ОСЕННИЙ АНГЕЛ


ОСЕННИЙ АНГЕЛ

2017—2018 г.

* * *
Стою в печали у окна,
свою любовь не понимаю.
Я тридцать третьего слона
не досчитался. Шерстяная
мурлычет коша, и болит
насос, постукивая, слева.
Я знаю: где-нибудь вдали
почти готическое небо.
Там возникают из огня,
из пепла звёзды, и сгорают…

Берёза думает меня,
а я Тарковского листаю…

Весь этот мир, весь этот хлам
меня по-прежнему волнует,
и дождь, идущий пополам
с рассветной дымкой, тополям
листву разглаживая… Ну, и
я всё за песенку отдам,
обыкновенную,
земную.

* * *
Всё пережить и остаться самим собой,
всех полюбить — любые людские толпы,
ибо везде, куда бы, чудак, ни шёл ты,
неба прозрачный колокол голубой.
Там проплывают белые города,
где и тебе когда-нибудь поселиться,
ибо известно, что ты за чудо-птица.
Впрочем, иных не лучше, но ерунда
не выходила из-под пера, и клюв
не открывался на лживые лисьи речи.
Вот и стоишь в потоке времён по плечи,
полные пригоршни нежности зачерпнув.

* * *
С неба капает за ворот
третий день подряд,
третий день полощет город
дождевой заряд.

Затопило перекрёсток,
повалило клён.
На углу стоит подросток,
в девочку влюблён.

Всё стоит и смотрит в окна —
на нескучный быт.
Тянутся дождя волокна,
светофор знобит.

Выбегает чьё-то счастье
под цветным зонтом.
И бегут по стёклам, часты,
капли. Дело в том,

что лохматая ворона
ходит, как судьба,
как-то неопределённо,
так — туда-сюда.

* * *
Ходят люди с каменными рылами
по проспекту имени вождя.
Бабочка со сломанными крыльями,
плащиком от серого дождя
укрываясь, выплакала глазоньки,
на коляске холодно сидеть.
Города измученные пасынки
лица отворачивают. Смерть
на углу торгует мандаринами,
по прилавку звякает косой.
Бабочка моя с глазами синими,
улыбнись, пожалуйста! Постой
улетать на пасмурное небушко,
не бросайся, нет, под «шевроле»!
Солнышко моё, хромая девушка,
ничего не бойся — на земле
нежности достаточно, а горсточку
соли мы добудем как-нибудь,
хлеба и массандровую косточку.
Только ты меня не позабудь!

* * *
А помнишь,
на закате мы ходили
осенними дубами любоваться?
Кому-нибудь могло бы показаться,
что я на воздух вывел дочку или
привёз больного внука. И прохожий
сказал: — Не повезло!» Я удивился:
— Мне? Мне не повезло? Я как-то кисло
из вежливости фыркнул и, похоже,
ты тоже удивилась. Но ветвями
дуб закрывал горящее, как факел,
всевидящее небо. Вот бы запил
прохожий тот на нашем месте! Нами
пугал детей бы: «Гляньте, во! Очочки!
И это всё, что уцелело от ребёнка!»
Я что скажу? «Такая работёнка
у дураков — у всех свои примочки!
Как хорошо, что ты жена — не дочка,
что есть у нас большая, как дорога,
вот эта жизнь, коляска Тётя Гися,
таблетки на ночь, кошка наша Крыся,
твой полувзгляд, что говорит так много».

* * *
Осенний ангел сипло кашляет на крыше,
и дворнику трезвящемуся Грише
осточертел осыпавшийся хлам
берёзовый с кленовым пополам.
Октябрь! Октябрь! О, листопадный хоррор!
Едва-едва проснулся сонный город,
и хмурый, страшный «Спецлогистика» фургон
выруливает… Истина в другом —
здесь всё идёт как надо и по кругу:
кутёнка Гриша кутает в дерюгу,
несёт в каптёрку, кормит колбасой.
— Эй, Гриша, ты сегодня не косой? —
кричит ему старшая, баба Маня.
— Да вот те крест! Сегодня ни стакана!..
А жизнь болит, как шилом по стеклу.
Кутёнок лижет старую метлу.
Последний век кончается, как спичка.
И Шахноза, весёлая таджичка,
с ведром выходит — важные дела.
Что было вечность, то теперь — зола!
На первом этаже на стёкла дышит
в халате дочь, и кашляет на крыше
осенний ангел…
Вертится Земля.

* * *
У армянки губы, должно быть, сладки,
хороши глаза и черны, красивы.
Полосатый тент овощной палатки:
кабачки, картошка, торпеды, сливы.

Достаёт старушка помятый стольник:
«Положи мне, девочка, эти груши».
Был распят когда-то весёлый Плотник —
всё за наши души, за наши души.

Тополиных листьев лоскутья в ящик
набросает ветер: «Держи! Бесплатно!»
И щенка проносит под курткой мальчик…
Всё пройдёт, пройдёт, чтобы вновь обратно…

* * *
Мы — ангелы, мы гнуты по лекалам,
помеченным голгофскими крестами.
Укрыли землю белым одеялом
сухой воды летучие кристаллы.

Я говорю: «Шушарочка!» Но ласка
моя груба и что-то хрипловата.
Сияет Рождество, снежинок пляска
и на деревьях свадебные платья.

А мне привычно ломит поясницу —
как холодно, мой свет! какая тряска!
Из крыльев неба ангельская вата
на шаткую налипла
колесницу.

* * *
И вдруг зима весной сменилась в январе,
и наша Библия с гравюрами Доре
сама собой на «Откровении» открылась.
На дождь в окно жена смотрела и молилась
об исцелении, но почки на кустах
уже набухли, застревали на устах
слова нетвёрдые: «О, милосердный Боже!»
А я молчал и думал, что в сырой рогоже
я не пойду босой бродить по деревням.
Но небо рушилось на руки деревам,
пронзённым ветром ядовитым с автострады.
И если было в мире что-то вроде правды
пред ликом огненным грядущих катастроф,
то наша маленькая детская любовь.

* * *
Моя берложина, берложка —
компьютер, ласковая кошка
да криворукая жена.
Но эта девочка нежна
и любит кофе и романы:
Акунин Б., Людмила У..
Ах, я за то её люблю,
что нарушает вечно планы
на вечер — сяду сочинять,
простую рифму только хвать,
а тут вопрос: — Зачем ты пишешь?
— Не знаю. Может быть, опять
ты в небе дырочку
надышишь?..

* * *
На Соборной пешеходной
мимо булочной «Буше»
человек идёт свободный
и безденежный уже.

Перед ним большая кака.
Говоря ещё скромней,
это сделала собака
доберманистых кровей.

Совершенно одинокий,
он задумался в прыжке,
почему белеет лёгкий
снег январский на башке?

Без томления и тленья —
лишь ладошкой помахать —
только звёздные скопленья,
только музыка стиха.

* * *
Круглый стол. Окно. Вселенная.
Ароматного борща
две тарелки. Драгоценная
жизнь! О, если хороша,

то вот в эти осторожные
и случайные часы:
то припомнятся дорожные,
возле лесополосы,

огоньки, то свадьба — помнишь ли? —
юность в неге и в дыму.
А ещё тогда, в Воронеже…
А ещё тогда, в Крыму…

и в глухом углу галактики,
где наварено борща.
Ой вы, ангелы-касатики!
Ой, душа моя, прощай!

Я тебя за плечи трогаю,
за страдание твоё.
Ночь. Земля. Звезда высокая.
И панельное жильё.

* * *
Помнишь, мы ночевали на кухне,
говорили про счастье… не суть.
Голова моя бедная пухнет —
не могу без таблеток уснуть.

Посидим, погоняем цейлонский,
сахарок не вприкуску — бери!
Эти строчки навеял Полонский,
это лирика, Блок, фонари.

Говоришь: «Ничего не осталось».
Отвечаю: «Ты любишь?» — «Ну да». —
«Значит, нежность, томление, жалость.
Значит, пение. Значит, звезда».

Или зря мы хлебнули недоли?
Но на чашах небесных весов
слева — то, что мы здесь напороли,
справа — музыка, несколько слов…

* * *
Через девять лет семейной жизни
от её начала сохранился только
коричневый болоньевый плащ и…

Стеклопакет откроешь, глядишь на снег,
синий при свете синего фонаря.
Кошка бежит к подвалу — кошачий бег
так не похож на время: всё было зря —
всё, что мы тут навертели с тобой. Гляди,
все перевалы, озёра, далёкий край.
Бедному сердцу тесно в твоей груди —
ангел мой, девочка, нежная, не умирай!
Может быть, мы ещё перейдём на ты
с временем этим? Откроет подвал таджик —
за деревянной дверью вчерашний быт:
велик и лыжи. Кабель четыре Джи
свёрнут за дверью чёрным удавом. Я
пыль оботру с трубы и достану плащ
рваный, болоньевый. Так-то, мой свет! Ничья!
Девять на девять... Счастье моё, не плачь!
Стеклопакет откроешь, глядишь во тьму,
бурый листок прижался в углу к стеклу.
Жили как жили. Надо простить Ему
всё, что не так сложилось. Прости. Люблю.

* * *
И всего у нас, кажется, вдосталь,
и не стыдно: архаика стыд.
Сладострастие, ложь и удобства —
да, на этом страна и стоит.

Вот её бы сломать! Полотенца
ледяные скорей на виски!
Только музыка, если от сердца,
избавляет от этой тоски.

Острословы печали предметной,
мы с тобою своей, дорогой,
улыбнёмся судьбе неприметной,
отхлебнём кофеёк золотой.

Будешь ты, как маньячка, смеяться,
будешь песенку петь про шушар.
Ах, руки осторожно касаться
и следить, как небесный пожар
разгорается там, где автобус
на шоссе прорубил
темноту...

Но нельзя ни про крохотный
глобус
объяснить, ни про музыку ту!

* * *
Скребёт лопатой гордый человек,
не ставший ни барыгой, ни чинушей.
Ушанка растопыривает уши,
и борода растрёпана. И снег,
холодный, белый, словно сахарок,
на Лиговку ложится понемногу.
Как монументы Гогу и Магогу,
стоят билборды. Уксусом ларёк
благоухает. — Эй, прохожий, стой!
Возьми себе недорого шаверму!
Послушай эту музыку! Так, верно,
в Аду скребут по кромке ледяной.
А тут, под синеватым фонарём,
ты видишь это диво? Человека,
не ставшего среди такого века
ни подлецом, ни вором. Все умрём,
и будет чистый снег. Так много снега.

Лопатой деревянной, трудовой
скребёт неутомимый снегоборец,
а снег ложится, дьявольски напорист,
такой непобедимо деловой.

* * *
Выхожу один я на пустырь.
Зимний воздух — крепкий нашатырь,
и горит звезда над стадионом —
Поллукс? Бетельгейзе? Альциона?
рукоять Ковша? — по пустырю
я иду, кому-то говорю —
ангелу? апостолу? монаху? —
«Где же милосердие? На плаху
лучше бы! На виселицу! В пасть
львиную!..» Но нет ответа — часть
космоса, Московия. Как трудно —
жить ли? выживать ли? — поминутно
резать по живому эту нить!
Крупной болью небо присолить?
Гулкое — отзывчивее бубна —
яркое — скажу —
как лазурит!




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Лирика философская
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 126
Опубликовано: 20.07.2017 в 00:44
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1