нам с этой властью…
Мне больше нечего сказать.
В сети шныряют зомбозайки,
вся жизнь бессмысленна, а лайки
ещё быссмысленнее. В зад
пошлют нас, ленточкой махая,
и, новым танком громыхая,
пришпилят: — Бей ногами гада!
Он Русь великую продаст!
Ишь, нос воротит от парада!
Ату его! Он либераст!
Короче, эти все беседы
ведут не люди — людоеды,
и мне… мне кажется: издаст
меня какой-нибудь подвижник —
они отправят книгу в нужник
и скажут: «Так ему, жиду!»
Живу и более свободы
от русской родины не жду.
Мы — не рабы! Мы от природы
такие…

* * *
А здесь на заре, на вечерней,
по мраморной глади пруда
скользит осторожная чернеть.
«Ты хочешь уехать?» — «Ну да!
Не то чтобы наше болото
обрыдло и скучен пейзаж,
но ширится след самолёта
в распахнутом небе… Нельзя ж
остаться, когда меж дубами
и клёнами дивными — о! —
«уралы» стоят с коробами
новейших ракет ПВО.
Защитного цвета, в разводах
коричневой ржави, они
большой стимулируют отдых,
веселье…» — «Господь, сохрани!»

* * *
Нет ни войны, ни мора,
сыты мы все, обуты,
заняты — ни минуты
лишней для разговора.
Горе?.. А что нам горе,
если мы все при деле?
В окна стучат метели
в кукольном Эльсиноре.
Тянут за нитку — Гамлет
распродаёт свой замок,
предпочитает самок
мщению. То есть мямлит
что-то про позитивный
взгляд на такие вещи,
и триколор трепещет
около магазинной
автостоянки. Рыло
отворотив от нищих,
Клавдий везёт винище…
Всё это где-то было…

* * *
Страну захватил отряд марсиан.
Главный марсианин, полковник Вован,
шутит: «А пусть едят хоть осиновую кору!
Зато какая вера в космическую дыру,
куда улетают денежки — раз и сплыли!
Только облачко плавает кабинетной пыли».
Марсиане думают: «Да у нас почти США!
Медицина отличная,
образование — блеск, а ещё душа
широкая, но это в пределах своей семьи».
— Слушайте сказки, дети от годика до семи! —
обращаются к народу инопланетные чудаки. —
Вы все сидите у золотой нефтяной реки.
Телевиденье — это всё, что вам нужно: культура,
хлеб, духовные скрепы, инфраструктура…
Марсиане сидят на облачке, свесив ножки,
пузатые, зелёные человечки — не крупнее кошки.

* * *
Чайник «samsung» и стиралка «bosch»,
компьютер пашет «lenovo» —
живи и радуйся: ты не вошь!
Но что-то, честное слово,
так тошно, холодно, страшно мне —
какое там, к чёрту, счастье,
когда за мысли в родной стране
порвать готовы на части?
Какая радость, что я одет,
сыт и досуг имею,
когда герои молчат в суде,
судья несёт ахинею?
Бандит ворует — ему дворцы
и земли скупают слуги.
А хочется, чтобы порядок... Цыц,
про сталинские речуги
молчите, мои патриоты! Фу!
И так наплели! Довольно!
Не знаю, как завершить строфу.
Простите, мне просто больно.

* * *
На улице слякоть. Заходишь в «Магриб»,
шаверму берёшь и в окно наблюдаешь
прохожих, как неких таинственных рыб,
плывущих по лужам. Сидишь и болтаешь
пластмассовой трубочкой, в красный стакан
бумажный заправленной. Думаешь: «Где я?
Какой это город? Пальмира? Помпея?
А год? Что за год?» Шашлыки пастухам
приносит узбекская нимфа за столик,
сгущается время, что твой шоколад,
и сам я — случайно потерянный нолик
в зарплате чиновника (скромный оклад).
А хочется, чтобы душа, как фонарик,
лучом пробивала густеющий мрак,
где тлеет, дымя, человеческий шлак,
и зло копошатся
безмозглые
твари.

* * *
На заборе скучает прохиндейка-ворона
возле детской площадки на холодном ветру,
и торчит на стоянке, словно смерть из патрона,
мерседес прокурора. Словно смерть, повторю.

Даром, что ли, сжимают кулачища литые
или кровь замывают на блатном топоре?
О, какие над нашим городком золотые
облака проплывают на вечерней заре!

И болит моё сердце за вот эту больную,
оболгавшую всех нас, полоумную жизнь.
Кто-то нынче повесил мне на ручку дверную
идиотский листочек «Все на выборы». — Сгинь,
пропади! — говорю я…

* * *
Как нагретый на солнце, чернеющий густо гудрон,
эта вязкая жизнь прилипает к рифлёным подошвам.
На прокуренной кухне кричит голубой быдлотрон,
и семья заедает тоску творожком нехорошим.

И не надо уже говорить — расползаются так
по кроватям своим, чтобы душные сны обещали
Средиземное море, а если кошмары — барак,
как оно и случится с такими живыми вещами.

Утром едут на службу — кряхтит пожилой «москвичок»
по колдобинам мимо какой-нибудь стройки державной…
Что же ты-то пример не берёшь, патриот, дурачок?
Что ты лирикой этой ненужной, копеечной, ржавой
потрясаешь старух? Не спустить ли
поэму в толчок?

* * *
Душу продать за вонючий какой-нибудь драндулет,
скажем, японского или немецкого производства.
Стать, наконец, чиновником, винтиком — в кабинет
свой приходить, опасаясь коварного руководства.
Брать потихоньку, играть — но по мелочи — в казино.
Лебезить, где надо. Где надо, вовремя надавить.
Жениться на дочке начальника, быть семьянином, но
снимать квартиру любовнице, и тайно её любить.
Определить ребёнка в элитную школу, брать
сёмгу с икрой и ротвейлеру мясо. С женой кататься
в отпуск в Испанию, и пристроить старушку-мать
в недорогой интернат. И наконец,
состариться и убраться
с этой земли, не успев ни покаяться, ни понять,
что в этой жизни было такого, что стоило
за неё цепляться.

* * *
Что сказать о России? Она разбазарена —
корешок растревоженный в сердце дрожит.
Был бы русским, да что-то похож на татарина.
Что касается метрики — всё-таки жид.

Не с того ли так хочется в топи сибирские,
чтобы звёзды сияли над лысой башкой,
чтобы валенки выдали мне бригадирские
и снабдили лопатой меня штыковой.

Вьюжной ночью чаёк потому и гоняется
так особенно, что обнимает печаль
мне большими ладонями голову — маяться,
мне ещё до утра, а за окнами — Ша! —

воет ветер, — Утухни! Предатель! Уёбище!..
Что сказать о России? Она — ни гугу.
Бесконечное стрельбище, тёмное кладбище,
и кровавая вишня горит
на снегу.

* * *
Кока-колу открыла и вынула новый смартфон,
указательным пальчиком тычет в меню на экране.
Ах, такая красивая девочка душу поранит
и в сети растворится! А мимо какой-то перрон
проплывает в окне, и навалена всякая дрянь
вдоль откоса — какие-то гнутые балки, коробки
и цемента мешки. Но вагон, вроде серой подлодки,
погружается в это пространство. «Ну-ну, перестань, —
я себе говорю, — эта девочка, нет, не поймёт
ничего из твоих комментариев к жизни прекрасной,
всепобедной, обманчивой, необъяснимой, напрасной.
Да и сам ты хоть что-нибудь понял?» А поезд идёт,
погружается, бухает гулко на стыках. Одни
пассажиры молчат, оседлав социальные сети,
и смартфоны горят, и кричат нерождённые дети
абсолютно беззвучно… — Погугли ещё, извини…

* * *
Человек – это мусор: бутылки, пакеты, срань,
от которой должна, очевидно, спасать культура.
Но, увы, не спасает. По парку идёшь понуро,
наблюдая отходы — страны неприкрытый срам.

Или всё же с культурой у нас не сложилось? А?
Почему-то прохожий бросает хабарик в лужу.
Всё, что принято прятать, полезло у нас наружу.
Дует мусорный ветер, и злобные голоса

проклинают кого-то, как будто не мы, не мы,
а другие всё это… А может быть, слово «канцер»
нас пугает поболее, чем воркутинский карцер?
Никого, ничего, представляешь?
Лишь мусор летит
из тьмы!

* * *
А в лес войдёшь — ни птиц, ни прочих тварей.
Так тихо, как в гробнице фараона.
Где прежний рай? Зрачок печальный, карий
не видит ничего определённо.
И даже хвоя, кажется мне, пахнет
каким-то ядовитым химикатом.
На озере случайный выстрел жахнет —
ответит эхо сумрачным раскатом.
Зачем стреляли? Дичи нет в помине.
Ни ягод, ни грибов, ни насекомых.
Лишь моховик единственный в корзине
напоминает — были! Так зелёных
болотных сыроежек на жарёху
немного наберёшь, идёшь к посёлку
и думаешь: «Когда-нибудь эпоху
вот эту назовут…» Плевать! Что толку?
Мир больше никогда не будет прежним,
не будет грозовым, не будет нежным,
изменчивым, мерцающим, безбрежным.
Вот мальчик полумёртвыми глазами
глядит на небо — небо с облаками,
но нет на них
ни ангелов, ни Бога.

* * *
Покуда под Выборг летит электрический
стремительный поезд, поймёшь не без трепета:
пространство срезают, как локон девический,
смолкают концерты древесного лепета.
За окнами тянутся чёрные вырубки,
толпятся корявые дачные домики,
и думаешь: «Кто мы? Наверное, выродки?
И что нам все эти ворюги-чиновники?
Что всё, чем пугают нас до помрачения:
Америка, беженцы, кризис и прочее?
Всё это уже не имеет значения,
поскольку природа…»
Молчу.
Многоточие…



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Лирика философская
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 138
Опубликовано: 20.07.2017 в 08:31
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1