Zoom. Квазилис.1


Глава 1. Согласие волка

Когда рельсы гудели, все звучало, как протяжный вой волков в погоне, как гул и роя сопровождающих насекомых. Ощущение было из пренеприятных, как суеверие, дурная примета, предчувствие чего-то плохого. Волк успокоил лису, что это просто камертоном резонируют рельсы, пока вагон и весь поезд не наберут нужной скорости. От этого гула и правда было немного жутковато даже самому волку, потому что волк разбирался в приметах, и все, хоть и невольно напоминало ему о его роде-племени. Волк знал, что женщина сама по себе дурная примета, что в вагоне, что на корабле. Никуда не спасешься, никуда не денешься, все равно пропадешь. Вопрос только в том: «что как?», и сколько еще протянешь. Где бы волк еще так пропал! Женщина всегда примета не к деньгам-то покушается на твой привычный уклад и мир, ощущение границ дозволенного и внутренней свободы, поселяет громадное и стойкое, неподъемное чувство неуверенности в себе, заставляет ее беречь, «как зеницу ока», просто за то, что она есть: «Ты пришла из ниоткуда, и исчезла в никуда», узурпируя власть и доминируя над другим, щедро раздавая гранты, как невыполнимые обещания, фонтанируя комплиментами, жонглируя вниманием.

Волк показал лисе, как Брюс Уиллис девушке в аэропорту безымянный палец, продемонстрировав, что женат поигрался с кольцом. Так и лиса повесила обручальное кольцо на цепочку на шее, чтобы обозначать для все тех, кто доходчиво не понимает с первого раза, что это ее трофей, как снятый скальп или отрезанное ухо-что уже одну счастливую пару своими костлявыми ручонками довела до бракоразвода.

Рядом с волком запахло ее дешевым душистым земляничным мылом, синтетическим, не из натуральной косметики, и все перебил обоняние, что вовсе не чувствовался ее природный запах. Волк подумал, что даже ее запах ничего ему не откроет и не скажет, словами тяжело сказать, по взгляду неясно, поди догадайся. Со своими сородичами тяжело изъясняться- а тут кумушка-лиса собственной персоной. С такой сложно совладать, что у нее на уме?

Вот возьмет, заартачится, передумает, и ее уже не переманить в свой лагерь, уже не хватит на нее внимания и силы, а здесь все то, что не рассказано словами, и что не подсказано взглядом, свое согласие и готовность животное проявляет только движением, действием, и ничего не говорит, не объясняет, как будто когда сейчас в своих движениях отказались от слов, они вычеркнули вместе со словами ложь и обман, потому что жесты не лгут, все вербальное и невербальное схлопнулось, все капризы, инсинуации, все стало лишено какого бы то ни было смысла. Наверное, действия давали им возможность лучше проявить себя во всей красе, показать не сдержанность, а наоборот, открытость, показать не кажущуюся доступность, а легкое стеснение или робость, что-то какое-то неуловимое, что всегда идет, как сопутствующий газ, что-то в примеси, что прорывается наружу, когда увлечен и вместе с волнением, переживаниями, сублимацией, предвкушением, тяготением, разряжаешься еще вкупе с такими другими нотками, которыми прирастает страсть, желание, эмоции. Все, как кирпичи того здания, которое строишь сам, которое и есть сам, как мясник, который сам из себя делает колбаски.

Когда просто положил на нее руку для того, чтобы она почувствовала себя, как дома, чтобы ей стало легче, уверенней, безопаснее, чтобы она не боялась, не страшилась его, как будто давно знают друг друга, как просто «ничего не бойся, ни о чем не беспокойся, все нормально». Просто столько раз намеренно втыкалась в его ногу, опиралась на нее без его возражений, что уже установила физический контакт. Взял ее за предплечье: «Зачем ты меня держишь?» «Чтобы ты не упала. Смотри, не упади. Ты куда? Ты с нами?». Сразу просто думал, насколько все зыбко так ходить «по самому, по краю», настолько погранично, что особо и не свойственно так играть, чтобы настолько владеть собой и контролировать себя, удерживая в рамках приличия.

Другие почапают на свои места, разберут их согласно купленных билетов, будут проходя заглядываться на других. Такая темнота, кто не ушел в сон, кто-то выбирает положение для сна и она как демонстрирует скрытые таланты в духе той сцены в фильме «Враг у ворот», ласкать друг друга, когда все рядом спят штабелями, другого шанса и другого места точно не будет, и здесь уже не до романтики и избирательности, пока есть время, пока все живы, пока все идет к месту, и когда становишься чувствительнее оголенного нерва, и когда просто нет какой кожуры и слоев, чтобы проникнуться этим горением, как сила свободного падения, законы тяготения, как какая физика, химия есть в живом сущем, в природе отношений, все выплеснуто наружу, все воспроизведено, все сошлось и стряслось именно с тобой, и на твоих глазах, все с тобой и ей разделенное надвое, наполовину.

Когда приспичило, не то, что нужно было быть неутомимыми и будоражить друг друга всю ночь, когда рябит в глазах от суеты, и лиса так совсем близко, сливаясь с волком, как соприкасающиеся касательными круги Эйлера, слияния и поглощения, на предложение устроиться и умоститься на нем, волк растекается блином на раскаленной добела сковородке, лиса тает, как кусок масла на шоти, как варенье на блине волка, течет во все стороны лужей ядовитого цвета, сладкая, сочная, терпкая, сахарная. И здесь, преодолев барьеры и подставляя себя тяготению, ей нужно ерзать, чтобы давать понять, что она не спит. Бодрится, раз ей нужен экшн, себя занять и развлечь, ей нужно себя проявить и показать, ей нужно быть на порядок усерднее, ласковее, нежнее, чтобы заработать баллы, чтобы привлечь волка к себе, как всплывающее окно, ей нужно зацепить твое внимание, быть «на безрыбье жабой» и хоть и не на пустом и голом месте, а на месте, где бабы воруют чужих, для чего нужно было быть жестче, опаснее, взрывоопасные, сволочней, бескомпромиссные, и хищнее, беспринципнее, не имея ни морали, ни предосудительных запретов.

Когда лиса так утюжит, лечит собой, лежит, как кошка на больном месте, выбирая его безошибочно, просто забирает твою негативную энергию и боль, убивает ее в зародыше, ее достаточно тебе, чтобы воспламениться, ее достаточно тебе, чтобы самому потерять края и берега, ее тебе достаточно, что никому не помогут ни сигнальные огни, ни запасные шлюпки, ни спасательные круги, она оставляет после себя пьянящую бессонницу и круги под глазами, стихи, написанные на чистовик, как от порыва стихии, где багровея, как самый впечатлительный, цепляешься за все ощущения, до единого, как будто ставишь на себе мысленный эксперимент- что с тобой станет- какая волчья реакция на нее, а просчитать до конца уже невозможно.

Но волк не знает до конца себя, и с ней как себя проявить, кажется, что это просто какая-то загадка, какое-то переживание, волнительная ситуация, чтобы потерять контроль, чтобы не чувствовать границу, которая может быть между двумя, когда она неразличима, не видна и легко стирается, еще воздвигнута в головах, как те слоны на маленьких хлипких поводках, хоть и в силах их разорвать, но, поскольку на них выросли с самого детства, психологически боятся, чтобы они не доставили боль, поэтому держатся своих понарошечных установок и цепей, которые не причиняют никакого вреда. Когда все натурально, не приторно, не обманчиво, в ушах звенит и внутри все переполнено радостью, как приливами, как фонтанирует струями, все растет и преображается, приобретая наступательные качества, которые не сгладить ни удержать, которые рвутся наружу, цепляя всего и особо худосочные руки.

Подверженному ее воздействию и от этого не находящий себе места, волку понравилась такая поспешность и легкость, с которой он согласился удружить ей, из-за чего он подумал, что пренепременно нужно заботиться о ком-то, есть такая обязанность, как неписанный закон тайги или взаимовыручка водителей. Если кому-то трудно, нужно покровительство, участие, дружеское плечо, спасательный круг, плакательная жилетка или теплая рука на сиську и причинные места- нужно непременно лечить, спасать и помогать другого, и в такой просьбе ни за что не отказывать. Баллада о вежливом волке. Сказка о счастливом сверчке и его звонком смычке вжих-вжих. Как самаритянам, просто нужно заботиться о ком-то, пусть хоть нежно гладить волосы, чтобы потом жестко наматывать их на кулак, как мама с отцом перематывали пряжу с бабины в мотки, чтобы запускать и на портативной вязальной машине.

Нужно дарить друг другу тепло, не трепать нервы, не нарываться на грубость, ждать друг друга, как прилива сил, возбуждения и нового накала, ритма, как блаженное чувство облегчения в децле, чувство исчерпанности и невесомой тянучей простоты между первой и второй кинутой палкой.

Не зудящее жаление желание, когда она так заботлива и внимательна, совсем как в фильме «29 пальм», где они загорают на камнях, а она прикрывает его ладошкой, не давая ему загореть, обгорев на прямых полуденных лучах солнца. Вот где нежность и забота. Потом он будет принуждать ее прямо под водой, в бассейне взять в рот для эксперимента, и она чуть по неосторожности не захлебнётся.

Она губительно серьёзная, пока не нарушающая равновесия и баланса, мерной тихой поступью извинительно-предупредительно-внимательно входит в твои торговые ряды и домашние покои и детские. Все, что строил в своем утлом мирке, так живо, напористо и лихо, кирпич к кирпичу. Пустишь ли в это хозяйство ее, разрушительницу мифов, расхитительницу гробниц, в свой привычный мир? Потерпишь ли ее присутствие, ради полноты картины и просто так, из скуки, чтобы посмотреть, что из этого получится и помучиться, что из этого ей удастся отчебучить? Нужно не проморгать момент. Ведь лиса это волчья прицельная дальность.

Нужно обеспечить ей удобную позу для сна, чтобы ее, не дай Бог, никто не задел спящую, и ненароком не разбудил. Будет греть ей ноги, укутывать в тепло, если все равно холодно, то во все, даже снятые с других теплые вещи, самому не спать, поддерживать ее голову во сне с кишащими как змеями, немытыми волосами, которые готовы съесть тебя, как росянка.

Волк будет стесняться своего возбуждения и своего естества, что это хоть беспокоит, но не в первую очередь, он чувствовал себя привольно, снова был живым, снова воскресал, как Лазарь, из небытия, сам сталкивал в гроте этот могильный камень с леденеющим хладом.

Он уже не стеснялся, и без тени и малейшей нити сомнения, он думал, что ему нужно было разобрать природу ощущений, а физиология, она, как и интуиция, тот знак, чтобы хорошо знал сам себя, и для этого надо было бы иметь чуть более опыта и жизненных ситуаций. Все выглядело не так, будто бы сам запутался и потерял нить, которая вела и снова выведет его из самой гущи священных рощ и зеленого гая, из самой чащи леса, самого укромного потаенного места, он не знал, где есть он сам, в этой системе, и пищевой цепочке отношений, и что это все для него значит, и стоит ли «держать ухо востро с лисой», или все само собой рассосется, утратит на какое-то мгновение, мановение и моргание ока привычную бдительность и осторожность, и в чем закроился подвох, и не зная ее лично, что может в ней скрыта какая-то опасная личина.



Рубрика произведения: Проза ~ Миниатюра
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 24
Опубликовано: 14.07.2017 в 22:51
© Copyright: Алексей Сергиенко
Просмотреть профиль автора










1