Козельск - могу-болгусун


Юрий Иванов-Милюхин.
КОЗЕЛЬСК - МОГУ–БОЛГУСУН.
Исторический роман.
Глава первая. Подходил к концу первый месяц весны 6746 года, воздух успел напитаться водяными и земляными испарениями, исходящими от щедрых снегов и от вершин бугров с проталинами на возвышенностях, прогретых подобревшим солнцем. Он как бы загрузнел, омрачил козельские дали, прозрачные до этого, стал тяжелым, заставляя стариков страдать одышкой. И старики со старухами все больше сидели по истобам, прижимаясь к стенкам печек, топящихся по черному, с продухом – отверстием в крыше или над дверью, для выхода дыма. Но Вятку, мужика за двадцать лет, природное это неудобство не трогало, он легко поднялся по взбегам на городню, одну из деревянных клетей, плотно забитых внутри землей и камнями, из которых состояла крепостная стена вокруг Козельска, и опустился на корточки на верху прясла, просторном участке между вежами – глухими башнями. Эти громоздкие башни в отличие от проездных, или воротных, пробивающих основанием стену до самого низа, строились прямо на пряслах. Задача перед ним стояла важная: закрепить плаху – толстый дубовый брус с прорезью для стрельбы из лука и бросания камней в неприятеля под стеной – внутри заборола с бойницами для стрелков и с крышей над ним в два теса, от дождя и неприятельских навесных стрел. Окинув быстрым взглядом своих двух помощников, раньше его управившихся с обедом и возившихся с этой плахой в тесном забороле, он выдернул из-за пояса чекан, с которым ходил на охоту. Тот имел форму секиры с клювообразным обухом вместо верхней ее острой части, только был меньшего размера и насаженный не на жердину, а на длинную ручку из вяза. Такое топорище сразу не сломается – не березовое, то дерево было годно лишь на приступки к крыльцу да на растопку печки. Вятка глубоко вздохнул, намереваясь присоединиться к молодым мужикам, которые были одеты, как и он, в длиннополые зипуны с меховыми безрукавками под ними, в посконные порты с навернутыми на них полотняными белыми онучами, перевязанными лыковыми бечевками, и в лыковых же лаптях, успевших разноситься за зиму. У всех имелись сапоги, сшитые из выдубленных шкур домашнего скота, но их надевали только в распутицу и по праздникам, а зимой удобнее было носить лапти, теплые из-за онучей и по наледи не скользящие. Мужики затесывали откос в передней стене заборола, чтобы плаха плотно уселась в гнездо. Пальцы Вятки привычно обхватили топорище, а глаз приметил место для затеса торцов бревен с другой стороны от помощников, когда вдруг кто-то сильно толкнул его под правый локоть. Он невольно оглянулся, но сзади никого не оказалось.- Вота, бесу неймется, - обращаясь к мужикам, воскликнул Вятка недоуменно и в то же время весело. – Тако садануло под локоть, ажник чекан не вышибло. Помощники обернулись на него, ухмыльнулись в светлые усы и снова взялись обтесывать неровные края заборола, выходившего уступом за стену для лучшего обстрела с него. Они знали своего дружка, который дня не мог прожить без выдумки.- А ты этому бесу по рогам бы настучал, - откликнулся Бранок через некоторое время. – А то отпустил его без отместки, а он в обрат возвернется.Его напарник Охрим хохотнул и ловко отколол нужную щепину от дубового комля, выступающего за отведенные пределы и мешающего занять тяжелой плахе свое место. Но ответа от Вятки не последовало, как не послышалось и стука его топора. Оба помощника, подождав еще немного, оглянулись на старшего и разом открыли рты с крепкими зубами за усами с бородами. Вятка стоял посреди боевой площадки, не сводя взгляда с точки за стенами крепости, его вид говорил о том, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Мужики сглотнули слюну, они не решались сразу повернуться лицами к синеватым далям, открывавшимся с козельского бугра.- Вота оно, надвинулось! – наконец подал голос Вятка. – Дождалися и мы этого обстояния…Мужики упорно не хотели поворачиваться назад, чтобы посмотреть на то, что увидел Вятка, они продолжали пожирать глазами старшего, словно чувствовали, что он углядел то, от чего вряд ли будет спасение. Наконец Бранок продрал голосом горло, враз перехваченное спазмом:- Что тама, Вятка? – он облизал губы, боясь произнести то, о чем они знали. – Жиздра вспужилась?..В этот момент в одно из бревен с внешней стороны заборола, рядом с проемом, возле которого стояли мужики, воткнулся наконечник стрелы. Древко ее мелко задрожало, издавая тонкий зуд, от которого плотникам захотелось втянуть голову в плечи. Они с детских лет впитали в себя этот звук, потому что сами были отличными лучниками.- Тугары!.. – выдохнул Охрим и дернул длинными руками, будто намереваясь схватиться с невидимым противником. - Они, поганые, - глаза у Вятки недобро сузились, забегали по углам бойницы. – Стрелют как на игрищах, будто страху не имут...Он наткнулся взглядом на лук и колчан со стрелами, прислоненные к стене. Вместе с мужиками, которые при его словах мигом отшатнулись от проема и схватились за оружие, он присел за выступ, затем пробежался пальцами по поясу с подвешенным к нему засапожным ножом, и потянул к себе лук. Вторая монгольская стрела впилась в бревно с другой стороны проема, она, как и первая, издала осиное зудение глиняной свистулькой, привязанной к ней. Мужики на корточках выглянули из-за углов недоконченной бойницы. На противоположной стороне реки с успевшим просесть по руслу снегом топтались с десяток всадников на низкорослых мохнатых лошаденках с крупными мордами. До них было саженей сто, а то и больше. Зоркие глаза молодых мужчин рассмотрели длиннополые шубы пришельцев, вывернутые мехом наружу, треухие малахаи из собачьей шерсти и большие их головы с широкими темными лицами и узкими глазами. У каждого воина к седлу был приторочен волосяной аркан, саадак для лука и для кожаного колчана со стрелами, воткнутыми в него наконечниками вверх. На поясах у незваных гостей висели кривые мечи в кожанных ножнах с расширением книзу и охотничьи ножи с загнутыми концами. За спинами всадников в такт движению покачивались копья с длинными древками. - Тугары… морды у них чугунами, что ихние лошадиные, - повторил Охрим с придыханием, в его голосе почудилась боязнь пришельцев.- Помолчь гамо! – обрвал его Вятка, светлые зрачки у него все больше накалялись от злости, они становились темными. Он добавил, уже как бы про себя. – Смалявые нехристи, огаряне… Дальновато до них.
Бранок, поняв, о чем пожалел его дружок, попытался прояснить ситуацию:- Луки у них тугие. Сбеги сказывали, что мунгалы гнут их из турьих рогов, а тетиву натягивают из подколенных жил тех диких быков, - он с сомнением поджал губы. – Наши стрелы вряд ли до смалявых достанут. - А вот мы стрелим, оно и прояснится, - Вятка с каким-то радостным возбуждением взялся насаживать оперенную стрелу на тетиву, тоже сплетенную из жил домашнего скота. Железный наконечник у нее был скошенный, что придавало ему вид маленького скребка для разделки шкур. – Щас, нехристи, мы вас покрестим козельской железой самокованной…Передовой десяток монгольских воинов продолжал крутиться на другом берегу широкой реки, занесенной напитавшимся водой, просевшим снегом, пришельцы были уверены в том, что находятся на безопасном расстоянии от урусутской крепости и стрелы защитников до них не достанут. Они, видимо, успели узнать все об урусутском вооружении и о боевых его качествах. На стенах самой крепости насторожились только дозорные, не покидавшие веж ни днем, ни ночью, они еще не успели осознать опасности, надвинувшейся на маленький городок, поэтому не спешили подавать сигнала бить во все колокола. Между тем монголы, оскалив рты с крупными желтыми зубами, издавали громкие звуки, похожие на смех, они выкрикивали незнакомые слова и потрясали оружием:-Урусут, урусут, гыр-гыр!… Алыб барын, урусут!..Другие воины поднимали лошадей на дыбы и словно заходились в прерывистом кашле:- Кху, кху, монгол!.. Урррагх!Вятка насадил стрелу на тетиву и, натянув лук наполовину, прищурил один глаз, выискивая цель. Он ждал, когда кто-нибудь из врагов повернется к крепости спиной, чтобы постараться вонзить железный наконечник под лопатку. Он знал от сбегов – беженцев от орды, искавших спасения в их городке, что Батыевы воины, в отличие от остальных степных разбойников, прикрывают доспехами только грудь, живот и бока, но спина у них остается прикрытой лишь несколькими лоскутами кожи. Делать так монголов и кипчаков, пришедших с ними, принуждали военачальники для того, чтобы они не убегали от противника. У них считалось со времен Темучина, главного хана, прописавшего для орды в «Ясе» все законы, что тот из воинов, который показал врагу спину, достоин смерти, они поэтому не щадили себя, тем более, другие народы, пошедшие с ними в поход. Вятка это знал и не спешил отпускать тетиву. На охоте у него получалось не промахнуться по дичи даже в лесу, среди стволов и веток, на расстоянии едва ли меньшем, чем сейчас. Лук у него тоже был добрым, он выменял его у заезжего восточного купца на несколько шкурок чернобурых лисиц. Он был собран из двух рогов какого-то степного животного и частенько вызывал завистливые взгляды других ратников, хотя редкостью этот лук среди козличей не считался. Купцы могли исполнить любое желание горожан, был бы спрос на товары и ценные шкурки для обмена. Наконец один из всадников, истоптавших копытами коней девственный снег на другом берегу русской реки, отъехал от своих и будто примерз к месту, подавая рукой сигналы в сторону леса, чернеющего вдали сплошной стеной. Вятка внутренне напрягся, затем плавно приподнял лук, примеряя на глаз траекторию полета стрелы и, натянув так-же плавно тетиву до отдачи, разогнул пальцы. Стрела шумнула оперением и унеслась в заснеженную даль, она угодила точно в спину монгольскому воину, было видно, как откинулся тот назад, доставая затылком до крупа лошади. Другие ордынские всадники подскочили к нему и закружились в бесовской круговерти, не переставая кричать что-то по своему. Они схватили его за плечи и опрокинули на холку лошади, кто-то подергал стрелу из раны и с визгом отвернул коня от раненого - в его руках остался лишь длинный конец стрелы с оперением, но без наконечника.- Ух ты, как угораздило! – радостно вскинулся Вятка. – Надо Калеме-кузнецу наказать, чтобы он срезней с зарубинами наковал поболе, тогда их силком из тела не выдерешь.Его помощники переглянулись, на бородатых лицах отражался испуг одновременно с восторгом от того, что враг оказался не бессмертным, как его расписывали, а тоже уязвимым. Охрим сдвинул со лба меховую шапку и помял бородатый подбородок:- Вятка, а ты не поспешил с самострелом-то? – спросил он с сомнением в голосе. – Индо запамятовал, что сказывал наш воевода?- А что он сказывал? – отозвался стрелок, не отрывая взгляда от вражеских всадников.- Что Батыга не пройдет мимо нашего Козельска без осады, ему надо отомстить за послов числом с десяток, которых порубил наш удельный князь Мстислав Святославич пятнадцать весей назад на Калке-реке. За что сам и поплатился.- Сплясали поганые на наших двенадцати князьях. Накидали на них горбылей и пошли в пляс на кривых ногах, пока они кровушкой не изошли, - напомнил Бранок ратникам о том событии, о котором знали козляне от мала до велика. Он тоже начал сомневаться в поступке Вятки. Добавил. – Заезжие дреговичи сказывали, что тот пир на крови устроил Себядяй, а случилось это у киевского Заруба, что стоит подле брода через Днепр.- Ужель наш князь рубил ордынцев один! – вскинулся Вятка возмущенно. – А если и так, то не они должны нам мстить, а мы пустить тугарам и мунгалам юшку. Мы на них войной не ходили, они пошли на Русь многими ордами.Бранок взбодрился, он тут-же схватился, пока Охрим разгонял сомнения в голове, за рукоятку длинного меча с круглым железным яблоком на конце для противовеса клинку.- Истинное твое слово, - воскликнул он. – Мунгалы в те поры нас не пощадили, а иссекли всех русских ратников как ржаной колос серпом. А наши полки всего-то хотели помочь союзникам-куманам отогнать ордынцев от границ с ихним Диким полем.- Русичей тогда было вместе с половцами в четыре раза поболе чагонизовых орд, и если бы степняки не повернули при виде ордынцев обратно, и не смяли наши полки, то неизвестно, кто бы праздновал ту победу,- встряхнулся и Охрим. - Нам, выходит, тоже пришла пора показать себя в ратном деле, потому как правда на нашей стороне, иначе мунгалы от нас за просто так не отстанут. - Он дотянулся до лука и ловко наложил стрелу на тетиву. – А нук-от и я ручной самострел примеряю, пока нехристи в себя не пришли.Охрим деловито настроил лук, долго шарил взглядом по спинам вертлявых ордынцев, пока не прилип зрачком к одной из них, самой широкой. Но даже такая цель показалась недосягаемой, потому что на таком расстоянии стрела впилась бы в шубу уже на излете. А надо было бить наверняка, чтобы неприятель понял, что здесь встретят его не хлебом с медами и другими подарками, как встречали в иных краях, а летучей стрелой, быстрым копьем и острым мечом. Он чуть приподнял наконечник, служивший ему прицелом, с расчетом на потерю стрелой высоты на второй половине пути и, не отпустил тетиву сразу, а выдавил от себя левой рукой середину гнутого из корневища лука. И только потом разжал пальцы. Это был мунгальский прием, которому старшины учили княжеских дружинников и ратников из молодых козельских мужиков с той поры, как орда пошла на Русь. Каждый сбег из малых и больших городов и весей, разоренных степным воинством, ненасытным как прузи – саранча, стремился выложить соплеменникам все, что успел узнать о силе, военных навыках и привычках узкоглазых врагов, не знавших пощады. Стрела вспорхнула с крученой жилы и унеслась за реку, и тут-же над головами Вятки с Охримом резво хлопнула тетива от лука Бранка, не захотевшего оставаться в стороне. Лук у него был согнут из молодой ольхи, тетиву же он вытянул из подколенной жилы матерого лося, за которым гонялся по лесам несколько дней. Все трое как по команде подались вперед, напрягая зрение. За рекой ордынцы возились со своим товарищем, стараясь положить его поперек седла, они словно забыли об опасности, уже показавшей им свое жало. Наверное, тот воин был начальником, слово которого было законом и в руках которого были их жизни, поэтому они показывали перед ним и друг перед другом свою прыть, но бестолковая возня стоила им новых нериятностей. Ордынец с широкой спиной скособочил вдруг голову и попытался достать стрелу, впившуюся в шею, рукой с висящей на ней плетью, через мгновение под вторым воином упал как подкошенный конь. Остальные мунгалы завизжали и бросились врассыпную, но тут-же опомнились, словно кто-то могущественный одернул их железным словом. Они взялись носиться по берегу, посылая стрелы на полном скаку в то место, откуда атаковал неприятель, не решаясь пересечь реку и за нею глубокий ров, засыпанные снегом. Солнце наконец-то пробило толщу тумана, укрывавшую равнину, отчего невозможно было угадать полет стрел, потому что они сливались с заискрившимся снегом. Ратники едва успели спрятать головы за бревнами заборола, как рой их с красным оперением впорхнул в проем и кучно вошел в заднюю стену. За ним последовала новая атака, еще и еще. - Ладные у нас луки, - довольно ухмыльнулся Вятка под змеиное сипение ордынских стрел. – А и срезни Калема-кузнец наковал хрушкие.- А ни то! – осклабился и Охрим, сомневавшийся до последнего в нужности затеи. – Ихний доспех-то оказался худой, и щиты, что у мунгал сбоку, из ивы плетеные.Бранок лишь молча принялся осматривать свой лук, он был недоволен тем, что его стрела поразила только ордынского коня, лохматого как бродячая козельская собака. Скоро мунгальские наконечники гарпунного вида взялись расщеплять надвое тростниковые древки своих же стрел, впившиеся в бревна раньше, стена, противоположная проему, оказалась густо утыканной ими. Вятка, прильнувший спиной к углу, задумчиво почмокал губами, длинноватое его лицо, обросшее соломенной бородой, мрачнело все больше. - Так-от я глаголю, стрел у нас, знамо дело, прибавилось. Но ежели у маленького отряда мунгал имеется столько хрушких луков, нужно немедля бежать к воеводе и молвить ему, что пора поливать водой соломенные и щеповые крыши наших истоб, и мазать их грязью, - он с силой втянул в себя воздух. - Индо они займутся от огня в один момент, ежели нехристи обмотают древки горящей паклей и станут посылать стрелы так же, как нонче, и от нашего города останутся только тлеющие угли.Охрим, свернувшийся клубком под проемом, сипло прокашлялся: - Вряд ли крыши возьмутся полымем, нонче вся солома на них во льдах, а когда совсем потеплеет, лед-от потечет и промочет ее наскрозь.- А ежели горящая стрела пробьет крышу-то и застрянет под застрехами, тогда как? – подал голос Бранок. И сам же ответил. – Тогда вся хата займется полымем изнутри. Вятка помолчал, прислушиваясь к посвисту стрел вверху и сбоку от головы, потом сказал:- Надо покрыть крыши сырыми досками и грязными шкурами. Нонче этой воды и грязи – не жалей, благо, на дворе самая-та распутица.Помощники не ответили, было видно, что они согласились с его доводами и теперь мысли перекинулись с мирских дел на военные приготовления. Обстрел прекратился так-же неожиданно, как начался, вдали растаяли громкое фырканье и топот копыт мунгальских коней с визгливыми восклицаниями необычных всадников. Вятка хотел было расслабиться, он намеревался обратиться к друзьям с каким-то вопросом, но тут-же снова чутко навострил уши. Услышал вдруг какой-то непрерывный шорох, будто в летнюю пору приближался по крышам истоб и по кронам деревьев крупный дождь. Он все усиливался, нагнетая смутное беспокойство, словно переходил в сплошной ливень с градом, обещающий залить водой округу и побить рыбьи пузыри на окнах. Бранок переглянулся с Охримом, оба снова взялись за луки, между указательным и средним пальцами скользнули длинные тростинки стрел, они замерли нижними концами на тетивах. Вятка сделал рукой упреждающее движение, рывком поднялся на ноги и осторожно выглянул наружу. То, что он увидел, заставило невольно отшатнуться назад. От далекого леса по равнине накатывались к козельской крепости волны воинов в островерхих малахаях и длиннополых шубах с пиками и круглыми кожаными или плетеными из ивы щитами с левой стороны, сидящих на небольших как у мунгальских разведчиков лохматых конях. Первые ряды подошли так близко, что можно было разглядеть кривые сабли на широких пестрых поясах, похожих на восточные крученые кушаки заморских купцов, вместе с кругами волосяных арканов. Еще выделялись чехлы-саадаки для луков с колчанами, полными стрел с черными наконечниками, притороченные позади деревянных седел с высокими луками, отполированными до блеска. Кто-то из воинов был в цветных сапогах, кто-то в огромных плетеных бахилах с белыми урусутскими онучами поверх полосатых портов. Над головами колыхалось белое пятиугольное полотнище знамени, закрепленное на копье с конскими хвостами, свисающими с него, с вышитым на нем шелковыми нитками степным кречетом с вороном в когтях и несколькими широкими лентами. Множество пик, дротиков и сулиц за спинами воинов, сверкающих наконечниками, ритмично качались из стороны в сторону. Всадники и кони поблескивали зубами, словно заранее копили в себе клубки ярости, нужной им при штурме крепости. А может, это чувство было в них от рождения и никогда их не покидало.
Разномастая орда, ведомая невидимыми военачальниками, неспешно придвигалась к городским стенам, уверенная в своей силе и непобедимости. Бранок с Охримом не утерпели и тоже пристроились рядом со старшим, лица их начали вытягиваться а глаза выпучиваться, казалось, что этому действию не будет конца до тех пор, пока подбородки мужиков не упрутся в кадыки. Так оно и случилось, только тогда складки на щеках стали принимать суровые очертания, а мужики на глазах превращаться в мужественных ратников. В этот момент на центральной козельской площади ударили в вечевой колокол, подвешенный к коренной балке звонницы церкви Спаса-на-Яру с голубыми куполами, ему ответил колокольный перезвон церкви Параскевы Пятницы на Завершье. Скоро колокола церквей на Подоле, на Нижнем Лугу, а потом во всей крепости, залились тревожной трелью и отозвались рассерженными басами. Заполошный медный бой заполнил округу, заставив русских людей замереть на месте и осенить себя крестным знамением, а воинов орды осклабиться в довольном оскале. Они были рады нескончаемому гулу, предвещавшему разбой, насилие и грабеж в новом урусутском городе, падущим на колени перед силой и величием, с добром в деревянных сундуках и женщинами с белыми телами.
Вот только запах от женщин, как от всех урусутов, шел не степной, настоянный на зловонии немытых с рождения тел, кожаных седел, сопревших под задницами, с прокисшей одеждой, от кровавой, как у степного курганника еды кочевника, а свежий, как от снега, смешанный с березовым ароматом. Таким запах был оттого, что урусуты через каждые шесть дней ходили в бани, наполненные горячим и душным паром, настолько плотным и обжигающим, что от него можно было умереть прямо в этой бане с камнями, раскаленными докрасна, которые они поливали ледяной водой. Они говорили, что пар выгоняет болезни, убивает насекомых и костей будто бы не ломит, и что от него прибавляется здоровье. Но все получалось наоборот, пар вышибал из воинов орды дух, обжигал внутренности и выворачивал кости из суставов. Эта урусутская баня противоречила одному из главных законов степи, который гласил: если омоешь тело в воде, то смоешь с себя свое счастье. От незнакомого запаха у степняков кружилась голова и хотелось побыстрее разбавить его запахом крови беспомощной жертвы. Для этого имелось все, начиная от сабель и ножей, кончая крючьями на концах веревочных лестниц и волосяных арканов, которыми удобно было хвататься за деревянные зубцы крепостных стен, за дубовые части осадных машин, чтобы подтащить их к воротам, а заодно, когда нукеры проникали на городские улицы, протыкать кожу на животах защитников и цеплять их за ребра.За спинами козельских аргунов-плотников послышалось сплошное вжиканье, это по взбегам спешили на навершие стены ратники и дружинники, кто в сапогах, кто в лаптях, перебрасывая луки из-за спины в левую руку, нашаривая правой рукой стрелы в сумицах, плетеных из лыка. Вятка бросил невольный взгляд по направлению к проездной башне, перед которой всегда находился неширокий подъемный мост через Жиздру. Его не убирали даже зимой, превращая в продолжение дороги, с которой можно было свернуть на Серёнск, маленький городок, своего рода кладовую крепости со скринами и порубями, до верху забитыми припасами и зерном в рогожах. По этому мосту посадские возили горожанам продукты своего производства, включая, кроме овощей, фруктов, мяса и зерна, шерстяные домотканые изделия, а так-же глиняную посуду, плетеные корзины и другие поделки из дерева и железа. Вторая воротная башня находилась на другом конце города, ее ворота открывались на южную напольную сторону, впуская поезда с заграничными товарами и защищая жителей крепкими дубовыми плахами от степняков, частых «гостей» в этих местах. Ту башню козельский воевода давно приказал укрепить новыми городнями, углубить перед ней ров и нарастить старый вал землей из этого рва. Кроме всего, сам вал был покрыт глиной, выходящей в этих местах на поверхность, ее обожгли кострами, разведенными на дне рва, отчего она стала гладкой и заблестела будто глазурью. Вдобавок, когда нагрянули морозы, глину полили водой, что превратило вал в ледяное неприступное препятствие для пеших и конных врагов. Таким же образом обустроили вал с северо-востока городка и с юго-запада. Кроме всего был спешно прорыт канал между Жиздрой и притоком Другусной с плотиной в устье последней, чтобы в случае осады ее можно было разобрать и пустить воду в ров, потопив в нем осаждающих. Сам городок Козельск, центр удельного княжества, был, помимо рукотворных сооружений, окружен четырьмя реками: Жиздрой, Другусной, Клютомой и Березовкой, он представлял неприступную крепость, защищенную с трех сторон самой природой. Без защиты оставалась лишь южная сторона, напольная, которую горожане постарались укрепить со всем усердием. Но с северной стороны ворогов никто не ждал, стена тут была неприступна из-за широкой реки перед ней, высокого и отвесного левого берега, на котором высились крепостные стены, и заболоченной низины с заливными лугами с правого берега, старицы и озерки на которых промерзали до дна лишь в зимнюю стужу. Козличи редко привечали с этой стороны стрелой незваных гостей, там находились сплошь города русичей, раздираемые внутренними распрями. Но в этот раз Батыга пришел не из южных бескрайних степей, а с севера, от Новгорода, который не решился брать из-за того, что любимая шаманка Керинкей-Задан, одетая в рваную шубу, с грязным бубном в заскорузлых руках с крючковатыми ногтями, увешанная с ног до темени птичьими головами, костями мелких животных с их черепами и множеством лент, утратившим цвета из-за грязи, покрывавшей толстым слоем и саму колдунью, утонула в болотах, не успев поведать джихангиру, что сказали желтые степные духи онгоны, приносящие ей вести с семидесяти сторон света. А всего тех сторон насчитывалось семьдесят семь. Вятка пошарил глазами вокруг главной башни и сердце зачастило ударами, ему показалось, что бревна, из которых был собран мост, не успели убрать. Хотя об эту пору он был бесполезным что для осаждающих, что для осажденных, была все же надежда, что осада продлится долго и Жиздра успеет освободиться от льда, став для степных орд непреодолимым препятствием. Но потом он шумно перевел дыхание, вспомнив, что переправу разобрали еще седмицу назад, а на снегу, укрывающем реку, чернеют следы от нее и полозьев дровен с пожитками посадских, решивших переждать смуту за городскими стенами. Теперь к этому месту бежало десятка два мужиков, женщин и детей, не успевших по каким-то причинам укрыться в крепости раньше, несмотря на то, что козельский воевода давал распоряжение: сжечь дотла весь посад на случай прихода орды в их места, для лучшего обзора дружинниками поля боя и для того, чтобы мунгалы не смогли укрываться в избах и отдыхать в них. Посад успели сжечь, но видно не все выгорело дотла, если остались люди, которые спешили сейчас к воротам. Да кто бы открыл их несчастным, когда враг одним копытом уже утвердился под стенами, разве что ратники сбросят вниз пеньковые веревки и подтянут людей наверх.
Но и этому не суждено было сбыться. Не успели посадские перебежать по снегу Жиздру, как от ордынских полчищ отделился отряд нукеров. Они сноровисто вскинули луки и расстреляли, не сбавляя бега коней, беженцев от мала до велика. Крепостная стена, успевшая принять в вежи, на прясла и в заборола дружинников с ратниками, ахнула от невиданного изуверства, на ордынцев посыпалась туча стрел и вертких сулиц. Загудели в полете болты, похожие на толстые копья, пущенные из арбалетов, привезенных ванзейскими купцами в обмен на козельские товары. Но лишь единицы из всего оружия смогли зацепить мунгалов наконечниками, не нанеся большого вреда. И все-же в плотных рядах началось волнение, когда один из ордынцев, проткнутый болтом насквозь, вдруг вырвался на коне вперед и принялся носиться вдоль рядов войска, мотаясь в седле из стороны в сторону тряпичным пугалом. Кто-то из мунгал попытался схватить коня под уздцы, кто-то рванул на себя болт за древко, но это делу не помогло. Видимо, не только всадник, но и конь был поражен стрелой из лука в больное место, не давая возможности справиться с охватившей его паникой. Русские ратники, глядевшие из-за углов заборол, видели, как ордынец в лисьем малахае, одетый в кожаную бронь с металлическими бляхами, нашитыми на нее, резко взмахнул рукой и сразу несколько стрел впились в шею и в глаза животного, заставив его упасть на колени, а потом повалиться на бок. На всадника и на коня набросили арканы и уволокли в глубь войска. Тот-же ордынец выхватил саблю и выбросил руку вперед, из-за его спины сорвался десяток воинов, натягивая на скаку луки. Они кинулись с едва приметного берега на речной простор и сразу провалились в рыхлый снег по лошадиные шеи. Кони завизжали и забили копытами, пытаясь выбраться из плена, но попытка ни к чему не привела, а только затянула всадников в снег еще глубже. Видимо вода, скопившаяся под ним, успела пролизать слой льда, укрывавший реку, копыта скакунов скользили по нему, не в силах найти твердую опору.- Добрая примета, - воскликнул кто-то из дружинников под радостное галдение мужиков. – Мунгалы обломают лошадиные зубы об стены нашей крепости.- А ни то! – дружно поддержали его. - Слава Перуну, и Велесу слава… - И богу Яриле слава, что размягчил под погаными снежную твердь. - А мы тожеть не замаемся, на то мы тут приставлены…Между тем ордынцы, попавшие в снежный плен на Жиздре, выбрались на берег с помощью волосяных арканов соплеменников и попытались снова занять места в плотных рядах. Но сделать этого им не удалось, навстречу выехали нукеры в добротных шубах и в островерхих меховых колпаках с отворотами, они окружили незадачливых зачинщиков атаки, разоружили их, а командиру смахнули саблей голову на виду у всех. Потом провинившихся под одобрительный гул войска и хриплый рев рожков прогнали между рядами воинов, и они растворились в их среде.- Вота они как своих-то! – ахнул кто-то из защитников. – Чего же от поганых ждать нам?- А нечего ждать от них пощады. Вятка с мужиками показали, как надо с ними обходиться, - громко откликнулся его сосед. – И я мыслю, что войну с Батыгой надо вести не на живот, а на судьбину.Вятка отвернулся от проема в забороле и поставил лук нижним концом на деревянный пол, он понял, что после случая с мунгалами, попавшими в снежный плен, ждать атаки на крепостные стены пока не придется. Затем повернулся к ратникам:- Мунгальские старшины поступили правильно, - сказал он так, чтобы его услышали стоящие на стене. – Ежели б за тем десятком бросились остальные десятки и сотни, то сколько воев погибло бы и в мокрых снегах, и от наших стрел.На прясле на некоторое время установилась тишина, защитники понимали, что Вятка сказал правильно, но им было жалко, что картины с неприятельской атакой не произошло. Они бы тогда постарались помочь ворогам уменьшить их же численность. - Если бы они послов заслали заместо десятка воев со стрелами, начавших изгаляться перед нами, тогда воевода затеял бы с ними толковище, - раздумчиво заметил ратник из посадских в самодельном тегиляе, панцире, подбитом пенькой. Он покосился на странное воинство, заполонившее равнину до кромки леса. – У мунгал как, пока по ним не стрелишь, покалякать о животах еще можно, а как стрела с тетивы спорхнула, хоть до них не долетела, а глуздырем уткнулась под копыта коней, а еще не дай Бог кого задела, тогда руби домовины.- Это еще поглядеть надоть, - расправил крутые плечи Темрюк, княжий дружинник в колонтаре – кольчужном доспехе без рукавов и в шеломе с шишаком и с бармицей сзади –железной сеткой из мелких колец. Широкое его лицо прикрывала личина, повторяющая каждую складку, на ногах были бутурлыки из металлических тонких пластин. Он повернулся к ратнику, говорившему об обычаях орды. – Вота оповести нас, Прокуда, за сколько ден смалявые нехристи овладели вашей Рязанью. А там ратей под десницей князя Романа Ингваревича и воеводы Еремея Глебовича были тьмы. Да рязанцы позвали еще половцев. - За шесть ден, Темрюк, - отозвался тот, которого окликнули по имени Прокуда, он был в байдане – кольчуге из плоско раскованных колец, с прямым мечом в правой руке и с кистенем в левой. – Тако же и Владимир, стольный град, продержался несколько ден, Георгий Всеволодович, Великий князь Руси, оставил его на сыновей, Всеволода и Мстислава, решив дать бой на реке Сити под Красным Холмом. Зряшно он поступил, и детей сгубил, и сам с войском, которое успел собрать, погиб бесславно. Чернобородый воин из сбегов в бахтерце без рукавов и с железными пластинами на груди процедил сквозь зубы:- Зато эти мунгалы, что стоят под козельской стеной, за своего царевича Кюлькана, молодшего сына Чагониза, убитого под Коломной, положили в могилу с ним сорок русских девушек вместе с конем в золотой сбруе и хашарами – пленными без счета. Среди них были мои брат и сестра, - одна его узловатая рука нервно теребила костяную рукоятку засапожного ножа в ножнах, засунутых за кожаный пояс. А шуйца, левая рука, опиралась на огромный ослоп – дубину, обитую железом, с острыми шипами вокруг утолщения внизу. – Они оставили от Коломны одни обугленные головешки.Дружинники окидывали гневными взглядами ордынскую тьму, покрывшую черным пологом равнину за правым берегом Жиздры, на скулах ходуном ходили тугие желваки. Было видно, что косоглазым воинам, грудившимся тесными рядами в лучах полуденного солнца, не привыкать устраивать кровавые пиры. Так же можно было понять по неподвижным выражениям на широких лицах с раскосыми глазами, что свою жизнь они ценили тоже не высоко.- Якуна, не один ты страдалец, мы тоже пришли сюда не меды пить, а для мести, - мягко сказал чернобородому воину седой, еще крепкий, старик в справной сброе и с секирой на плече. На поясе у него висел длинный прямой меч в кожаных ножнах, обложенных медными пластинами. – Коломна была не первой и не последней, за ней пали Суздаль, Переяславль, Юрьев, Кашин, Скнятин, Бежецк, Псков, Судиславль – все тут есть остатками своих граждан. Кто один пришел, а кто с семьей добрался околесицей по темным лесам. Позади ратников объявился Калема-кузнец, поднявшись по взбегам на прясло, перевел дыхание. Он слышал, что сказал старик, вгляделся, моргая сощуренными глазами, в черное болото из малахаев и остроконечных азиатских шапок, и скрипнул крепкими зубами:- Мунгалы на такое горазды, они только за один месяц опустошили четырнадцать русских городов – Полоцк, Ярославль, Кострому, Галич, Бело-Озеро… Там даже кошек с собаками не осталось, видать, кипчаки сожрали, что за ними увязались. Сказывали, мунгалы тоже ничем не брезгуют, они даже питаются кровью загонных коней, которых ведут за собой на чембурах – третьих поводах. Когда им жрать нечего, надрезают яремную вену и пьют из нее кровь, - он сплюнул в сторону. – Один Торжок продержался две седмицы… И здесь Батыге придется вкусить железа досыта, я успел наделать с помощниками довольно заготовок и для стрел, и для сулиц, и для ганзейских арбалетов-самострелов.- Здравица тебе, Калема-кузнец, - разом заговорили защитники крепости, стоявщие возле заборола, в котором находились Вятка с ратниками, принявшими бой первыми. – Пусть не устанут твои десница с шуйцей ковать мечи и ножи, и пусть у тебя не кончается железо.Между тем, ордынцы за крепостной стеной продолжали жить своей жизнью. На невысоком холме слева ближе к западной стене, объявилась свита из мунгалов в добротных шубах и круглых шапках, обшитых собольими шкурами, из нее выехал на длинноногом жеребце всадник в медвежьей шубе и в круглом блестящем шлеме с шишаком и белым пером цапли над ним, застыл истуканом на верху. Подле стремени вертелось какое-то существо, похожее на побитую собаку, наряженную в лохмотьях от восточных одежд. Оно то било палкой в круглый бубен, то крутилось юлой на месте, будто рассеивая что-то вокруг себя, а то вдруг падало на спину и дрыгало ногами, взбивая мокрый снег маленькими горками. Наконец странное существо надолго приникло к зеленому сапогу важного мунгальского сановника, который даже не шелохнулся, а лишь чуть наклонил голову вниз. Выслушав шамана, знатный всадник вздернул подбородок и поднял вверх руку с плетью, существо крутнулось вочком еще раз, и испарилось между ногами коней свиты. От холма донесся ритмичный барабанный бой, захрипел рожок, заревели натужно длинные трубы. Трубачи находились за спиной господина, ближе к подножию холма. Защитники крепости увидели, как подобралось огромное войско, разделившись на десятки и сотни во главе с начальниками. Часть ордынцев, стоявших позади, повернула коней и стала быстро удаляться туда, откуда пришла, оставшаяся меньшая часть разделилась на несколько отрядов по пять всадников в ряд и тоже повернула назад, уходя от стен городка. Нехристи оставляли после себя загаженный снег и тяжелый дух, приносимый на стены крепости порывами весеннего ветра.- Уходят, смалявые огаряне? – Охрим выпучил глаза и уставился на Вятку. Тот не выпускал из рук тетиву лука со стрелой, приставленной к ней. Бранок тоже повернулся к старшему десятка ратников, собравшихся за их спинами, но промолчал. Охрим добавил. – А может, они решили нас выманить, так этот прием нам известный.Вятка обвел потяжелевшим взглядом подчиненных и приказал незнакомым хриплым голосом:- К бою, козличи, кончилась наша мирная трапеза, - он дернул правым плечом. - Теперь нам предстоит питаться кровавой пищей до тех пор, пока десница будет держать меч. Ратники поначалу застыли на месте, не понимая, отчего старший отдал такой приказ, когда вороги собрались уходить от городка. Потом как по команде зашевелились, занимая каждый свое место, заранее указанное им на стене. - Стрелы сберегать, зазря их в мунгалов не пускать, - Вятка подхватил с другими ратниками плаху, лежащую под ногами, и ловко вогнал в гнездо. Смахнул за спину прядь длинных волос, выбившихся из-под подшлемника с длинными ушами. Шлем, как и броню, он оставил дома, как и двое помощников. – До леса нам теперь не добраться, и в броню облачиться не успели…- Вятка, вот твоя броня, - звонко крикнула девушка в фофудье – теплой одежде и в цветастом платке, из-под которого на спину сбегала соломенная коса с косником – треугольным украшением на конце ленты, вплетенной в нее. В руках она держала кожаный доспех, покрытый металлическими пластинами.- Вота, Агафьюшка! – завидев сестру, оторопел ратник от неожиданности. – Откуда ты взялась?- А как только ударили в набат-то, так мы все побежали сюда, - объяснила Агафья, отдавая бронь брату. Вятка оглянулся вокруг и только теперь увидел, что по полатям – проходу с внутренней стороны крепостной стены – бегают девки и бабы с недорослями и стариками, каждый из добровольных помощников был не с пустыми руками. Скоро на пряслах выросли горки из камней и бревен, а возле лучников появились берестяные туески, плотно забитые стрелами с калеными наконечниками, припасенными по приказу того же воеводы задолго до прихода орды в эти места. Туески и мелкие камни подносили женщины с молодыми девками, прибежавшие под стены с первыми тревожными звуками козельских колоколов, они же разожгли костры под большими котлами с черной смолой, называемой варом, и готовились разлить кипящее варево по глиняным горшкам с широкими горлами, обмотанным тряпками. Отроки от двенадцати до шестнадцати лет скакали по взбегам, помогая мамкам, отцам и братьям кто чем мог. Крепостная стена вокруг городка на всем протяжении пришла в движение, и не было на ней ни одного праздного человека. Священники в фелонях – церковной одежде до пят, в камилавках – высоких фиолетовых бархатных головных уборах, а монашествующие в клобуках с тремя черными лентами, ниспадающими на спину, в куколях, остроконечных черных колпаках с нашитыми на них спереди белыми крестами, не уставали махать кадилами, благославляя козличей на ратный подвиг. Некоторые, засучив рукава фелоней, хватались за концы тяжелых бревен и волокли их вместе с ратниками на прясла, поближе к бойницам. Город пришел в движение от Завершья до Подола с Щитной, Мечной и Копейной улицами, до Нижнего Луга с волглыми соломенными крышами на истобах, топящихся по черному, до сбегов из других мест, живших кто в землянках, кто в шалашах. Их было мало - сотни две женщин, детей и стариков, среди которых насчиталось бы несколько десятков мужиков – почти всего населения, оставшегося от разоренных ордынцами русских весей, но все они пришли под стены крепости, помогая защитникам кто чем. Это обстоятельство придавало силы дружинникам с ратниками, несмотря на то, что никто не слыхал еще голоса воеводы, не получил напутствия матери козельского князя Василия Титыча, двенадцатилетнего правопреемника на княжество от Ольговичей, ведущих начало рода от Рюриковичей. Род этих князей происходил не из ярлов из северной варяжской страны Халогаллан, хотя многие славяне считали их таковыми, а из такого же славянского племени, жившего ближе к границам с варягами, что послужило быстрому их внедрению в привычную среду. Не было и самого веча на главной площади, где разрешались городские вопросы – так быстро все случилось. А на равнине, раскинувшейся за правым берегом Жиздры, окаймленной на горизонте черной полосой леса, разворачивались события, не виданные до сей поры ни одним козлянином. Несколько больших отрядов мунгалов по пять человек в ряд продолжали движение по направлению к лесу, они выдерживали между собой равное расстояние, не приближаясь и не удаляясь друг от друга. Кони перебирали мохнатыми короткими ногами, неся на спинах всадников с такими же короткими и кривыми ногами, воткнутыми носками обувки в стремена, свисавшие чуть ниже середины круглых боков этих лошадок, в большинстве рыжих по масти. Всадники, одетые в длинные шубы, в лохматых малахаях с наушниками, с кучей оружия, навешанного на них со всех сторон, казались по сравнению с конями великанами, оседлавшими маленьких животных. Но так только казалось, потому что не было на свете скотины, выносливее монгольской лошади, даже ослы с ишаками не могли сравниться с ними ни в чем – ни в силе, ни в выносливости, ни в скорости. Эта деталь, необъясниимая на первый взгляд, была одной из разгадок непобедимости монгольского войска, заставившего работать на орду со столицей Каракорум половину подлунного мира. Монголы с другими примкнувшими к ним кочевыми племенами, жили в каменном веке, не имея ничего и не умея тоже ничего, хотя окружены были нациями, цивилизованными по тем временам – с востока китайцами, корейцами, уйгурами-писарями при средневековых дальневосточных дворах, с юга граничили с Тибетом, через него с Индией, с юго-запада со среднеазиатскими халифатами, имевшими письменность с государственностью. Это недоразумение указывало на неоспоримый факт, что человеческий мир имеет общие корни с миром животным, среди которого были свои тигры, львы, трутни с одной стороны, а так-же лошади и коровы с пчелами с другой. Среди людей так-же были воинственные племена и нации нахлебников, не желавшие жить мирно и работать на свое и общее благо, стремящиеся жить за счет других, а так-же народы, толкающие мир разумом и трудом к цивилизации. Пчелок с дойными коровами было больше, нежели пантер и оводов, они были по большому счету беззубыми, чем пользовались слепни и другие кровопийцы из зверей на четырех ногах. Вот почему империя чингизидов, рассадник зла и насилия в течении нескольких веков, раскинулась на востоке от Корейского полуострова с Тихим океаном, омывающим его берега, до южного Русского моря с множеством кочевых народов вокруг него. И курултай во главе с Угедэем, каганом всех монгол, решил расширить границы империи не только на севере, но дойти на западе до последнего моря, за которым не будет уже никого из племени людей, чтобы поработить человечество полностью и доить его веками, утопая в роскоши, добытой кровавыми походами. Такой наказ дал Высший совет монгольской Орды Батыю, внуку Потрясателя Вселенной, назначив его джихангиром – начальником войска, собранного из степных, равнинных, горных и приморских с озерными народов, подмятых великим ханом, имя которого после его смерти нельзя было произносить вслух. Под власть Батыя попали и одиннадцать царевичей-чингизидов, ненавидевших его, мечтающих каждый стать великим каганом Орды. Но никто из царевичей, как и Батый, не подозревали, что они находятся под пристальным вниманием непобедимого полководца Субудая и, если посмотреть со стороны, могло показаться, что под заботливой как бы его опекой. Славное звание – багатур – дал ему Потрясатель Вселенной. Это было тоже тайным решением курултая, о котором знали немногие, желавшего таким образом убить сразу двух зайцев - не дать царевичам передраться, и выявить среди них единственного, достойного титула кагана всех монгол. Так было прописано в законах «Ясы», составленной Священным Воителем и записанной им с помощью китайских мудрецов на китайской же бумаге, «Ясе», предугадывающей падение преемников в роскошь и разврат, и тем самым частично отрицающей наследственность. Так-же, как никто из высокородных не догадывался, как ненавидит их на самом деле великий полководец с рукой, высохшей как больная лапа у побитой собаки, с одним глазом и с болезнями, разъедающими его. Как хочет он вытолкнуть наверх двоих сыновей, старшего Урянхая и младшего Кадана, чтобы каганом стал кто-то из них, а не зажравшиеся и развязные потомки его лучшего друга и повелителя всех монгол на века, которого он боготворил, Великого хана бескрайней степи и завоеванных им народов. Чего стоил хан Бури, незаконнорожденный от кипчакской женщины сын Мутугена, внук Чагатая, правнук Чингисхана, он день наливался хмельными напитками хорзой или орзой, сброженными из кумыса, потом всю ночь менял наложниц. И так продолжалось изо дня в день. Его отец, хан Мутуген, соединился с женой своего раба, а когда она понесла, монголы отлучили ее от мужа и оберегали до тех пор, пока она не разрешилась мальчиком, которого назвали Бури. После чего женщину вернули мужу. Не зря говорили, что в его жилах течет дикая кровь. Бури был хорошим военачальником, но ему было бесполезно доказывать, что с женщинами нужно быть осторожным, потому что они обладают ключами от войны и мира. И что Великий Воитель, божественный прадед, был изранен кинжалом, оказавшимся в руках дочери кипчакского правителя, одной из наложниц, что ускорило его смерть. Чингизидам было наплевать друг на друга, тем более, на окружающих, стоящих ниже рангами, которых они не считали за людей. И недалекая эта заносчивость принесла, в конце концов, свои плоды.Отряды дошли скорым шагом почти до черного массива леса, казалось, что они скроются в нем, чтобы не возвращаться больше назад. И вдруг вся масса всадников, как по команде незримого повелителя, повернула назад, ускоряя бег, наращивая из глубин дикий вой и пронзительные крики, переходящие в единый клич монгол: - Кху! Кху!.. Урррагх, монгол!..Только теперь козличи осознали; что мунгалам, пришедшим воевать их, нельзя верить не только на слово, но и на действие. Не зря сбеги не уставали повторять, что ордынцы похожи повадками на леших и водяных, завлекающих людей в тенета, откуда возврата не было. Ратники приготовились к отражению атаки, наложив стрелы на тетивы и положив большие камни с бревнами на края проемов и плах в бойницах. Они с нарастающим волнением смотрели, как мчатся по заснеженной равнине отряды степных воинов, похожие на толстых змей, издающих вой, визг и другие звуки, смахивающие на поросячьи, когда тех тащат из клети на разделку. Первые пятерки всадников доскакали почти до реки, казалось, ордынцы решили сходу проскочить по рыхлому снегу, укрывшему речную ширь, до другого берега, чтобы потом подняться так же стремительно на вал перед стеной. - Неужто они решатся на такое, и тот десяток мунгал их ничему не вразумил? – затаил дыхание Охрим, стоящий плечом к плечу с Вяткой и Бранком.- Какой десяток!? – отрешенно откликнулся Вятка, не отрывая взгляда от передовых рядов степных воинов, летящих, казалось, по воздуху. И встряхнулся, вспомнив десятского мунгальского войска и его отрубленную голову. – Не ведаю, что они могут сотворить, но теперь знаю, что ордынцы способны на все.Ратник поправил сброю, принесенную сестрой, затянув ремни на ней покрепче, взвесил в деснице топор, как бы примеряясь к топорищу, и снова со вниманием посмотрел на равнину за Жиздрой. И вдруг увидел то, о чем много раз слышал, но не придавал значения, и от которого едва не лишился теперь жизни. Первые отряды ордынских воинов, состоявшие из двух или трех сотен всадников, круто повернули коней, не доскакав до реки пяток сажен, направив их бег вдоль кромки берега. Мунгалы развернулись боком в высоких седлах, подняли луки и выпустили тучи стрел по направлению к крепостной стене, не замедляя бега скакунов, помчались обратно, уступая место новым рядам лучников с готовыми сорваться с тетив стрелами. Вятка с помощниками едва успел укрыться за бревнами заборола, как по стенам, по навесу, законопатили каленые наконечники, стремящиеся найти лазейку или щель, чтобы протиснуться в нее и поразить защитников смертоносным укусом. Козличи знали, что многие мунгальские стрелы были отравленными, смоченными в змеином яде, и если наконечник оставлял на теле лишь царапину, это уже не спасало человека от смерти. Кто-то вскрикнул на полатях, кто-то громко охнул внизу под стеной, где стояли котлы для разогрева смолы, кого-то злая стрела поразила на улице, прилегающей к внутренней стороне крепости. Это были не первые жертвы козличей от татаро-монгол, пришедших незванными к мирному торговому городку, стоящему на границе с Диким полем и на перекрестке дорог, бегущих через него во все стороны. Первыми пали посадские, которых ордынцы постреляли из луков походя. Но волна ярости защитников города против ворога возросла в этот момент во много раз, каждый из горожан решил для себя, что будет драться, защищая дом и родных, не на живот, а на судьбину. И тот факт, что городское вече не успело состояться из-за спешности событий, развернувшихся под стенами, уже не играл роли.Вятка сбросил оцепенение и приник к смотровой щели в дубовой плахе, которую он с помощниками сумел установить. Бранко с Охримом и другими ратниками жались по стенам заборола и по углам, укрывая головы щитами, принесенными родственниками. Вся противоположная стена, как и бревна других укрытий, были утыканы неприятельскими стрелами с разноцветным, черным по большей части, оперением. А они все сыпались и сыпались, словно прорвало хляби небесные и на защитников нескончаемым потоком обрушился железный град. Откуда-то снизу снова донесся женский вскрик, не успел он истаять, как повторился опять, теперь уже мужской, на прясле возле глухой вежи. Видимо, кто-то из княжьих отроков, испугавшись смертельного дождя, надумал поискать убежища получше, да не рассчитал с отходом. Вятка крепко сжал кулаки, раньше бы бросился на помощь, теперь же только скрипнул зубами и вжался лбом в сырое бревно с прорезью между ним и другим сверху. Снова тело, как в первый раз, когда увидел надвигавшихся по равнине мунгал, взялся сковывать неприятный холодок оцепенения. Он встряхнул плечами, стянутыми ремнями от сброи, и попытался задавить страх, возникший в глубине груди. Отряды ордынцев успели образовать на равнине несколько огромных колец на равном расстоянии друг от друга, которые соприкасались одной стороной с берегом Жиздры и равномерно крутились в разных направлениях. Сверху стены было видно, как лучники, приближаясь к береговой кромке, поддергивали правый рукав шубы, заголяя руку до локтя, затем натягивали тетиву со стрелой, зажатых между указательным и средним пальцами правой руки, резким выталкиванием дуги левой ладонью от себя. После чего они отпускали тетиву и стрела летела по кривой, одинаковой почти у всех, в сторону крепости. Воины сразу отъезжали от берега, заворачивая коней на новый круг, и где-то на середине вытаскивали новые стрелы из колчанов, торчавшие из них черными наконечниками, будто кузнечные заготовки в ведре с водой. Тучи их непрерывным потоком стремились через реку, закрывая солнце темной пеленой, казалось, что дьявольскому круговороту не будет конца. Так оно и было на самом деле, не только потому, что в колчан ордынского воина влезало не менее тридцати-сорока стрел, а всех воинов невозможно было сосчитать, но и потому, что от леса готовилась оторваться новая лавина степняков на отдохнувших конях, сытых, жадных до человеческой крови и чужого добра.

Глава вторая.

Татаро-монгольское войско который день находилось в пути в родные степи, нигде не задерживаясь надолго. Редкие урусутские города и поселения, еще не разоренные, не оказывали того яростного сопротивления, которое было вначале, их жители или разбегались по лесам, или отдавали свои жизни на милость победителя, покорно сгибая перед ним спины. Большая часть Руси была покорена за один поход, и орда торопилась покинуть ее земли до весеннего разлива рек и озер, она двигалась по лесным дорогам даже по ночам в свете факелов в руках факелоносцев, смоченных жиром животных, а иногда человеческим жиром, вытопленным из трупов погибших хашаров, держа путь на юго-восток. Там раскинулись бескрайние степи, где было светло даже ночью и где можно было сосчитать каждую звездочку в Повозке Вечности. А здесь небо часто затмевалось низкими тучами, если же их разгонял ветер, звезды казались маленькими и колючими, похожими на крохотные осколки льда, прокалывающими кожу насквозь. Бату-хан мерно покачивался в седле, уставившись в одну точку, это состояние стало для него привычным. Он отдал приказ о повороте всех отрядов назад сразу после того, как в болоте утонула Керинкей-задан, любимая его шаманка, несмотря на то, что до богатого Новгорода, к которому приближались Селигерским путем все три крыла войска, оставалось сто верст. Саин-хан перед тем, как подойти к купеческой вотчине, торгующей товарами со многими странами, и обложить ее со всех сторон по схеме, отработанной на других народах, призвал к себе старую эту колдунью. Она залезла на сухое дерево, чтобы камлания имели больший успех, но толстый сук надломился и она упала вместе с ним в болото, пробив скрюченным телом корку льда на его поверхности. Субудай бросился ее спасать, но его саврасый жеребец угодил в полынью, заполненную вязкой грязью, Непобедимого начало засасывать, как и шаманку, успевшую лишь спеть прощальную песню визгом, похожим на свинячий.
- Тащите коня! - крикнул Субудай тургаудам на берегу, барахтаясь в болотном омуте, затянувшем его уже по горло – Спасите моего коня!..
Несколько волосяных арканов обвились вокруг шеи могучей лошади, несколько крепких нукеров попятили своих коней назад, пытаясь выдернуть из смертельной ловушки любимца главного стратега войска. Но все их потуги оказались тщетными, голова жеребца с тонкими ноздрями, вывороченными от страха, дико всхрапнула и скрылась в черном аду, смачно всхлипнув напоследок. Верещание колдуньи, напротив, оборвалось внезапно, она камнем ушла на дно. Но Субудай-багатура его верные тургауды сумели вытащить на твердый берег, он попытался встать на ноги, весь в ошметьях вонючей грязи, и снова завалился на спину:
- Мой конь.., дорогой мой друг, - цедил он сквозь бледные губы, за которыми виднелись сцепленные десны с парой желтых клыков. – Где я найду теперь такого умного и верного товарища…
После этого случая Бату-хан повернул все войско в родные степи, не сомневаясь в правильности выбранного им решения. Так повелел бог войны Сульдэ, ему помогли в этом лусуты, духи воды, и мангусы – демоны, забравшие эту старую Керинкей-задан, давно ставшую шулмой-ведьмой, в свои чертоги, невидимые для простых смертных. Были еще две причины, по которым джихангир решил не испытывать судьбу, но он не торопился раскрывать их дажеСубудай-багатуру, своему учителю, ни на мгновение не терявшему его из поля зрения. Не говорил саин-хан ничего и факиху Хаджи Рахиму, кипчакскому летописцу, качавшемуся в седле позади его свиты, увековечивавшему в книгах каждый шаг монголо-татарского войска в чужеземных странах. Всему было свое время и наступал свой черед. Татаро-монгольское войско, соединившееся было воедино перед очередным броском на богатый урусутский город, вновь разбилось на несколько самостоятельных крыльев, одно из которых по правую руку повел, как в начале похода, Шейбани со своими братьями, он был, как и джихангир, сын Джучи-хана, убитого отравленной стрелой, и внук Потрясателя Вселенной. Там у каждого царевича под их властью находилось по тумену. Второе крыло, бывшее по левую руку, повел Гуюк-хан, заносчивый этот выскочка, сын Угедэя, кагана всех монгол, сидевшего на престоле в Каракоруме, под его командованием был еще и темник Бурундай, успевший прославить себя скромными победами и суматошными действиями на поле боя. Среднее крыло, состоявшее из нескольких туменов по десять тысяч воинов каждый, возглавлял Бату-хан. Субудай-багатур с туменом тургаудов-бешеных на белых конях, из которых он готовил начальников отрядов, был везде. Кроме того, старый полководец владел вместе с джихангиром тайной, не доступной царевичам, она заключалась в том, что существовало еще четвертое крыло численностью в полтора тумена, или пятнадцать тысяч воинов, о котором все знали как о запасном полке, но которое было предназачено для исполнения иной задачи.
Джихангир давно ушел в свои мысли, он не глядел на лесную дорогу, вилявшую среди древесных стволов, не видел квадратных спин тургаудов впереди него, зато чутко прислушивался к неровной поступи коня, спотыкавшегося под ним о навалы бурелома, или приседавшего на ногах, разъезжавшихся по снегу, успевшему пропитаться водой. И хотя до настоящей весны было еще недели две, а по утрам крепкий морозец сковывал оттаявший за день снежный наст, наращивая на нем острые ледяные гребни, женское ее дыхание уже сдувало с бледных лиц монгольских воинов остатки суровой зимы, возвращая им природную степную их смуглость. Саин-хан качался в седле с деревянными высокими спинками, позволявшем ему поворачиваться в любую сторону без особых помех, покрытом арабской попоной, похожей на небольшой плотный ковер с узорчатым золотым рисунком и отороченный по краям шелковой бахромой. Вокруг высились непроходимые леса с единственной дорогой через них, пробитой неизвестно кем, сбоку которой прятались под толстым слоем снега бездонные не замерзающие болота. Под ним шел вороной конь с белыми чулками до коленных чашек и с такой же звездой посреди лба. Он не менял масть коней с тех пор, как стал по воле курултая во главе с каганом Угедэем, верховным правителем монгольской империи, джихангиром всего монголо-татарского войска с примкнувшим к нему неисчислимым количеством кипчаков. Кипчаки населяли земли, завоеванные еще Священным Воителем, составляя основную массу войска и неся на себе в походе главные нагрузки, они представляли собой кочевых киргизов, казахов, таджиков с древними персами и хорезмийцев с каракалпаками и самаркандцами, а еще абескунцев, саксинов, буртасов и куманов. И прочие народы, имя которым была – тьма. Эти люди первыми шли в бой, подгоняемые монголами, их военачальниками, из небольшого племени «монгол», откуда был родом Священный Воитель, дед саин-хана, которых во всем войске набралось бы едва четыре тысячи. Они поднимались по лестницам на крепостные стены, заполняя своими трупами глубокие рвы под ними, первыми врывались в побежденные города и без понуканий делились добычей, попавшей в их руки, подавая пример остальным степнякам. Татар в войске Бату-хана было около тридцати тысяч, они тоже занимали в нем не последние места. По этой причине кипчаки были обыкновенным сырым мясом, насаживаемым неприятелем на стрелы и копья как бараний шашлык на железный прут, поджариваемым кипящей смолой или обдаваемым живым кипятком для того, чтобы оно лучше прожарилось или проварилось. Они набежали в орду перед походом Бату-хана в земли урусутов в надежде на добрую поживу вместе с кавказскими племенами из беднейших в основном слоев населения среднеазиатского и центральноазиатского регионов. То есть, из харакунов, черни, среди которой попадались караиты, самые смелые воины из одноименного племени. Сам Великий Потрясатель Вселенной служил простым работником у хана из их среды, он приказал этих караитов выделить в особые части. И теперь они или показывали пример храбрости воинам из разных племен, первыми бросаясь на неприятельские полки, или вместе с монголами шли позади прочих кипчаков, понукая их на взятие неприступных крепостей остриями своих пик.
Впереди послышался громкий возглас одного из тургаудов – воина передовой сотни, которые часто исполняли роль дневных телохранителей при первых лицах в орде:
- Байза!
Это означало внимание. Саин-хан натянул повод, поморгал веками, сгоняя с глаз пелену задумчивости, и зорко всмотрелся между спинами воинов и лошадиными крупами, загородившими обзор дороги. К нему неторопливо подъехал Субудай-багатур на саврасом жеребце, он ездил за внуком своего господина, ушедшего в мир иной, как нитка за иголкой, точно так-же, как держался за господином много лет назад. Звание багатур дал ему еще Великий Потрясатель Вселенной, у которого Субудай служил правой рукой, масть коней он тоже не менял, предпочитая придерживаться, как и саин-хан, одной, выбранной раз и навсегда. Только внук Священного Воителя выбрал для себя вороную масть с белыми отметинами, а Непобедимый саврасую, любимую масть бывшего господина. Такое правило было у их Учителя при его жизни, и они переняли его без раздумий. Но сейчас Бату-хан даже не повернул в сторону Субудая головы, увенчанной китайским стальным шлемом с высоким шишаком, он не спускал глаз с туга – штандарта Чингизхана с рыжим хвостом его коня под острием копья, застывшего на месте. Кругом продолжала властвовать тишина, не нарушаемая даже треском веток, лишь где-то в стороне прозвучали кипчакские восклицания, приглушенные сырым воздухом, лесным массивом и расстоянием:
- Боро!
Это означало на их языке, что кто-то должен был уйти прочь. И сразу за первым возгласом последовал второй, едва слышимый, и снова на том-же языке:
- Гих, боол!
Вероятно, какой-то кипчак гнал впереди себя урусутских рабов, а чтобы они не замедляли шага, он приказал им бежать. Но где он с ними находился, вряд ли можно было разгадать, скорее всего, воины аллаха разнюхали дорогу, параллельную этой, или сбились с пути и теперь плутали по лесу в поисках выхода. Саин-хан скосил глаза на черную гриву коня с вплетенной в нее пестрой нитью преданности и пожелания великой победы над всеми врагами. Ее вплела своими руками юная его жена, дочь хорезмского шаха, к которой он не входил в шатер уже несколько дней. Остальные шесть жен тоже ждали его прихода, особенно монголки, которые отличались заносчивостью, граничащей с дерзостью. Но соплеменниц надо было терпеть, какую бы пакость те не придумывали, потому что они имели право пожаловаться на господина старшей жене кагана всех монгол. А верховный правитель мог выразить свое неудовольствие, которое было способно обернуться любыми неприятностями, ведь некоторые из монгольских жен имели происхождение из знатных родов. Всех жен у саин-хана было сорок, но в поход он взял с собой только семерых, остальные остались дожидаться его в богатых каракорумских шатрах.
Сбоку лесной тропы возник неожиданный порыв сильного ветра, заставив голые деревья сплестись вершинами, на некоторых из них с треском обломились тяжелые сучья, они с шумом упали в снег. Саин-хан скосил узкие глаза на духовного учителя и главного стратега всего войска, приставленного к нему курултаем, ему было интересно наблюдать, как ведет себя старый воин в таких ситуациях. И ни разу он не заметил на сухом, будто изможденном болезнями, скуластом лице никаких эмоций, словно его, как и все поджарое тело, вырубили из цельного куска камня, из того камня, из которого древние народы вырубали онгонов, каменных идолов, охраняющих в степи высокие курганы. Лишь рука, высохшая до размеров собачьей лапы, начинала подергиваться чаще, да единственный глаз принимался источать живое пламя. Непобедимый получил увечья еще в молодости, во время похода в Нанкиясу, в царства Цзинь и Сун, когда китайский воин замахнулся тяжелым мечом, чтобы рассечь его надвое. Но тогда бог Сульдэ отвел от него клинок, решив по каким-то своим соображениям сохранить ему жизнь, взамен он отобрал у него руку и глаз. Вот и сейчас одноглазый и однорукий шайтан лишь крепче поджал морщинистые губы с редкими седыми волосами вокруг них, его лицо выразило презрительную усмешку на проделки дыбджитов и сабдыков – лесных и других природных духов.
- Внимание и повиновение! – донеслось от передних рядов телохранителей.
И сразу тургауды пустили коней быстрым шагом, длинные квадратные тела с короткими кривыми ногами, крепко обхватившими крутые бока монгольских лошадок, даже не шелохнулись, словно не трогались с места. За воинами дневной стражи со знаменосцем посередине тронулись остальные. Саин-хан поднял глаза к бездонной выси, перечеркнутой множеством ветвей, и вознес хвалу Тэнгре, богу Вечного Синего Неба. Он так и не перемолвился словом со своим главным советником, отставшим от него на вежливое расстояние. Субудай тоже решил не нарушать течение мыслей молодого господина, которого начал уважать с тех пор, как тот стал занимать первые места на турнирах по борьбе и стрельбе из лука с другими видами военных искусств. И хотя Бату-хан доводился Священному Воителю всего лишь внуком, к тому же с примесью меркитской крови - он был сыном Джучи, старшего сына Великого Потрясателя Вселенной, убитого стрелой с наконечником, намазанным змеиным ядом, несколько лет назад во время очередных разборок между наследниками престола - а своей очереди занять трон и стать каганом всех монгол дожидались одиннадцать царевичей, ведущих родословную от главы династии чингизидов, выбор курултая пал на него единогласно. Субудай самолично скрепил это решение своим одобрением, потому что не видел во главе войска лучшей кандидатуры для похода к последнему морю, как завещал Учитель.
Бату-хан был облачен в металлическую кольчугу с золотыми пластинами на ней, на груди качалась на массивной золотой цепи золотая пайцза с головой тигра, стальной китайский шлем с высоким шишаком, украшенный золотыми узорами ввиде драконов, венчал его голову, сбоку у него висел китайский меч, расширявшийся книзу, в широких ножнах с золотыми китайскими иероглифами, обещавшими владельцу удачу в бою и усиление власти. Ноги в красных кипчакских сапогах с загнутыми носами были вдеты в золотые стремена, достававшие до середины туловища коня, в руке он держал повод, отделанный серебром и золотыми бляхами. Его фигура к концу похода не постройнела, как должно было быть при ведении постоянных боевых действий, а начала полнеть от жирной пищи, которую так любили монголы. Ведь одежды в степной юрте не спасали от сильных ветров и жестоких морозов, а спасал только подкожный жир. Скуластое лицо саин-хана покруглело, глаза почти заплыли, на загривке вырос небольшой бугор, как у верблюда, отъевшегося на весеннем пастбище. Когда Ослепительный находился в своем шатре без доспехов, шелковый халат на раздавшихся плечах стал топорщиться на нем капюшоном за спиной. Он уверенно входил в пору мужества и одновременно во власть, и теперь всякий мог убедиться, что это растет на глазах новый каган монгольской империи. Вот почему его боялись и ненавидели одиннадцать царевичей-чингизидов, прямых потомков Чингизхана, не имеющих примесей меркитской крови, и имеющих право быть избранными на высший пост первыми. Вот почему не прекращались на него нападки, порой доходившие не только до угроз, но и до действий, из которых внук Священного Воителя всегда выходил победителем.
Но сейчас настроение у Бату-хана было не безоблачным, во первых, из-за добычи, оказавшейся в стране урусутов не столь великой, как предполагалось, а во вторых, из-за бесконечной этой дороги между огромными стволами деревьев, навевавшими беспрерывным шевелением ветвей необъяснимое чувство тревоги. В степи могло шевелиться только живое, здесь же двигалось и трещало все, на что падал взгляд, даже ветка, лежащая посреди дороги, отчего лошади поначалу дико ржали и шарахались в стороны. Теперь же они лишь косились вокруг глазами с застывшим в них страхом, и громко прядали ушами, припадая при каждом треске на все ноги сразу, не в состоянии привыкнуть к новым условиям. Лошади тоже, как их хозяева, тосковали по степным просторам, где каждая кочка была им знакома. Не радовал саин-хана и груз, навьюченный на заводных-запасных коней, состоящий больше из шкур, отдающих звериными запахами. В кипчакских странах добыча была весомее, там было много драгоценных камней – изумрудов, рубинов и алмазов, огромных кусков бархата, шелка и парчи, в которые любили закутываться с головы до ног жены джихангира, золотых и серебряных монет с другими изделиями из драгоценных металлов. И главное, оружия из стали, могущей перерубить любой клинок, если он был выкован в другой стране.
Урусуты ничего этого не имели, кроме ханов, которых они называли князьями и боярами, даже деньги у них были рублеными из серебряных кусочков, на которых ничего не было изображено. Зато дети учились грамоте, ходили в шубах, сшитых из пушистых шкурок редких зверей, а на голове они носили высокие медвежьи шапки. И если бы не дань, которой саин-хан обложил побежденных им урусутов на вечные времена, то назвать поход удачным было бы не совсем правильно. Душу джихангира согревала только слава монгольского оружия, не знающего поражений, ему не терпелось вернуться в родные степи, чтобы почувствовать себя орлом, взлететь над бескрайними просторами и спеть песнь победителя. Ведь он, являясь всего лишь внуком Священного Воителя, не дал возможности одиннадцати прямым его наследникам опозорить себя хоть чем нибудь и выпустить из рук победу над урусутами. Он возвращался со щитом, как говорили урусуты, но не на щите. Но и здесь саин-хана тревожили сомнения, ведь курултай мог задать неприятный вопрос, почему он решил повернуть назад, не разорив Новгорода и не вторгнувшись в страны заходящего солнца, чтобы продолжить путь к последнему морю, ответ на который мог не удовлетворить влиятельных его членов. И тогда вместо песни победителя прозвучало бы заунывное завывание джихангира-неудачника, не исключавшее тяжелых дальнейших последствий.
Впереди Бату-хана ехали три всадника-тургауда, в руках у среднего полоскалось на ветру пятиугольное знамя белого цвета с девятью широкими лентами, на котором был обметан золотыми нитками шонхор - серый степной кречет, сжимающий в когтях черного ворона. Под золотой маковкой копья качался рыжий хвост жеребца, принадлежавшего когда-то Великому Потрясателю Вселенной. Знаменосцам прокладывала дорогу половина из тысячной охраны саин-хана на лошадях рыжей масти, вторая половина из этой тысячи на конях гнедой масти замыкала поезд Ослепительного. Перед телохранителями рыскала по сторонам в поисках врага сотня разведчиков, состоящая из отборных воинов. Эти враги были везде, что снаружи войска, что внутри его, вот почему джихангир не снимал кольчугу даже в своем шатре, когда он в нем отдыхал или принимал пищу. А иногда он ложился в ней спать. И только когда к нему приводили одну из жен - чаще всего это была хурхэ охтан-хатун, милая юная дочь кипчакского хана, он утраивал вокруг шатра охрану, снимал с себя все и предавался любовным утехам до тех пор, пока не чувствовал, что его немытое с рождения тело не становилось легким как пушинка. После этого он подсаживался к низкому столу с едой, насыщал себя до глубокой отрыжки, запивая жирные куски мяса хорзой или орзой- хмельными напитками, сброженными из молока кобылицы, затем вскакивал из-за стола тарпаном - дикой лошадью – облачался в доспехи и бросался в вечный бой с врагами, которых находил для себя сам. Так вел себя каждый монгол, достигший четырнадцати лет. В этом возрасте монгольский юноша женился на избраннице, которой было от восьми до двенадцати лет, оставлял после себя потомство и вскакивал на степного коня, быстрого как ветер и выносливого как верблюд, который уносил его в царство живых и мертвых, в пространство, окрашенное кровью и оглашенное стонами воинов от их вечных мук. Это была жизнь настоящего нукера, мечтающего стать темником.
Саин-хан оторвал взгляд от пестрой нити, вплетенной в иссиня черную гриву коня, подумал о том, что сегодня надо обязательно посетить свою юлдуз – яркую звездочку, чтобы она не успела надуть на него пухленькие губки, и постараться сбросить груз нелегких дум, накопившихся за несколько дней похода. Он вспомнил, что Гуюк-хан, этот заносчивый царевич, сын Угедэя, кагана всех монгол, давно не присылал к нему с докладом вестового, и нахмурил полукруглые надбровные дуги с редкими пучками темных волос. Каждое крыло войска имело связь со ставкой через конные группы, состоящие из нескольких разведчиков, которые обязаны были поддерживать ее в течении всего дня, так-же сообщались между собой и отдельные отряды, вплоть до сотни. Джихангир, не оборачиваясь назад, сделал знак рукой и снова посмотрел на хмурое небо, по прежнему загороженное ветвями. Это обстоятельство вызвало у прирожденного степняка новое чувство неприязни ко всему вокруг, ставшее привычным, но сейчас оно быстро угасло, потому что небо начало проясняться. Сзади послышался дробный топот копыт, который перешел в размеренную полурысь рядом. В воздухе, пропитанном влагой, разлился знакомый кислый запах от шубы Субудая, сшитой из плохо выделанной медвежьей шкуры.
- Я весь внимание, саин-хан, - сипло прокаркал непобедимый полководец, умеряя прыть своего коня все той же саврасой масти. После того, как его любимца, который прослужил верой и правдой без малого три года, поглотило болото под Великим Новгородом, старому воину было трудно справляться с новым жеребцом, норовящим пуститься вскачь. Он был еще молод, этот жеребец, принесенный, как и его предшественник, той же кобылицей.
Джихангир прислушался к голосу наставника, стараясь уловить в нем нотки, по которым можно было бы сделать вывод о его отношении к нему, но тот прозвучал как обычно.
- От Гуюк-хана, этого чулуна, каменного недоноска, второй день нет вестей, хотя нас разделяет расстояние в восемь полетов стрелы. Что с ним могло случиться? – вопросительно проговорил он. – Батыров, подобных воинам Евпата Калывырата, мы давно не встречали, если не считать одиночек, жалящих наше войско комариными укусами.
- Ты прав, саин-хан, время Кудейара и Евпата Калывырата, могущих собрать под своим началом тысячи храбрых батыров, прошло. Страна урусутов поставлена на колени, мы предоставили этим харакунам право платить нам дань, чтобы они могли жить спокойно и продолжать свой род для того, чтобы новые поколения урусутов работали на поколения монголов, грядущих нам на смену, избранных на вселенский престол богом Сульдэ, - Непобедимый высморкался в рукав шубы, затем перевел дыхание и сообщил. – Я послал к Гуюк-хану десять кешиктенов-гвардейцев, чтобы они разведали обстановку вокруг его отрядов и привезли от него объяснения за задержку сведений о их продвижении.
Джихангир молча выслушал речь великого стратега, которому доверял больше всех, он подумал о том, что время не властно над израненным, изможденном болезнями и возрастом, старым полководцем, который даже в мелочах остается верным принципам – опережать события на один конский переход. Затем едва заметно наклонил шлем вперед. Этого было достаточно, чтобы Субудай укоротил повод коня и стал быстро отставать от молодого повелителя. «Дзе, дзе», - одобрительно ворчал он про себя, соглашаясь с поведением саин-хана, достойным поведения кагана всех монгол. Точно так-же он говорил «да», когда курултай назначал его джихангиром.
Огромное войско Бату-хана, числом более двухсот тысяч воинов, шло по землям урусутов с северо-запада на юго-восток наподобие растопыренных пальцев одной руки. Таким-же порядком оно надвинулось на их страну в начале похода. Сосчитать все войско было невозможно, потому что многочисленные отряды кипчаков, присоединившихся к походу, никто не учитывал, к тому же, воины теперь гнали перед собой толпы хашаров – пленных, предоставляя им право самим добывать корм. Или поедать трупы соплеменников, павших от ран и от голода. Разделение на отряды применялось монголами со времен Священного Воителя, оно позволяло во первых, охватывать большие пространства, нежели когда войско двигалось одной дорогой, во вторых, грабить не тронутые еще поселения, встречающиеся орде на обратном пути, а в третьих, доставать корм воинам и коням, не мешая друг другу. А кормов снова не хватало даже при таком раздроблении войска, и воины стали прибегать к испытанному способу насыщения, они надрезали у заводного коня яремную жилу на ноге и пили теплую кровь до тех пор, пока голод не отступал, стараясь не взять лишнего, чтобы животное могло двигаться и исполнять какую-то работу. Монгольские же неприхотливые лошади сами разрывали копытами снег и поедали зубами, росшими вперед, прошлогоднюю траву. К тому же, за отрядами тащились обозы с награбленным за время войны добром, замедляя продвижение. Всех воинов в начале похода было около трехсот тысяч, они представляли из себя разноплеменных представителей кочевых народов. Кипчаки сразу откликнулись на призыв, брошенный им завоевателями, ободравшими их до нитки, но обещавшими в стране урусутов золотые горы. Они приехали на лошадях и пришли пешком со всех концов огромной империи чингизидов, и стали лагерем вокруг Сыгнака, столицы Джучиева улуса на реке Сейхун – Сыр-Дарье, огромной вотчины отца Бату-хана, охватывавшей территорию до реки Джейхун – Аму-Дарьи, и даже дальше, до великой сибирской реки Улуг-Кем. Люди мечтали разбогатеть, чтобы по возвращении домой стать баями и ханами, и повелевать харакунами так-же, как баи всю жизнь погоняли ими. Только тогда курултай, собравшийся в столице империи Каракоруме, принял решение дойти многим полкам до последнего моря и осуществить мечту Великого Потрясателя Вселенной, имя которого после его смерти нельзя было произносить. Несметные орды разделились на части, одна во главе с Шейбани-ханом пошла на северо-запад, а вторая, большая, строго на запад через «Ворота народов» между южных отрогов Уральских гор и побережьем Каспийского моря, путем, известным с незапамятных времен. Но многие из кипчаков погибли при взятии урусутских городов, ни один из которых не сдался добровольно на милость победителя, а многие умерли от болезней. Теперь же путь стал свободным, потому что северо-западная Русь была покорена, она была разграблена и поставлена на колени с невиданной до нашествия орды жестокостью, которую не применяли к мирному населению во время набегов даже хазары и половцы. Города были сровняны с землей, жители, оказавшие сопротивление завоевателям, перебиты, мастеровые люди и молодые женщины угнаны в плен, детей, достающих макушкой до оси колеса степной повозки, монголы брали за ноги и били головой о стены домов, о бревна и о камни. Это делалось для того, чтобы новая поросль поднялась не так быстро и не стала мстить за поруганную честь родителей, а дети, только оторвавшиеся от материнской груди, были бы воспитаны в монгольском духе и выросли в отменных воинов, которых монголы послали бы против соплеменников. Беременных женщин они насиловали, а потом вспарывали им животы ножами. Это была продуманная жестокость, нацеленная на то, чтобы запугать урусутов на века и заставить их платить дань за свою жизнь на этой земле без понуждения. Она достигла цели, за сто сорок три года татаро-монгольского ига Русь не смогла оказать захватчикам достойного сопротивления до той поры, пока Дмитрий Донской не объединил разрозненные уделы под свое единоначалие и не разбил орды хана Мамая сначала на реке Вожа, а потом на Дону. Но русский народ и после великих побед князя продолжал корчиться от страха перед узкоглазыми жестокими нахлебниками еще целый век, платя им дань по прежнему.
Впереди между деревьями показался долгожданный просвет, Бату-хан почувствовал его по волне свежего воздуха, обдавшей отрешенное лицо. Он вскинул подбородок и увидел, что голова колонны выползает на заснеженную равнину, раскинувшуюся до горизонта. Передовые ряды тургаудов еще некоторое время качали квадратными спинами между толстыми стволами деревьев, а потом начали растягиваться вширь. Их лошади прибавили в скорости, заставляя подтягиваться задние ряды. Наконец вороной жеребец джихангира громко фыркнул и тоже заработал быстрее мохнатыми ногами. Оживление среди воинов, а вместе с ним настроение, начали подниматься сами по себе, заставляя светлеть исполосованные шрамами суровые лица степняков, наливая тела бодростью. И пусть равнину сужали по бокам перелески, а впереди угадывалась глубокая балка с округлыми краями, или это были берега урусутской реки, все-же она напоминала степь с ее раздольем, усиливая мысли о родной юрте, оставленной много месяцев назад. Саин-хан, выехав из леса, встряхнулся всем телом и приподнялся в стременах, зорко вглядываясь вперед, наконец-то позади осталась стена леса с беспокойными мангусами и сабдыками, требующими непрерывного восхваления. Он искал место для шатра, предвкушая встречу с хурхэ юлдуз – милой и юной своей звездой, и сытную затем трапезу под пение улигерчи, кипчакского сказителя и певца. Рядом с ним, выдерживая положенное расстояние, объявились юртджи, это были как бы штабные чины при войске, делающие записи, рассылающие приказы, ведающие разведкой и тылом, они в том числе руководили постановкой шатра на месте, которое указывал господин. Очень часто он брал инициативу по этому вопросу в свои руки, особенно после ссор с царевичами, которые были не редки, но иногда доверял выбирать стоянку слугам. Наконец, джихангир показал пальцем на небольшую возвышенность впереди и сбоку равнины, на ее правой стороне, с которой должны были хорошо просматриваться окрестности, опустил руку вниз, что означало привал. Сипло заныли рожки, рявкнули длинные трубы, отбили короткую дробь барабаны, объявляя отбой мерной рыси всего войска, и все вокруг пришло в движение, не нарушая железного порядка, заведенного раз и навсегда еще Священным Воителем, прописанного стальными строками в его Ясе – своде законов для всех монголов. Если же кто-то преступал черту закона, то какой бы чин он ни занимал, его ждало одно наказание –смерть. Каждая сотня рассыпалась на десятки, очертив круг своего обитания, каждая тысяча разбилась на сотни, не забывая подчеркнуть национальную свою принадлежность. Вскоре поверхность равнины запестрела походными юртами, выросшими на ней как из-под земли. А из леса продолжало выползать бесконечное тело змеи, черное и толстое, не прятавшей ядовитого жала никогда, заполняя собой все пространство вокруг. К каждой тысяче кипчаков был прикреплен монгольский нукер, который наблюдал за исполнением приказов и правил, спускавшихся из ставки, он же мог казнить и миловать. При каждом тумене был свой даругачи, верховный начальник рода войск тоже из монгол, исполнявший обязанности одинаковые с нукером, только на более высоком уровне. Вот почему во всей огромной и разноплеменной орде царили железный порядок и дисциплина, приводившие в изумление иностранных стратегов, хотя монгольские военачальники не изобрели ничего нового. Точно так-же было выстроено руководство легионами, турмами и манипулами в многонациональном войске великого Рима, завоевавшего в свое время половину подлунного мира и оставившего по себе вечную память. Разница была лишь в том, что римляне были культурными и несли людям зачатки демократии, доставшейся от древних греков с их сократами и архимедами. А татаро-монголы представляли собой степные племена, объединенные в орду железной волей Чингизхана, у них не было грамотных людей и поэтому они несли народам дикую силу, вызывающую чувство животного страха. То есть то, что демонстрировала им самим бескрайняя степь, в которой выживал лишь сильнейший.
Ослепительный возлежал на ложе из шелковых и сафьяновых подушек в юрте хурхэ юлдуз, самой младшей супруги из семи жен, которых он взял с собой в поход. Женщина отползла от своего господина на край ложа, зарылась в шелковые покрывала и затихла, будто умерла. Ей недавно исполнилось четырнадцать лет. Число семь для монголов считалось счастливым, из семи звезд состояла Повозка Вечности, на которой ездил Тенгрэ, бог Вечно Синего Неба, ее в других странах называли еще созведием Большой Медведицы. Ребенок после семи лет жизни становился подростком, а еще через столько же лет юношей, на седьмой день, после шести дней труда, можно было предаться отдыху, и так далее. Вот почему саин-хан послушался совета более опытных наставников и взял в земли урусутов не весь гарем, а только семь этих жен, наиболее полно отвечающих его требованиям. Они, как и другие талисманы из кости и металлов, имеющиеся у него, должны были принести ему удачу. На нем был накинут парчевый китайский халат с просторными рукавами и больше ничего, на груди переливалась золотом пайцза с закругленными углами и письменами на ней. Она висела на золотой цепи из затейливо перевитых колец с головой тигра посередине. Пластина была больших размеров и прикрывала разом оба соска. Такой же пайцой обладал Непобедимый, ему вручил ее Великий Потрясатель Вселенной, на ней была выбита квадратными буквами надпись: «Силою Вечного Неба имя хана да будет свято. Кто не послушается владельца сего, тот умрет». Толстые пальцы рук саин-хана были унизаны массивными перстнями с большими драгоценными камнями, самым крупным из которых был алмаз, принадлежавший когда-то самаркандскому эмиру. По бокам перстня с алмазом пестрела арабская вязь, выгравированная кипчакским ювелиром, возвещающая о том, что его носитель обречен на вечность во времени. Внутри шатра горел жировой светильник на бронзовых подставках, распространяющий запахи амбры, мускуса и алоэ. С невысокого потолка спускались шелковые розовые занавески, расшитые разноцветными цветами и птицами, не закрывавшие отверстия для выхода дыма от костра, разведенного позади ложа. Возле костра неслышно копошился доверенный раб из кипчаков в полосатом халате и зеленой чалме, подбрасывающий в него по мере надобности сухие сучья и индийские ароматические порошки. Изредка он брался за опахало, чтобы угли давали больше жара. Перед джихангиром на низеньком столе были расставлены кушанья на фарфоровых китайских блюдах с палочками возле них, которыми он никогда не пользовался, предпочитая им пальцы. Рядом возвышались кубки с хмельными напитками и с кумысом, но саин-хан еще не отошел от приятных ощущений после времени, проведенного в объятиях маленькой юлдуз, которые волнами перекатывались по телу, заставляя подергиваться жирную кожу на животе и на боках. Хурхэ больше не подавала признаков жизни, она как всегда прекрасно справилась со своими обязанностями, истощив силы, но наполнив плоть господина сладким томлением, от которого сами собой закрывались глаза. Оставалось продолжить удовольствие насыщением желудка пищей, приготовленной личным поваром, пригнанным нукерами тоже из страны Нанкиясу, но Ослепительному не хотелось шевелить ни рукой, ни ногой. Рядом с ним лежал на ковре с правой стороны китайский меч без ножен с рукояткой с большим рубином на конце, немного ближе поблескивал камнями изогнутый арабский кинжал в сафьяновых ножнах, который выскальзывал сам собой, снабженный пружиной. По левую сторону грудилась одежда с кольчугой и шлемом, стояли сафьяновые сапоги с мехом внутри и теплыми войлочными стельками. Но саин–хан одеваться не спешил, стараясь подольше продлить телесную благость.
Тяжелый полог, закрывавший вход в шатер, едва заметно шевельнулся и снова обвис плотной ковровой материей с густой бахромой понизу. Джихангир стрельнул узкими черными глазами на меч под правой рукой и опять прикрыл припухшие веки, на жирном лице не дрогнула ни одна черточка, словно он превратился в китайское изваяние из слоновой кости. Потрескивал жир в светильнике, шипел порошок на углях костра, изредка через отверстие вверху проникали порывы холодного воздуха, шевелили розовые занавески с райскими птицами на них с разноцветными длинными хвостами. Пауза затягивалась, саин-хан подумал о том, что надо было призвать к себе двоих тургаудов сразу после того, как хурхэ покинула супружеское ложе и расставить их по разным углам шатра, но в этот момент полог отодвинулся в сторону и вовнутрь вошел кебтегул – воин ночной стражи. Он высоко задрал ноги над порогом, сделал несколько шагов по коврам, устилавшим пол толстым слоем, и припал на одно колено. Так поступали все, кто входил в ханские покои. Во первых, задевание порога подошвой обуви считалось смертным грехом, это означало, что гость желал хозяину скорой смерти, если он не оказывал почтения даже его жилищу, а во вторых, становясь на одно колено, входящий не терял достоинства, признавая одновременно власть саин-хана над собой. Джихангир отвел взгляд, он подумал о том, что время не подвластно правилам, оно перемещается по земле только по своим законам, неведомым людям, подобно сару - луне на небе. Вот уже тургаудов – воинов дневной стражи, сменили кебтегулы – воины ночной стражи.
- Говори, - приказал он нукеру, вошедшему к нему без меча.
- Джихангир, приехали связные от войска Гуюк-хана, - четко произнес кебтегул, вздергивая подбородок.
- Их прислал Гуюк-хан или Бурундай?
- Это неизвестно. На связных наткнулись кешиктены Непобедимого и направили их сюда, - твердым голосом объяснил нукер. – Они заблудились в лесу.
- Наверное, они попали под власть мангусов и туйдгэров – демонов наваждения, или их водил по лесу манул – степной кот, который тоже нашел в этой стране добычу для себя, - недобро усмехнулся саин-хан, неторопливо возвращаясь в прежнее состояние. – Пусть они подождут, пока я приму пищу.
- Слушаюсь, джихангир.
Воин попятился задом и выскользнул за полог, так-же высоко вскинув ноги над порогом, как и в первый раз. Саин-хан успел заметить скрещенные копья стражи перед входом в шатер и синие сумерки, подсвеченные языками пламени от множества костров, разведенных по всей равнине, раскинувшейся внизу. Он подобрал пятки под себя и с жадностью погрузил пальцы в блюдо, стоящее к нему ближе всех, небольшой рот с редкими черными волосами на верхней губе и на подбородке открылся сам собой, предвкушая новые удовольствия, черные бусины зрачков закатились за припухшие верхние веки, сросшиеся с надбровными дугами. В животе утробно заурчало и действительность вокруг снова отошла на задний план, уступив место плотскому насыщению.
Бату-хан уже перебрался из юрты охтан-хатун – младшей госпожи - в свой шатер с тугом - штандартом у входа, с эмблемой орды наверху и несколькими конскими хвостами под ней, в котором жил дух Потрясателя Вселенной, и еще знаменами двух цветов: белого – дневного и черного – ночного. Он сидел на низком троне, отделанном золотом, в стальной кольчуге с золотыми пластинами спереди и по бокам, с золотой пайцзой на груди, на его голове устремлялся вверх высоким шишаком с крупным в нем алмазом золотой китайский шлем с назатыльником из металлической сетки с мелкими ячейками, которую умели делать только в царствах Цзинь и Сун. По сторонам шлема свисали четыре хвоста черно-бурой лисицы, ниспадающие на спину волнами теплого меха. На ногах у джихангира были надеты мягкие гутулы – сапоги без каблуков, выложенные войлоком, в которых было удобно ходить по коврам внутри шатра, что выпадало очень редко. Он заправил в них с помощью слуги широкие штаны из парчовой ткани, подвязанные в поясе крепким шелковым кушаком. Из-под кольчуги выглядывали концы рукавов бархатного кафтана. Позади трона замерли по обе стороны, расставив толстые и короткие ноги два коренастых кебтегула ночной стражи в стальных доспехах со скрещенными на груди руками, на поясах у них кроме мечей висели кинжалы из дамасской стали, а головы были украшены шлемами с личинами. Лица имели свирепое выражение. Вид джихангира со сдвинутыми к переносице бровями и с раздувшимися ноздрями короткого носа тоже не предвещал посетителям ничего хорошего. Он успел освободиться от сладостных томлений тела и духа, охвативших его после встречи с маленькой юлдуз, и теперь заменил их на мангусов – демонов зла и беспощадности. Он ждал, когда порог шатра переступят царевич Шейбани-хан с братьями, которых вызвал накануне для совета после того, как движение войска затормозилось по вине Гуюк-хана, застрявшего под небольшой крепостью Козелеск. Войдут и посланцы сына кагана всех монгол, этого ублюдка царских кровей, обладателя тулуна вместо головы, чтобы разом отомстить ему за прошлые обиды. Кешиктены Субудая успели донести, что чингизид с полководцем Бурундаем не сумели с наскока захватить крепость, оказавшуюся на пути, этот городок Черниговского улуса, князь которого Мстислав Святославич принимал участие в нападении на реке Калке на войско Священного Воителя вместе с половцами лет пятнадцать назад. Тогда Великий Потрясатель Вселенной заманил в ловушку объединенное войско урусутов и степняков и разбил его наголову. А затем Субудай положил князей и воевод на землю, навалил на них бревен и досок и приказал нукерам сплясать на живом помосте танец, посвященный победе. Так отомстили татаро-монголы за убитых послов и за прежние победы урусутов над степняками, таким образом погибли князья, воеводы и ханы объединенного войска, возомнившие себя непобедимыми. Тогда никто из урусутских властителей не понял, что это была лишь разведка боем Священного Воителя и его правой руки Непобедимого, старого полководца, готовившихся начать поход к последнему морю. И если бы не смерть Учителя, которого отравила дочь одного из кипчакских ханов, и не смерть старшего его сына Джучи, тоже погибшего от отравленной стрелы, отца Бату-хана, тумены орды давно бы омывали сапоги в его волнах.
Убранство шатра, подсвеченное несколькими медными жировыми светильниками, развешанными вдоль стен на бамбуковых шестах, состояло из китайских драгоценных вещей с арабскими предметами среди них, оно как бы повторяло убранство шатров китайских императоров, когда те покидали роскошные дворцы и отправлялись с инспекцией подданных. Монгольские ханы ценили вещи, сделанные в стране Нанкиясу, выше вещей из других стран, они признавали в своих покоях только их творения и еще монгольские изображения на полотне Синего Волка и Оленицы, нарисованные местными умельцами не так красиво, как получалось у придворных рисовальщиков при царских и султанских тронах. Такие куски ткани висели на задней части ханских шатров, напоминая входящим, от кого пошел род монголов, называемый с давних времен родом Синего Волка. Остальное богатство могло продаваться ханами или обмениваться на другие вещи в засисимости от их настроения.
Полог шатра откинулся и вовнутрь вошел десятник ночных стражников, став на одно колено, он положил руки на рукоять меча и возвестил:
- Ослепительный, к тебе прибыли с донесением нукеры хана Гуюка, они ждут твоей милости у входа в шатер.
- Сколько их всего? – саин-хан пронзил десятника властным взглядом.
- Десять воинов во главе с джагуном-сотником, при полном вооружении и с лошадьми.
- Пусть войдет один джагун, - приказал хозяин шатра, он прекрасно понял, на что намекнул ему десятник. Если посланцы были при оружии, значит, в войске Гуюк-хана ничего страшного не произошло. Джихангир подергал верхней губой и добавил. – Если ему есть что сказать в свое оправдание.
- Слушаюсь, саин-хан.
Через несколько мгновений порог шатра переступил, высоко задирая ноги, сотник кипчакских воинов с нашивкой на плече. Освободив шею от воротника и повесив на нее поясной ремень, в знак передачи своей жизни джихангиру, он припал на одно колено, сложив обе руки на втором.
- Ослепительный, я привез тебе весть от непобедимого хана Гуюка, - склонил он голову.
Джихангир вперился в него взглядом, стараясь разглядеть признаки трусости или беспокойства, но их не было. Это был молодой кипчак в тюрбане и в синем монгольском чапане, на тощих ногах у него были надеты почти новые урусутские сапоги с длинными кожаными голенищами, достающими до середины бедер, видимо, он снял их с убитого врага совсем недавно. На поясе висел турсук – небольшой кожаный сосуд для воды или кумыса, а из-за отворотов чапана виднелась урусутская меховая шуба. Значит, врагом, который последним стал поперек дороги джагуна, был или урусутский воевода, или купец, или боярин, потому что ихние харакуны носили лапти, сплетенные из липового лыка, и онучи из беленого полотна. То есть из того, что лежало под ногами. Может быть, сотник потому опоздал с донесением, что гонялся по лесу вместе с подчиненными за богатой добычей, не подозревая, что этой добычей мог стать он сам. Лицо воина с высокими скулами украшали множество резаных шрамов, самый большой из которых рассекал надвое узкий нос почти без ноздрей, отчего казалось, что темные дырки углубляются прямо в длинный череп. В щелках между веками посверкивали звериным блеском маленькие вертлявые точечки, вокруг злого рта топорщилась серая поросль, переходившая к подбородку в жиденькую бороденку. Это был, скорее всего, или сыгнак, или буртас, оба жители бескрайних степей до самой высокогорной страны Барон-тала, так ее называли монголы, а обитатели заоблачных высот звали себя тибетами. Саин-хан шевельнул пальцами правой руки, отчего в полутьме шатра вспыхнули несколько разноцветных искр от алмаза на перстне, принадлежавшего когда-то самаркандскому эмиру. Он был не против того,чтобы его воины не упускали добычу из своих рук, но категорически был против нарушения Ясы, написанной его дедом.
- Говори, - процедил он сквозь редкие зубы.
- Наши тумены под руководством непобедимого хана Гуюка и темника Бурундая не сумели взять сходу крепость Козелеск.., - поднял голову джагун.
Но саин-хан его перебил:
- Почему? – спросил он, сдерживая ярость, закипавшую в нем и к этому простому воину, и к чулуну-чингизиду, укрывшемуся за урусутскими лесами и болотами.
- Потому что она окружена с трех сторон реками, кроме того, крепость имеет самые высокие стены из всех, которые до этого встречались нам в урусутских городах, - смело посмотрел вестовой в глаза повелителя. – Даже стены Тыржика, под которыми мы простояли четырнадцать дней, не были такими высокими.
- Разве стены Резана тоже были ниже стен Козелеска, и разве все реки не покрыты сейчас большими снегами?- подался вперед хозяин богатого шатра. – Говори!
- Да, Ослепительный, стены города Резана оказались ниже стен козелеской крепости, потому что она стоит на горе с отвесными кручами, - джагун вскинул жиденькую бороденку еще выше, он знал, что его жизнь висит сейчас на волоске и что терять ему нечего. – А снега успели напитаться весенней водой, которая устремилась в руслах рек по льду под ними, делая переход через них невозможным. Десятник из сотни Ордагана поплатился головой, когда попытался перейти главную реку, что под стенами крепости с северо-западной ее стороны, кони его воинов увязли в снегу по шеи, а их копыта заскользили по льду под ним, по которому бежала мощная вода.
- А почему он сунулся туда со своим десятком, не зная брода?
- Никто не знал, где находится брод. Мы обложили Козелеск со всех сторон, но даже с четвертой стороны, выходящей на степи, урусуты выкопали глубокий ров и залили его водой, прорыв канал от ближайшей реки, - ответил израненный воин. – А подъемные мосты защитники города убрали еще осенью, от них на снегу остались только следы.
Полог на входе откинулся во второй раз и в шатер вошел Непобедимый, подтягивая, как всегда, за собой больную ногу и прижимая к боку усохшую руку. Он был одет в ормэгэн, плащ без рукавов, под которым топорщился овчинный урусутский полушубок, на голове у него был обыкновенный собачий малахай, а на ногах стоптанные кипчакские сапоги с высокими каблуками и загнутыми носами, отчего сами ноги казались кривыми еще больше. Если бы Субудай объявился в таком виде в любом кипчакском или урусутском городе, его бы приняли за байгуша-нищего, решившего совершить хадж в Мекку и стать после этого хаджи.
- Менду, саин-хан, - поздоровался он с хозяином шатра, срестив руки на груди и выказывая ему наклоном головы наивысшее почтение. – Ты решил принять у себя посланников Гуюк-хана, которых перехватили мои кешиктены?
- Этот джагун поведал мне, что крепость Козелеск невозможно взять, потому что она стоит на высокой горе, защищена неприступными стенами и омывается с трех сторон четырьмя реками сразу, - джихангир, ответив на приветствие, шевельнул рукой в сторону посланца. – Поэтому Гуюк-хан решил устроить уртон-стоянку вокруг нее в надежде уморить жителей голодом. Так?
Бату-хан снова вперился злым взором в сотника с оголенной шеей и опущенной головой, опирающегося на одно колено. Но тот встрепенулся:
- Воины темника Бурундая беспрерывно атакуют крепость, они осыпают ее дома тучами огненных стрел и постоянно выискивают слабые места для последнего броска, - дерзко сказал он. – Гуюк-хан лично объехал вокруг урусутского укрепления несколько раз, примериваясь, с какой стороны его удобнее будет взять.
Непобедимый громко высморкался в рукав шубы и однобоко усмехнулся, отчего шрамы на его скуластом лице пришли в движение:
- Нам не встречалось на пути еще такой крепости, которую не взяли бы наши доблестные воины, - глухим голосом, в котором послышалась издевка, проворчал он. И развернулся к посланцу. – Джагун, а почему ты пришел к джихангиру с десятком воинов, и где твоя сотня?
- Мои воины были в первых рядах, когда тумен Бурундая брал город Тыржик, - сотник зло оскалил крупные желтые зубы. – Они почти все полегли под его стенами.
- А почему остался в живых ты сам? – сверкнул Субудай единственным глазом.
- Потому что меня пощадил бог войны Сульдэ, он всегда был на моей стороне, - вскинул посланник подбородок. – Я вышел в поход простым воином, а возвращаюсь домой сотником.
- Ты еще не возвратился в свой аул, - резко вмешался в разговор джихангир, он чуть развернулся к кебтегулам за троном и приказал. – Алыб барын!
- Аман! – упал на оба колена джагун, но в его движениях не было страха, видимо, он давно привык к ледяному дыханию смерти за своей спиной. Он повторил. – Аман, джихангир, пощади, я был первым на стенах Ульдемира и у меня дома пятеро детей.
Оба кебтегула, загремев доспехами, бросились к сотнику, распростертому на коврах, они похдватили худощавое тело как пушинку и поставили его на ноги. Непобедимый, припадая на одну ногу, подошел ближе к трону, ему было все равно, что станет с очередным несчастным, но в глазу у него отразилась какая-то мысль. Эту перемену в его взгляде заметил саин-хан.
- Я пока только приказал страже взять тебя, - сказал он джагуну, обвисшему на руках кебтегулов. – Но окончательного решения по твоей судьбе и по судьбе последнего твоего десятка воинов я еще не принял.
- Аман! – снова вскинулся вестовой. – Джихангир, я клянусь тебе, что буду первым и на стенах крепости Козелеск.
Саин-хан опять покосился на старого полководца, усмотрел в его черном зрачке подобие некоего одобрения. Он оперся о подлокотники трона, одновременно откидываясь на его спинку, обтянутую шелковой тканью с золотой вышивкой и со штандартом над головой. В уголках узких губ появилась змеиная ухмылка:
- За то, что ты потерял почти всех своих воинов, тебя следует лишить звания и посадить на кол, - медленно начал он говорить. – За то, что был первым со своей сотней на стенах Ульдемира, столицы урусутов, и на стенах непокорного Тыржика, ты достоин награды.
Джагун рванулся из рук кебтегулов, но воины ночной стражи держали крепко, из его рта брызнула обильная слюна, видимо, у него начался припадок из-за сильного перенапряжения. Но он быстро начал приходить в себя, это говорило о том, что джагун умеет держать себя в руках. Обстоятельство вместе со смелостью в его глазах повлияли на окончательное решение великого хана, хотя перед ним был не монгол, а всего лишь кипчак:
- За то, что ты не принес важное известие вовремя, а стал гоняться по лесам за богатыми урусутами, пока не заблудился и пока не наткнулся на кешиктенов Субудай-багатура, тебе следует отрубить голову, - продолжил джихангир, дождавшись конца припадка. Он сделал долгую паузу, не сводя взгляда с посланника своего главного врага, но тот был уже готов ко всему, и саин-хан заключил. – Но ты не потерял присутствия духа, не утратил боевого пыла, поэтому тебе только вырвут остатки твоих ноздрей и ты поедешь обратно к Гуюк-хану и скажешь ему, что джихангир всего войска дает ему два дня на взятие крепости Козелеск.
Непобедимый, стоявший молча сбоку трона, одобрительно ухмыльнулся и переступил с ноги на ногу. Он не имел права садиться без разрешения хозяина шатра на ковер для высоких гостей, возле которого стоял, хотя саин-хан не сказал бы ему ничего. Субудаю понравилось заключительное слово по поводу судьбы джагуна, которое подтвердило в очередной раз, что ставка его и всего курултая на внука Священного Воителя, а не на одного из пятерых его сыновей, оказалась правильной. На глазах у старого полководца наливался силой и умом новый каган всех монгол.
- А если твой непобедимый хан не возьмет эту крошечную крепость в два дня, я пошлю гонцов в Каракорум, чтобы курултай отозвал его из похода как можно скорее, - добавил саин-хан и махнул рукой, чтобы сотника увели.
- Ослепительный, яшасын! – крикнул тот, заворачивая голову в тюрбане между плечами стражников. - Пусть бог Тенгрэ продлит твои дни до бесконесности…
Полог откинулся и сразу плотная ткань закрыла вход. Снаружи донеслись возбужденные голоса, это кебтегулы определяли осужденного в руки палача, место которого было рядом с шатром. Затем отверстие входа окрасилось вновь красными отсветами от костров, стражники со склоненными головами поспешили занять места за спинкой трона.
- Саин-хан, твой брат Шейбани с другими царевичами скоро должен подъехать на большой совет, - напомнил джихангиру Субудай-багатур, он опустился наконец-то на ковер и поджал под себя ноги. Из впалой груди вырвался вздох облегчения, после чего он продолжил. – Нам нужно продумать все до мелочей, чтобы не насторожить тайной встречей Гуюк-хана, иначе он подумает, что против него замышляется заговор и опередит тебя с дурной вестью в Каракорум.
Бату-хан согласно кивнул, в глазах у него появилась какая-то мысль, которой он тут-же поделился со своим учителем:
- Я сейчас же пошлю к нему вестовых с предложением помощи, а если он ее отвергнет из-за непрниязни ко мне, то вестовые ему объяснят, что решение принималось совместно с другими царевичами-чингизидами, пусть тогда он прибудет сюда и послушает их доводы. Это послужит оправданием нашей тайной встречи с Шейбани-ханом без него, и успокоит в мыслях по поводу заговора, - джихангир снова подался вперед. - Нам нужно решить множество вопросов по возвращении войска в орду без потерь, от обоза приходят известия, что там начали бросать повозки с добром, потому что днем солнце взялось припекать и колеса стали вязнуть в сыром снегу. По утрам и по вечерам снег схватывается еще морозами, не давая коням пробиться копытами к прошлогодней траве, а зерна и сена на всех давно не хватает. Весна в урусутских краях наступила раньше обычного, если дороги развезет, то мы можем задержаться здесь до тех пор, пока они не подсохнут. И это будет наш позор.
- Ты прав, мой молодой господин, так-же рассудил бы и твой дед, Великий Потрясатель Вселенной, да будет ему раем Вечное Синее Небо, - согласился старый полководец. – Если бы не Тыржик, этот маленький город, под которым нам пришлось задержаться на четырнадцать дней, войско успело бы перейти по снегу самые широкие урусутские реки и без потерь оказаться на степных просторах. А теперь нам придется лишиться большей половины добычи, захваченной воинами, потому что тащиться со всем этим добром по надвигающемуся к нам с юга половодью будет невозможно.
- Да, это так, - кивнул головой джихангир. – А если мы задержимся и возле Козелеска, то этот вопрос осложнится еще больше.
- Теперь все зависит от Гуюк-хана и его правой руки Бурундая, - добавил Субудай-багатур. - От их воинского умения брать крепости без нашей помощи.
Широкое лицо Бату-хана снова стало наливаться дурной кровью, он нервно подергал щекой:
- Этот выскочка способен только держать нож за пазухой и нападать со спины, - прошипел он сквозь редкие зубы, вспоминая случай, произошедший в его шатре перед взятием столицы урусутов Ульдемира, когда был убит в окрестностях Коломны самый младший из чингизидов Кюлькан, погнавшийся за отрядом конных урусутов и попавший в их засаду. Тогда вместе с ним были опущены в могилу живыми, кроме его любимых лошадей, сорок самых красивых урусутских девушек-девственниц. А Гуюк-хан после этого нашел еще один повод, чтобы обвинить джихангира в гибели царевича, и наброситься на него с кинжалом в присутствии других чингизидов. Тогда все обошлось без единой царапины на непримиримых врагах, но этот факт не давал никакого повода для успокоения. Саин-хан сузил тонкие губы в белую нитку. – Крепость Козелеск должна быть взята этим хитрым манулом-степным котом, ублажающим себя, как и царевич Бури, турсуками хорзы и орзы и меняющим женщин по десятку за одну ночь.
Непобедимый вскинул круглую голову с натянутым на нее собачьим малахаем, глубокие морщины на его лице собрались в маску полного одобрения высказанному хозяином шатра, что бывало довольно редко. Он почувствовал вдруг, что за утверждением о безоговорочном взятии крепости должен последовать вывод, доступный только людям, одаренным большим умом. А джихангир продолжал:
- Мы не имеем права оставлять в стране урусутов ни одного города, оказавшего нам сопротивление, не взятого нами и не разрушенного до основания. Это может послужить примером для врагов, оставшихся в живых, чтобы они начали собирать против нас новое войско и отказа урусутов платить дань, которой мы их обложили.
Старый полководец закачался на ковре взад-вперед и издал громкое восклицание, не в силах сдержать радости, возникшей в его впалой груди от последних слов ученика:
- Сейчас ты абсолютно прав, саин-хан! – воздел он руки вверх, с трудом поднимаясь с места. – Это слова не просто великого полководца, а государственного мужа, думающего о своем народе на века вперед.
Джихангир тоже сошел с трона, ему претило, как и мудрому воину, стоявшему перед ним, выражение высоких чувств,чтобы скрыть волнение от похвалы, он прошел на середину шатра:
- Мы должны встретить моего брата Шейбани-хана и других царевичей у входа, сейчас надо добиться от них абсолютного доверия к себе, чтобы перевес в силах был на нашей стороне, - открыл он главные козыри перед верным другом своего деда. – Ведь нам предстоит вернуться в эту страну и пойти дальше, до последнего моря, как завещал нам Священный Воитель. И кто будет во главе объединенного войска в следующий раз, зависит только от нас, и даже в этот момент.
Но великий полководец вдруг сменил одухотворенное выражение на лице на едва заметное недоумение, он даже немного сгорбился, прижав к впалой груди высохшую руку и превратившись снова в старого и бездомного пса, еще не растерявшего былого величия:
- Джихангир, я против такого поступка, он покажет перед чингизидами твою слабость и раскроет твои замыслы на будущее, - непривычно громко воскликнул Субудай. – Сейчас тебе нужно умножать власть не только убедительными победами над урусутами, но и действиями. Ты должен встретить родных братьев и остальных родственников, восседая с непроницаемым лицом на походном троне, чтобы ни одно движение не смогло выдать твоих истинных чувств и намерений. Тогда царственный вид прибавит к твоим великим победам еще один плюс, который застрянет у них поперек горла.
Бату-хан быстро вскинул голову и вперился в преданного учителя немигающим взором, ему впервые довелось услышать от него подобное откровение, Субудай вел себя сдержанно со всеми, тем более с ним, внуком Потрясателя Вселенной, покинувшего этот мир. Но сейчас старый полководец в ответ на его откровения тоже не стал скрывать тайных мыслей, и они сказали джихангиру о многом, о том, что у него есть два сына, которых он мечтает увидеть не только темниками, но на вершине власти в Каракоруме, где заседал курултай, а так-же об отношении к другим чингизидам, занимавшим по его мнению посты, которых они были недостойны. Саин-хан еще раз окинул учителя пристальным взглядом и как бы в размышленях передернул плечами:
- Вполне возможно, что твоими устами говорит истина, хотя иногда казалось, что я веду себя со своими родственниками слишком заносчиво, чем навлекаю на се6я их раздражение и гнев, - раздумчиво заговорил он и замолчал. Затем, словно приняв какое-то решение, сделал шаг вперед. – Нам все равно нужно выйти на воздух, мне кажется, что мы переутомились от бесконечного перехода по лесным дорогам. Урусуты очень странный народ, я думаю, что они ничего еще не осознали и нам следует от них ждать немало неприятностей.
- Так, саин-хан, эта страна еще не проснулась и нам выгодно, если она будет погружена в сон еще долгие века, - поспешно кивнул Субудай круглой головой, он пристроился немного сзади господина. –Урусутов не следует тревожить слишком часто нашим присутствием в их землях, надо только постоянно подгонять их в нужном нам направлении и доить как белую кобылицу, наслаждаясь пенным кумысом.
Оба венценосных собеседника откинули полог и вышли из шатра на свежий воздух. Два кебтегула с широкими плечами, стоящие у входа с круглыми щитами и длинными копьями, замерли изваяниями на расставленных ногах. Был глубокий вечер, воздух с запахом легкого морозца был чист и свеж, на небе роились маленькие звездочки, их было неизмеримо больше, нежели над степями монгольской империи, словно они здесь брали не величиной, а количеством. Небо тоже вознеслось на недосягаемую высоту, наверное, урусутский бог не слишком любил свою паству, поэтому улетел от нее подальше. Вид с холма, на который указал джихангир при выборе места для шатра, открывался довольно обширный. В первых рядах, образующих кольца вокруг ставки, стояли юрты семерых звездных жен саин-хана, за ними выстроились походные палатки тургаудов-телохранителей, дальше шли временные шалаши шаманов, знахарей, ловчих с соколами для охоты, доезжачих с борзыми. После них возвели свои юрты повара, барабанщики, трубачи, рожечники, многочисленная челядь и прочая прислуга. Подол равнины почти до горизонта был освещен бесчисленными кострами, разведенными на снегу, с сидящими и лежащими вокруг них воинами. Среди костров поднимались островерхие шалаши джагунов и тысяцких, и изредка круглые и гладковерхие темников. Над ними полоскались на слабом ветерке бесчисленные знамена различных родов, племен и просто групп вольных людей, объединенных одним важным событием – войной. Змейки дымов струились вверх, растворяясь в густой синеве, они были не в силах заслонить сар-луну, плотную и яркую, такую маленькую в этих краях, словно кипчакская женщина испекла в тандыре пшеничную лепешку, замешанную на верблюжьем молоке, и прилепила ее с одного замаха к небесному полукруглому своду.
Бату-хан и Субудай-багатур сделали несколько шагов по склону холма. Откуда-то сбоку вынырнул юртджи – разносчик приказов, согнулся в поясе на почтительном расстоянии в ожидании исполнения воли небожителей. К нему присоединился юртджи по особым распоряжениям, потом подошли еще несколько, пока не набралась группа из десятка человек. Два кебтегула, идущих позади молодого и старого полководцев, подняли факелы выше, их десятник с телохранителями впереди крикнул во весь голос:
- Внимание и повиновение!
И сразу все пришло в движение, создавая шум, схожий с шумом, когда огромное войско снимается с места, чтобы идти в дальний поход. Еще он был похож на шум водопада на реке в горах Каменного Пояса, который воинам пришлось пересекать по дороге в земли урусутов. Но там шум воды, падающей в пропасть с большой высоты, был вечным, а здесь он стал затихать так-же быстро, как возник. Наступила тишина, словно на огромном пространстве равнины, обнесенной по краям черными линиями сплошных лесов, не было ни одного человека. Будто эта равнина превратилась в обоо - шаманское капище с пирамидами не из камня, а из юрт и шатров, вокруг которых затеяли зловещий танец тысячи бесплотных иблисов- духов зла, и туйдгэров – демонов наваждения, от которых в лунном свете бесновались кровавые летучие тени, подсвеченные языками пламени костров.
- Внимание и повиновение!..

Глава третья.

Весенний день 25 марта 6746 года от сотворения мира, загрузневший от влаги, насквозь пропитавшей воздух, перевалил на вторую половину, обещая темную и душную ночь, а тугарские стрелы с прикрепленными к ним свистульками продолжали гудеть и зудеть в полете, ударяясь, словно крупный град, в заборола и глухие вежи на стенах козельской крепости, в деревянные двускатные навесы над пряслами и городнями, застревая в досках острыми наконечниками гарпунного типа. Их полет походил на мельтешение туч гнуси, летящих друг за другом, или на полет ос с осиным злым зудением, когда те лишаются улья или дупла, они впивались роем во все, что встречалось на пути, не оставляя места для спасения. Защитники попрятались за плахами, образующими смотровые щели, они изредка натягивали луки и стреляли в сторону врага, не беспокоясь за попадание стрелы в цель. При такой плотности людей и животных на другой стороне реки вряд ли какая пролетела бы расстояние бесполезно. Иногда оттуда доносились крики раненых, заглушаемые гулом от топота тысяч копыт и гортанными восклицаниями. А отряды татаро-монгольского войска, среди которых выделялись половцы, недавние союзники русичей, в цветных клобуках с меховыми отворотами и в одежде, обшитой красными тесемками, все крутили и крутили бесконечные круги. Они сменяли друг друга, выпуская стрелу за стрелой, вытаскивая их из туго набитых колчанов сбоку седел с высокими спинками.
- Сколько ж их тама будя, этих нехристей, - не выдержал Бранок долгого нервного напряжения. – Ужель под наш город нахлынула вся тугарская орда!
Защитники крепости давно разделились на десятки и сотни под водительством княжьих гридней и заняли на стенах места, закрепленные за ними воеводой. Вятка вместе с друзьями остался в том забороле, которое они не успели достроить, это был их ратный бастион на большом участке прясла, который они обязаны были оборонять от неприятеля. Он облизал пересохшие губы и покосился на берестяной туесок, оставленный одной из женок под стеной укрепления напротив, в нем грудились моченые в капусте яблоки – самое дело для утоления сразу жажды и голода. Но до него вряд ли кто из защитников сейчас бы добрался, туесок со всех боков был утыкан тугарскими стрелами, видимо, он находился в так называемой мертвой зоне. Во рту у Вятки сам собой возник кисло-сладкий привкус с запахом квашеной капусты, вызвав обильную слюну.
- Вся орда, али не вся она тут, а нам пришла пора ратничать не на живот, а на судьбину, - ответил он Бранку. Отмахнувшись рукой от смурных мыслей, он поерзал спиной о дубовые бревна. – Кто бы мне подсказал, как бы добраться до того меленького берестяного короба с яблоками.
Охрим оглянулся на туесок и поняв, что подсказки ни от кого не найдется, криво усмехнулся, он и сам, скорее всего, думал о том же:
- А ты шмыгни по полатям ящеркой, индо носом в него и уткнешься, - отозвался он хриплым голосом. – Надо же как умудрилась поставить – ни одна тугарская стрела его не задела.
Бранок между тем выдернул из бревна тростниковую вражескую стрелу, среди которых было много бамбуковых, длинную и с черным острым наконечником с зазубринами по бокам, примерив ее задней частью к тетиве своего лука, гнутого из молодой ольхи, он крутнулся на одном месте к проему и, привстав на колено, с силой потянул бычью подколенную жилу. Застыл на мгновение, затем разжал указательный со средним пальцы. Он едва успел убрать голову и плечи, как в проем вихрем ворвались не меньше десятка злых тугарских ответа с глиняными свистульками и в кровавом оперении. Меткости степных воинов можно было позавидовать, вряд ли кто из козличей сумел бы попасть в цель с такого расстояния, если бы, к тому же, стрела, пущенная из самодельного лука, смогла перелететь русло широкой реки. Сколько бы горожане не пережили нападений диких орд степняков, они никогда не делали ставку на оружие, обходясь луками, мечами и секирами, смастеренными местными умельцами из подручного материала. Но многие, особнно дружинники при воеводе и запасные ратники, не упускали случая приобрести боевую справу у гостей, наезжающих в крепость со всех концов земли, и припрятать ее до поры до времени за полатями. Вот и сейчас Бранок в который раз покосился на лук в руках Вятки, старшего друга, гнутый из рогов какого-то степного животного, и подумал о том, что пришла пора доставать из-под полатей в своей истобе точно такой-же. А может еще лучше.
- Гли-ко, индо попал! – воскликнул Охрим, прильнувший глазом к углу нового заборола, еще не законопаченному паклей, надратой из льняных стеблей.
- Я-то?! – встрепенулся Бранок.
- А ни то, прямо в широкую морду, нехристь ажник на холку коня перекинулся.
Вятка тем временем приник к полу и ужом заскользил к туеску с яблоками, надеясь на то, что стрела его друга хоть на мгновение приведет в замешательство плотные ряды врагов. Не доползая до желаннной добычи пару сажен, он набросил на нее дугу лука и потянул к себе. Туесок накренился набок, верхние яблоки покатились по доскам прясла в разные стороны, но на дне все-же кое-что осталось.
- Вота, а мы не знали, чем смочить уста, - донеслось от глухой вежи, срубленной недалеко от заборола прямо на городне, в которой занимали оборону другие ратники. Вежи не пробивали основанием стену крепости насквозь, а гнездились наседками по ее верху. – Мы тоже думали привязать к стреле бечеву да стрелить в лыковый короб, а ты, Вятка, дивье показал нам луком.
- Ну и ладно, - откликнулся тот, подгребая к себе туесок скрюченными пальцами и радуясь тому, что в нем еще остались яблоки в капустной крошке. – Нам бы со всем добром все равно не управиться.
Из города по прежнему доносился заполошный перезвон медных колоколов и тревожное гудение вечевика на церкви Спаса-на-Яру, что возвышалась над главной площадью. Ему вторил более мягким голосом, как будто мужнину тревогу разделяла жена, колокол на церкви Параскевы Пятницы. Улицы городка были пустынны, горожане хоронились от стрел с красным и черным оперением за деревянными заборами, там же врачуя раненных защитников травами, отварами и мазями, и перевязывая их кусками материи, оторванной от подолов сарафанов и онучей. Или дежурили на крышах истоб, не давая заняться пламенем пучкам тлеющей пакли и бересты, прикрепленных к концам стрел. Они уже прониклись опасностью, надвинувшейся их на родные жилища, и теперь без суеты исполняли нужные дела. Близкие степные орды никогда не обходили Козельск стороной, хотя знали о его неприступности, и всегда они уходили от него не солоно хлебавши. Вот и сейчас каждый житель надеялся на то, что пройдет и эта напасть, сдует ее ветрами, продувающими во всех направлениях городок, стоящий на вершине высокого холма, в полноводные реки и вернет с весенними водами туда, откуда ее нанесло. Но число дружинников и простых горожан, убитых в начале осады, продолжало расти, и это обстоятельство стало тревожить всех жителей от мала до велика. Вот почему набатные удары в колокола не прекращались, а народ стал стекаться на главную площадь с оружием в руках. Кому его не хватало, те стягивали на концах рогатин жилами-подтужинами засапожные ножи или вовсе обломки железных кос. В дело пошло все: вилы, колья, копья, кистени, древние бердыши, оставшиеся со времен войны с ливонцами и поляками. Племя вятичей, которому принадлежал в том числе городок Козельск, одним из последних присоединилось к государству Русь со стольным градом Владимиром, как и племя голядь, жившее неподалеку. А до этого оно, после распада в шестом веке содружества славянских племен под общим названием анды или вененды, занимавших территорию между реками Днепром и Днестром, вело самостоятельный образ жизни. Даже христианскую веру племя приняло сравнительно недавно, славя в праздники вместе с Христом языческих богов – Сварога, Перуна, Велеса, Ярилу и других. Вятичи крепко отличались от остальных славян-единокровников – древлян, радимичей, северян, дреговичей, кривичей и прочих, это были люди ростом в два аршина с вершком, широкие в плечах, с русыми волосами и светлыми глазами, чаще ярко синими. Они были прекрасными воинами и охотниками, многие ходили в кожаной обуви, сшитой из шкур диких животных, напрочь отвергая лыковые лапти и длинные онучи из домотканого беленого полотна – обувки жителей деревень вокруг близких Москвы и стольного Владимира. Но по мере развития добрососедских отношений и особенно торговых соглашений, их быт поглощался бытом псковитян, владимирцев, суздальцев, черниговцев, ярославцев, принявших общее название русичи. Скоро они стали носить лапти с онучами, пока только зимой, когда в кожаной обувке было скользко ходить, и величать себя русичами, различия остались разве что в языке, опирающемся больше на гласные «а», «я» и «о», типа: вота повяло яго да в грядни. Вятскую землю редко кто из врагов удерживал надолго в своих руках, если враг занимал их города и селения, то в дело шли засапожные ножи, которыми вятичи владели лучше других видов оружия. С этими ножами они ходили везде и всегда.
Вот и сейчас Вятка, следуя за мыслью, проскочившей в голове, потянулся рукой к кожаному поясу, на котором висел в деревянных ножнах этот засапожный нож. Вокруг начало постепенно смеркаться, и мысль была связана в том числе с наступлением сумерек. Движение не осталось незамеченным Охримом, у которого лук был согнут из витого корневища:
- Вятка, у Бранка лук тоже есть, одинаковый с твоим, он его в истобе забыл, - заговорил он, перекрывая посвист тугарских стрел. – Как только стемнеет совсем, он побежит за ним, потому как давно косится на взбеги. А у меня даже тетива натянута от подколенной жилы старого быка.
- Тебе надо было сделать мену с теми кменями-воинами от обрей-аваров, что надысь к нам с ихними гостями наведывались, - откликнулся тот, примериваясь пустить в осаждающих новую стрелу. – У тя же куньих шкурок ажник мешок холщовый.
- А Елянка колты-серьги просит со смарагдом-изумрудом, тверские, да еще аксамитовый-бархатный шабур, не хуже купеческого. Уж давно на них глазит.
Десятский повернулся к другу и с недоумением поднял светлые брови:
- А брань рудую-кровавую вкруг нашего града твоя Елянка не глазит?
- Брань-та как пришла, так ушла, не впервой нам степняков ослопами-дубинами бить, - как-то простодушно отмахнулся Охрим. И пояснил по поводу просьбы. – Я-от видал, как ты тронул засапожный нож.
- Я коснулся его от душевной смуты, - Вятка отвернулся от друга, но не удержался и сказал про замысел. – Ночью пойду охотником в их становище, надоть взять ясыра-пленного и выведать у него, как ноне обстоит дело с ихними полками.
- Надумал заняться ловитвой на тех, что гомозятся под стенами? – расширил зенки Охрим.
- А ни то!
- И мы с тобой, - разом зашумели друзья.
Десятский натянул тетиву, круто развернувшись, вскочил на ноги и послал стрелу в скопище нападающих за рекой. Сам разом поджал ноги и упал камнем на дощатый пол заборола. Охрим было приник глазом к щели между бревнами, но Вятка перевернулся на спину и выдохнул:
- Не выглядывай, все одно попал, - затем потянулся к туеску с яблоками и закончил, ни к кому не обращаясь. – Возьму и вас, одному-то не так ино сподручно.
Обстрел крепости татаро-монгольскими воинами как начался внезапно, так внезапно и закончился. Вдруг вместо свиста и зудения наступила по всей длине стены, обращенной к реке, тревожная тишина, нарушаемая только звонами, долетающими из центра городка. Вятка поерзал лопатками по бревнам еще немного, затем напружился и потянулся лицом к проему, не доверяя Охриму, припавшему к щели в углу заборола. То, что он увидел, вернуло первоначальную уверенность в себе, убавленную было натиском смалявых нехристей. От берегов реки, истоптанных множеством копыт и помеченных просевшим от тепла снегом, удалялись конные орды тугар, соблюдавших равнение даже при отступлении. Впереди каждого отряда трусил на мохнатой лошаденке воин со знаменем на копье, вставленном нижним концом в стремя, его сопровождали с боков два стражника, за ними трясся командир в блестящем шлеме, а после него ехали по пять в ряд простые всадники в лохматых треухах, в шубах мехом наружу и с копьями, поднятыми остриями кверху. Их было очень много, они заполнили равнину от края до края, от ее начала у берегов реки до леса, чернеющего на горизонте, отчего пространство, сверкавшее до этого девственным снегом, превратилось в серую впадину с дном, утыканным частоколом копий. Тугары уходили, но каждый из защитников городка знал повадки степняков, поэтому многие, узрев наяву отход поганых, заторопились к истобам, чтобы пополнить запасы продовольствия и поменять оружие на более надежное, если у кого оно имелось. А со стороны главной площади не смолкал гул колоколов, сзывающий народ на вече. Вятка вскочил на ноги, выбежал на прясло и огляделся вокруг, увидел кузнеца Калему и Темрюка, княжьего дружинника, обсуждавших что-то с Булыгой, помощником тысяцкого, главного на участке от ихнего заборола с глухой башней за ним до проездной башни с подъемным мостом.
- Вятка, веди своих за доспехом и потом сходите на вече, да молви бабам внизу, чтобы наполнили водой бочки – пожары тушить и раны промывать, - крикнул ему Темрюк. – А я пока стражников расставлю с рожками, чтобы они сигнал народу подали, если деренеи-разбойники надумают вернуться.
- Ладно, дружник Темрюк, тогда мы поспешим, а то мои все без доспеха, - обрадовался десятский, он махнул рукой защитникам, находившимся в забороле. – Ратники, бегите по истобам за оружьем, а потом доспевайте на вече, там дожидается конца дневного наскока деренеев наш воевода Радыня.
На площади внутри детинца с раскрытыми настеж воротами, выходящими на главную городскую площадь, народу собралось столько, что просу некуда было просыпаться. Каждый конец города выделял свою дружину – кузнецы, ремесленники, аргуны-плотники, шорники, сидельники и простые граждане вооружались кто чем мог. Мужчины как один облачились в броню, они держали в руках копья с секирами и шестоперами, а женщины были в теплых фофудьях, надетых поверх шабуров из шерстяной ткани. Скоро протолкнуться поближе к княжеским хоромам стало невозможно, и люди заполнили городскую площадь. Здесь были бояре с «Т» образными посохами, символами их власти, огнищане-домовладельцы, княжьи мужи - члены княжеской дружины, купцы, смерды, холопы, другой пришлый люд из гостей, посадских и сбегов. Все ждали выхода на лобное место воеводы Федора Савельевича Радыни и появления на крыльце малолетнего княжича Василия Титыча с его матерью Марией Дмитриевной. Княжич, которому исполнилось двенадцать лет, рос без отца, князя Тита Мстиславича, пропавшего без вести на охоте, он был родом из Ольговичей, прославивших себя праведным княжением во многих городах Руси, в том числе в Киеве, первой столице. Недаром Русь звалась у иностранцев страной городов – Гардарикой. Воевода же исполнял роль пестуна при малолетнем отпрыске великих князей, он мотался по периметру крепости, подбадривая ратников и снабжая их оружием, которое успел вместе с дружинниками захватить с собой. Люди видели, что он оставался спокойным за надежность городских стен и крепкость дубовых ворот что на проездной, что на воротной башнях, выходящих одна на северо-запад, в земли русичей, а вторая на юго-восток, где сохли под палящими лучами солнца бескрайние степи со скудными растениями и не менее скудной жизнью, и откуда совершались на городок набеги диких племен. Стены детинца были ниже городских, это были не стены из клетей, забитых внутри землей и соединенных в одну цепь толстыми дубовыми бревнами, а просто тын из деревянных плах, плотно подогнанных друг к другу и с заостренными зубцами по верху. Прятаться от соплеменников у вятичских князей было не в чести и поначалу вокруг детинца не было даже тына, но потом, когда племя вошло в состав Руси, горожане сами возвели забор вокруг княжьего дома - от лишних разговоров.
Вокруг лобного места наметилось какое-то шевеление, на него всходил то один, то другой дружинник, они зорко оглядывались вокруг и снова терялись в толпе. Видимо, решали, пришел ли черед объявлять выход воеводы к народу, а народу - о начале веча. На княжеском крыльце появилась княгиня с сыном, одетым в шубейку из бобра с куньей шапкой на голове и в красных с меховыми отворотами сапожках на каблуках. На плечи мальчика был накинут плащ-корзно с золотыми застежками, а руки он прятал в меховых варежках. Лицо у него было светлым, почти детским, несмотря на то, что он хмурил бровки под ясными синими глазами и вскидывал округлый подбородок, стараясь казаться старше своих лет. Из-под шапки выбивались крупные кольца длинных льняных волос, отдельные пряди которых обвивали стоячий воротник, делая образ одухотворенным, заставляющим многих горожан тянуться двумя перстами к лбам. Княжич был стройным, немного выше сверстников и не по годам серьезным, вряд ли кто из окружающих мальца видел когда-либо на его губах беспечную улыбку, что добавляло уважения жителей городка. Вот и сейчас лица людей прояснились, словно пасмурный вечер при свете факелов, пропитанных смолой, осветился лучами долгожданного солнца, разогнавшего плотный сумрак. Под стать сыну была и мать, светловолосая и голубоглазая княгиня с округлым лицом с бледноватыми щеками, сразу начавшими розоветь на легком морозце, и правильным носом над как бы припухшими губами. Даже ресницы у нее были словно льняные – длинные и жесткие, с загнутыми кверху концами. Княгиня была в собольей шубейке, отороченной горностаевым мехом, с наброшенным на нее темным плащем в знак печального события, пришедшего в ее с сыном вотчину. На голове у нее была высокая круглая шапка из меха куницы, под которой был надет черный платок, обмотанный концами вокруг горла, в знак скорби о пропавшем муже,а высокий лоб огибал золотой обруч, усыпанный крупными драгноценными камнями. Одна рука была в теплой рукавице с вышивкой шелковыми нитками, а длинные пальцы другой руки были унизаны перстнями с алмазами и рубинами. Народ качнулся и склонил головы в знак уважения к своим правителям, княгиня с сыном ответили поклонами на все стороны. В это время послышалось церковное пение и между людьми стали пробираться к лобному месту духовные лица – попы, настоятели и служки главных городских церквей. Монахи в куколях- остроконечных черных колпаках с белыми крестами на них – несли хоругви и деревянные кресты с иконами в золотых и серебряных окладах, большей частью царьградскими, архиереи в клобуках с тремя черными лентами за спиной, с большими из благородных металлов и с драгоценными камнями крестами поверх фелоней - одежды до пят - махали кадилами. Архимандриты в аксамитовых лиловых камилавках крестили двуперстием народ направо и налево. Они примеривались петь разрешительную молитву, которую исполняют обычно в конце отпевания, попы словно предвидели, что сеча будет злая. Смерть уже витала везде, скорая и беспощадная, и нужно было успеть принять причастие, чтобы ангелы на небе отворили ратникам тяжелые врата.
Вятка с товарищами успел пробиться поближе к лобному месту - возвышению из бревен и досок, они стали ждать появления воеводы. От него теперь зависело все. Ратники тоже не сомневались в надежности крепостных стен и ворот, но спокойствие жителей городка зависело не только от этого, а и от умения воеводы распределить силы защитников так, чтобы ни один ворог не смог объявиться по другую их сторону. Примерно пятнадцать лет назад козельский князь Мстислав Святославич обнес городок нынешними стенами в три бревна, каждое из которых было в два обхвата, с глубокими рвами под ними. На этом дело не закончилось, князь понимал, что крепость Козельск находится на границе Дикого Поля, раскинувшегося между реками Дон, Ока и левыми притоками Днепра и Десны, где кочуют много племен степняков, охочих до чужого добра. Поэтому он установил перед рвами надолбы из бревен с заостренными концами, направленными в сторону вражеской конницы, и заставил очистить окрестности от камней, могущих сгодиться для камнеметательных машин. Старания князя были замечены и вскоре он был приглашен на черниговский престол, а потом принял участие в казни десяти послов Чингизхана, и после нее в битве при реке Калке вместе со смоленским князем Мстислав-Борис Романовичем Старым. Там оба и погибли с другими князьями и воеводами.
Наконец на возвышение напротив княжеского терема взошли гридни с хоругвями с ликом Христа, с символом Перуна – колесом о шести спицах, так-же с факелами, и остановились посередине, расставив ноги, за ними влез по ступенькам воевода Радыня в шлеме с бармицей и в байдане из плоско раскованных стальных колец. На ногах были бутурлыки, а руки - в железных перчатках и в налокотниках. На поясе висел прямой меч в ножнах, украшенных серебряными пластинами. Это был широкоплечий мужчина лет сорока с удлиненным лицом, с синими глазами и высокими скулами, с высоким лбом и прямым носом над резко очерченным большим ртом. Мощную шею прикрывала завитушками до боков бармицы широкая светлая борода. Он прошел на середину лобного места, обвел внимательным взглядом собравшихся горожан, шум и разговоры пошли на убыль. Подождав, пока установится полная тишина, Радыня повернулся к княгине с малолетним сыном и отвесил им низкий поклон, затем поклонился людям на все четыре стороны и только после этого положил десницу на яблоко меча.
- Исполать тебе, Радыня, - послышались громкие возгласы из народа, окружившего возвышение. – Говори нам свое слово.
Воевода огладил ладонью светлые усы и вскинул лопатистую бороду:
- Слава тебе, народ козельский, вольные вятичи! Слава на многие лета! Не единожды на нашу крепость нападал исподволь злой ворог, набегавший из сухих степей, и всегда он уходил от стен города не солоно хлебавши. Но сейчас пришла беда больше большего, дети и внуки Чагониза надумали исполнить его последнюю судьбинную песню – покорить славянские племена и заставить их платить тугарам дань вечную.
- Вота как, новость дивная!
- Объявился на Руси змей-тугарин о трех головах!
- Не бывать этому! – заволновались люди от края и до края обеих площадей. – Как тугары подошли, так и уйдут с пустыми руками, а дань пусть им платят половцы с куманами, у них там по норам байбаков толстых много.
- Пусть степняки берут дань со степных сродичей хоть жирными сурками, хоть узкоглазыми бабами, нам с ними воду не пить.
- С вятичей взятки гладки.
Воевода поднял руку, призывая собравшихся к спокойствию:
- Я не все поведал, братья, тугары взяли главные русские города за три месяца, они отходили в степи, когда на пути войску встала как кость в горле наша крепость. А степнякам надо успеть вернуться в улусы до весеннего половодья.
- Тогда пускай они нас обойдут и идут дальше своим путем, - крикнул Вятка, стоявший рядом с возвышением. – Вятичи им дорогу не переходили.
- Дорогу тугарам не переходило ни одно племя русичей, они пришли сюда, чтобы нас воевать, - одернул его воевода. Затем пояснил. – Хан Батыга, начальник войска тугаров, не обошел стороной ни одного поселения наших братьев-русичей, он пожег их дотла и сровнял с землей, а жителей или посек, или гонит перед собой в полон.
- А нас взять ему кишка будет тонка, - резко взмахнул рукой ратник Прокуда, здоровенный мужик из посадских. – Мы будем биться не на живот, а на судьбину.
- Твоя правда, Прокуда, - понеслись восклицания со всех сторон. – Мы встанем как один, а ворога на стены не пустим.
- Крепость у нас справная, степняки об нее не раз ломали зубы.
Воевода снова призвал народ к тишине, видно было, что он знает что-то такое, до чего не дошли разумом жители небольшого городка.
- Братья-вятичи, поганый Батыга, внук мунгалина Чагониза, собрал войска триста раз по тьме-тысяче, об этом нам с князюшкой и боярами поведал куманский купец, частый гость в нашей вотчине. Батыга разделил орду на три рати и направил их разными путями, чтобы они не мешали друг другу грабить русичей и кормиться. Они завоевали почти все города северной Руси, дошли до Игнач-Креста и повернули обратно в степи, потеряв в битвах с русичами многие тысячи воинов. На нас Батыга двинул под водительством Гуюк-хана и темника Бурундая левую рать, в которую вошло три или четыре тумена, да еще кипчаки. Это сорок раз по тьме или в два раза больше, потому как нехристей никто не считал. А я смогу набрать из вас воев две тьмы, из-за того, что полк знатных козельских ратников, посланный на подмогу Коломне, сложил там головы. Остальные будут бабы, старики и дети, - он подождал, пока люди осмыслят сказанное им и продолжил. – Может, повезет набрать ратников на две с половиной тьмы, если на стены пойдут часть баб, девок и отроков от четырнадцати весей. Но они не держали в руках оружия, выходит, эти вои не лучше мунгальских соломенных чучел, которые они для счета сажают на коней заместо себя.
- Радыня, к чему ты клонишь – открыть поганым ворота и сдаться на волю победителя? Я уже испытал на себе их милость, вместе со всей родней и другими гражданами Суздаля, – взорвался сбег Якуна. – От нашего города не осталось камня на камне, от жителей уцелело ладно бы десяток, которые успели уйти в леса. Так же стало с Кашиным, Юрьевым, Переяславлем, Скнятиным, Бежецком, Псковом…
- А еще с Полоцком, Судиславлем, Ярославлем, Галичем, Владимиром, нашим стольным градом, - дополнил кто-то из его товарищей печальный перечень. Он резко подался вперед. – Все города перечислять, козельский воевода?
- А что вы положите тугарам на мену? – обратился Радыня к сбегам, лицо у него потемнело от гнева. – Здесь брать на горло вы справные, а как дошло до дела, так сами в леса убегли.
- Охолонь, воевода, мы убегли после того, как из наших дружинников в живых никого не осталось,- засверкал глазами и Якуна. Он повернулся лицом к народу. – Я вам говорю, козличи, не дай вам бог принимать послов тугарских и верить их речам тоже, индо отворите ворота и пойдет пал по истобам, а хряск по головам.
- Это так, и мы в том живые свидетели, - подтвердил его друг. – А ежели придется принять судьбину, то известное дело – мертвые сраму не имут.
- Правду сбеги говорят и в том их словам есть подтверждение – полный разор русских градов, - море голов в шапках, в высоких боярских столбунах и в женских платках качнулось к лобному месту. – Лучше принять судьбину на своей земле, нежели быть опозоренными погаными, а еще хуже - попасть в ихнее рабство.
Воевода огладил бороду и отшатнулся от края возвышения, он посмотрел в сторону княжьих хором, но на высоком крыльце тоже ждали решения веча, не вмешиваясь в его течение. Княжич являл лицом решительный вид, сжимал губы в узкую белую полоску и не снимал десницы с рукоятки небольшого меча в ножнах, отделанных золотыми и серебряными пластинами. Позади него тревожилась лишь нянька, не знавшая, куда сунуть руки, ставшие вдруг лишними. Княгиня тоже супила светлые брови и снова бледнела щеками, не в силах совладать с охватившими ее чувствами. Было видно, что мать и сын представляют одно целое с народом, как народ скажет, так сказанное и воспримут. Воевода еще раз оглядел запруженную людьми площадь, черты лица у него стали разглаживаться, словно он нашел дорогу к единственному решению, завершающему вече.
- Все так мыслят? – громко спросил он у жителей города, делая шаг вперед.
- Все, воевода Радыня, - разом выдохнули обе площади. – Мы уже знаем о поганых всю их подноготную.
- Нашу твердыню не сумело взять ни одно племя нехристей, за это слава князю Мстиславу Святославичу, убиенному тугарами, что пришли теперь под наши стены.
- Слава! Слава!
- Пришел черед отомстить поганым за него, и за русских ратников, принявших судьбину.
- Враг пришел за местью сам, а посему, надо местью его ублажить.
Страсти накалялись, гнев исказил лица горожан, это чувство объединило всех, стало видно, что другого решения не могло быть. Вперед вышел Калема-кузнец, державшийся в середине толпы, он вскинул мощную руку:
- Народ православный, мы остались последними на пути Батыги в его голодные степи, нас этот зверь во плоти человеческой щадить не будет, потому что его нукеры привыкли утолять жажду реками крови что в своих пустынных вотчинах, что теперь на святой Руси, - громко крикнул он. – Вспомните слова гостей и сбегов из разных племен, нахлынувших к нам из разоренных стран, у них отнимался язык, когда пытались вымолвить имя – Батыга. У нас нет другого пути, кроме как рубиться с погаными до конца.
- Так оно и будет, Калема.
- Радыня, твори над козлянами суд истинный по русской «Правде», прописанной русичам Ярославом Мудрым, - донесся с крыльца зычный бас из кучки бояр в высоких шапках, окружавших малолетнего князя. - Не дай поганым судить народ по Чагонизовой «Ясе».
- И расставляй воев на стенах тоже по разуму, - наказали они воеводе.
- Не бывать нехристям господами над вятичами!
Пламя от факелов, зажженных горожанами, озарило одухотворенные лица, вспыхнувшие праведным гневом, оно заиграло кровавыми отблесками на кольчугах и на оружии ратников с дружинниками, заколебалось на затейливых кружевах княжеских хоромов вместе с крыльцом, на котором продолжали стоять княгиня с сыном и ближайшими челядинцами. Отблески его дотянулись до позолоченных куполов церкви Спаса-на-Яру, и те вдруг занялись живыми языками огня, взметнувшегося высоко в черное небо, заставив народ невольно отхлынуть назад. А великий костер продолжал разгораться, поглощая стены храма с иконами, висевшими на них, купола с венчавшими их крестами, он добрался багровыми концами до тяжелых туч, обложивших ночное небо, окрасив их в кровавый цвет и вселив в сердца людей тревогу.
- Свят, свят, свят! – истово закрестились высшие священники. - Бысть сечи многотрудной, и бысть сечи кровавой.
- Господи, пронеси напасть черную мимо нашей земли, - продолжили монахи откровение главных пастырей просьбой к Всевышнему. - Укрепи души русские, православные.
Народ подхватил слова служителей церкви, обращенные к Богу, он поднял глаза к куполам и осенил себя крестным знамением:
- Господи, дай нам силы выстоять перед жестоким врагом, и огради нас от позора бысть под его властью…
Осада города шла уже третий день, защитникам стало понятно, что она идет по нарастающей. Крепость была обложена войсками тугар со всех сторон, она подвергалась теперь не только постоянному обстрелу лучниками, вязавшими к стрелам куски горящей бересты с сухим мхом и пучки пакли, добытой в окрестных деревнях, сметенных узкоглазыми воинами с лица земли, но и беспрерывному штурму с применением лестниц с острыми крюками на концах. Тугары пользовались арканами с теми же крюками, смотанными в круги подле седел, и укрюками – длинными шестами с петлей аркана на самом верху. Нехристи гнали перед собой толпы пленных баб и мужиков, они дожидались, пока их трупы и трупы куманов, шедших за ними, пораженные копьями и камнями защитников, заполняли ров перед стеной и бросали сотни на штурм. Воины налетали ордой, топча копытами коней раненных и нападавших, не успевших отползти или отскочить, они забрасывали на навершие стены крюки и с седел хватались руками за веревочные лестницы, отгоняя коней тычками. Мохнатые лошаденки отбегали подальше и принимались ждать хозяев, не удаляясь далеко. А тугары проворно перебирали короткими руками и кривыми ногами, увертываясь от бревен и камней, от кипящих смолы и воды, стремясь зацепиться за доски навершия и завязать бой с дружинниками, чтобы ордынцам, карабкающимся за ними и стоящим на земле, было легче поражать защитников стрелами и копьями. Но наверху их ждали ратники с обнаженными мечами, они раскалывали черепа самым проворным как орехи вместе со шлемами. Наиболее сильный натиск был на участок стены со стороны речки Другуски с обширным лугом за ней, огибающей крепость от воротной башни до слияния ее с Клютомой через канал, прорытый горожанами. Там было по мнению мунгальских ханов самое слабое место. А со стороны Жиздры осаждать Козельск оказалось почти бесполезным из-за ширины реки со льдом, начавшим проседать, из-за глубины рва перед стенами, из-за надолбов перед рвом, торчавших из-под снега острыми концами бревен. Но нехристи ошиблись с расчетами, мало того, что Клютома и Другуска успели подточить выступ, на котором угнездилась крепость, сделав высокий берег как бы вогнутым, воевода Радыня поставил еще на участок опытных дружинников во главе с тысяцким Еремой Латыном, принимавшим участие в походах на степняков вместе с великим князем Георгием Всеволодовичем, правившим Русью из стольного Владимира и бесславно погибшим со всей ратью, которую собирал по весям, под Красным Холмом незадолго до осады Козельска. Бабы под командой Латыны, кипятившие в котлах смолу, не мотались с ведрами и горшками по взбегам, мешая друг другу и ратникам, а передавали емкости по цепочке, отчего она беспрерывно текла на головы осаждающих. Такой подход к делу был оценен осажденными по достоинству, скоро прием пошел гулять по всему периметру стены, как заготовка стрел и копий прямо под клетями и башнями, и передача их из рук мастеров в руки ратникам.
На второй день осады поизошел случай, отрезавший жителям крепости путь назад по всем направлениям, что в военном деле, что в дипломатическом. Принятое на вече решение драться до конца скрепилось кровью, пролитой батыевыми воинами, попавшими в плен, мало того, их отрубленные головы были выставлены на стены на всеобщее обозрение. По мунгальским законам подобную насмешку над непобедимыми воинами орды нельзя было прощать. А случилось это так.
Улябиха, жена десятского Званка, умудрилась угнездиться рядом с мужем на навершии стены. Вертлявая баба, злая на язык, умела не хуже ратника стрелять из лука и накидывать петлю аркана на коровьи и лошадиные шеи, на столбы, даже на плечи своих мужиков, что она проделывала в мирное время. На самом деле она усваивала навыки ратников, выжидая момент, чтобы можно было отомстить степнякам за деда и отца, погибших во время похода первого в степные вотчины, а второго в Коломну. В этот раз Улябиха, укрепившись на новом месте, выглянула в проем заборола после обстрела крепости тугарами и обомлела от неожиданности. Под ней носились вдоль стены на мохнатых лошаденках нехристи, намереваясь закидывать крюки на доски навершия. Мужики, оповещенные бой-бабой, приготовились рубить чеканами веревки, чтобы сбрасывать вниз широкомордых пришельцев, уже ползущих по лестницам. И тут Улябиха схватила лежавший в углу аркан и дождавшись, когда внизу объявится очередной тугарин, ловко набросила веревку на квадратную голову и потянула конец на себя. Выбор пал на жирного ордынца, поэтому, несмотря на все старания, она сумела только сдернуть его с седла. Нехристь завис между заборолом и землей, дрыгая ногами и ерзая грязными пятернями по своему горлу.
- Помоги ты мне, семеюшка, - крикнула баба мужу, упираясь лаптями в бревна, отбивавшему атаку на прясле. – Одна я поганого не одолею…
На помощь ей пришли несколько ратников, общими усилиями они втащили в проем узкоглазого воина, который успел полузадохнуться, и связав по рукам и ногам, забросили его в угол бойницы до поры до времени. А Улябиха уже приметила еще одного тугарина, этот оказался более щуплым, но и более злым. Он норовил сбить из лука защитника крепости, прячась сам под заборолом, выступавшим за стену. Она подловила момент, и как только тот сунулся вперед, чтобы пустить стрелу, захомутала его петлей аркана вместе с луком и снова потянула вверх. На этот раз помощь от мужиков пришла сразу, второй тугарин, дрыгнув ногами в проеме, был спеленат бечевой и брошен в тот же угол. Атака была отбита, а когда наступило шаткое затишье, пленников повели к сотнику на допрос, вместе со всеми пошла и Улябиха, как герой нерядового эпизода. Но мунгальские воины на вопросы толмача отвечать отказались, они презрительно усмехались и отворачивали морды в стороны. Тогда баба подскочила к толстому нехристю и ударила его кулаком в лицо:
- Ты будешь говорить, поганая твоя ряха? – закричала она, норовя нанести удар еще раз.– Нечисть ползучая, от тебя вонью тянет как от помойного горшка. Ты когда мылся, раб своего шелудивого Батыги?
Пленный еще больше сузил щелки с раскосыми зрачками, от ярости у него на губах запузырились белые клоки пены, он плюнул в лицо Улябихи тягучей слюной, заставив ее срыгнуть от отвращения. Она никогда не видела такого немытого убожества, посягающего на нее, ее имущество и жизнь, привыкла ходить в баню каждую седмицу вместе с детьми и семеюшкой, и там отмываться до громкого хруста кожи. Так было заведено у славян испокон веков. А тут какой-то изверг из опаленных солнцем степей, где не моются с рождения, не растят хлеб и не ткут тканей, а питаются как хищные звери и птицы кровавой пищей, унизил ее плевком в лицо. Этого Улябиха снести не смогла, она змеей метнулась к ратнику, стоявшему поблизости, выдернула из его ножен меч и ударила наискось по черной от грязи шее пленного. Один раз и за ним второй, а потом перенесла удары на другого нехристя, упавшего от страха на снег, потемневший от копоти и крови. Никто из дружинников не успел перехватить оружие из рук бабы, воины стояли вокруг и молча наблюдали за расправой. А Улябиха, отрубив головы врагам, потащила их к городне из кольев. Так она и вернулась на навершие стены с головами, насаженными на колы, укрепив их с обоих сторон заборола, в котором отбивалась от врагов.
- Шальная баба, ничто ее не остановит,- оглаживали молодые ратники усы и бороды.– Как только Званок с ней живет.
- Да так и живет, - усмешливо щерились дружинники постарше, успевшие познать кровавые сечи со степняками, не ведавшими пощады. – Глаз не поднимает…
Когда воеводе доложили про случай, он только развел руками, мол, все идет к одному, сами, мол, решили стоять не на живот, а на судьбину. Чего тогда спрашивать с заполошной бабы, переживающей за детей и за семью.
В первую ночь Вятка с товарищами, которых воевода переправил к Латыне вместе с лучшими ратниками, не смог сходить на охоту к тугарам, потому что Радыня после веча раздавал дружинникам и горожанам со сбегами места на стене, поделив воев на десятки и сотни и поставив во главе своих гридней. Во вторую ночь повторилась та же оказия, только теперь нужно было налаживать самострелы, стреляющие круглыми тяжелыми пулями и болтами, больше похожими на копья для богатырей. В заборолах установили заморские арбалеты, поражающие противника длинной стрелой на середине равнины, готовили к отражению атак и китайские камнеметы с ложкой на конце долгого бруса для укладывания в нее камней, с колесом с ручками для накручивания железной пружины под ней. Начал подходить к концу третий день осады, всем стало ясно, что добром она не закончится. Назрела необходимость сделать вылазку в становище врагов и устроить среди них погром, чтобы охладить нарастающий пыл противника и заставить его задуматься о бесполезности штурма. Но половцы с аварами и куманами, с ясами и косогами, недавними союзниками русских, и другие кипчаки, продолжали беспрерывную атаку стен, подгоняемые тугарами и мунгалами, идущими за ними и колющими в задницы остриями пик. Казалось, нашествию не будет конца, воины Батыги будут лезть на стены даже ночью при свете факелов.
- Крепко достала их Улябиха, - скороговоркой сказал Бранок, примериваясь пустить стрелу из лука, который он принес из истобы, не уступающего по мощности луку Вятки. – А мне не удалось подтащить на навершие ни одного поганого, они падали с лестниц в ров от моих ударов ослопом как переспелые шишки в сосновом бору, что за Жиздрой.
- У Смургая-половца, сбега с берегов Волги, тоже насажены на колы несколько ихних голов, - осведомил друзей Охрим, пережидавший рой тугарских стрел в углу бойницы. – У них так положено, а Улябиха, видно, решила им не уступать.
- Вота и славно, неча тугарам нас зверствами пугать, мы сами с усами, - заступился за бабу отрок из княжеской дружины, усы у него только начали пробиваться. Он посмотрел на окровавленную секиру, которой рубил пальцы и руки нехристям, дотянувшимся до краев навершия, и скривился как от зубной боли. Видимо, до сих пор не мог привыкнуть к близкому дыханию смерти со всех сторон.– Я бы всю стену утыкал ихними головами, только бы они их подставляли.
- Гиляйка, руби поганых без сумлеваний, индо они выпустят нам кишки раньше, еще и с землей смешают, - похлопал его по плечу старый ратник, следящий за ним. – А твою Владею или в полон угонят, или она понесет от поганого и родит уродыша, скуластого и узкоглазого.
- Не бывать этому, я сам тугарину пузо вскрою.
- Ну тогда ладь на благодать, - одобрительно ухмыльнулся ратник. - Тако оно будет понадежее.
Вятка крутился с чеканом в руках на прясле, на нем был шлем с личиной и бармицей, и тегиляй - самодельный панцирь из железного листа. Из рукавов овчинной шубейки торчали концы сломанных неприятельских стрел, которые скуластые нехристи, накатывавшие волнами на этот участок стены, не позволяли ему выдернуть окончательно. Ров внизу был заполнен их трупами, уже не надо было перебрасывать через него никакого моста, потому что края сравнялись. Землю горожане подняли наверх и сотворили из нее перед рвом крутой вал, облитый в морозы водой и ставший неприступным, как они считали. Но тугары заставили пленных набросать на ледяную поверхность тряпья и веток, потом приказали ползти по ним этих несчастных из многих русских городов, которых гнали перед собой как скот. Пленные или просили козлян допустить их до основания стены, чтобы подняться на веревках на навершие и встать в один ряд с защитниками, или понимали бессмысленность просьбы и умоляли добить их поскорее. Дело было в том, что если бы даже они смогли одолеть вал, а потом глубокий ров и приблизиться к крепости, то на фоне стены они для вражеских лучников оказались бы как на ладони. Так они и гибли с просьбами на устах, до тех пор, пока ордынцам не представилось возможным проехать по этой дороге смерти как по мосту. И теперь поганые носились внизу на злых лошадях, не уставая закидывать наверх веревки и лестницы с крючьями, забираясь по ним все выше, и заставляя осажденных не выпускать оружия из рук. Стена была облеплена ихними телами в рваной одежде, похожими на распустившую крылья саранчу. Вот и сейчас к Вятке карабкался по веревке очередной смертник с раззявленной пастью с гнилыми зубами и с широкими ноздрями на плоском лице, похожем на сырой блин, приготовленный неловкой хозяйкой. В узких черных глазах его с красными веками плескались ужас одновременно с ненавистью, а грязные пальцы хватались за аркан словно клещи. Нехристь был уже близко. Вятка приготовил меч для удара, он выскочил из-за угла заборола, чтобы лучники внизу выпустили по нему стрелы, и чтобы успеть после этого уничтожить жаждущее его убить существо раньше того момента, пока тугарские стрельцы насадят на тетивы новые стрелы. До самой веревки добираться было опасно, она натянулась на открытом участке саженях в двух на крюке, глубоко вошедшем в дерево, и верхолаз, увертываясь от бревен и сулиц, раскачивался на ней как на качелях. Вятка метнулся обратно за угол и услышал, как рядом с его спиной просвистели несколько длинных жал, украшенных красными перьями. Теперь надо было сделать прыжок и нанести удар мечом по голове тугарина, но новая стая стрел не дала ему этого сделать. Он оглянулся на свой лук, приставленный к торцам городни и понял, что не успеет привести его в боевую готовность. Нехристь добрался почти до навершия, он стал упираться руками в основание заборола, еще рывок и выхватит из-за спины короткий дротик, и тогда его не возьмешь за просто так. Вятка терпеливо выжидал, когда голова тугарина покажется над навершием и он начнет подтягивать на руках свое тело, чтобы молниеносно рубануть по нему мечом, а потом, если тот не сорвется сразу вниз, проскочить под его прикрытием до крюка и обрубить веревку. Тогда поганого не спасут даже трупы во рву, потому что прыгнувший с высоты, равной высоте колокольни церкви Спаса-на-Яру, оставит после себя лишь мешок костей. Но тот затаился за стеной заборола как мышь, он понимал, что его ждут не с хлебом и солью, поэтому не спешил за просто так расставаться с жизнью. К тому же, рядом с ним показался еще один нехристь в кипчакском уборе ввиде накрученной вокруг головы ширинки-полотенца и с кинжалом в зубах, ползущий по той же веревке. Обстановка накалялась, тугары теперь могли применить, поддерживая друг друга, не только дротики, но и луки, висящие у них за плечами, высунуться лишний раз из-за угла бойницы стало опасным. Другие ратники, державшие оборону на навершии стены, следили каждый за своим участком, внимание их было приковано к ордынцам, беспрерывно штурмующим стены крепости. Друзья сидели в забороле и отбивали конных врагов на подступах ко рву, посылая стрелы и сулицы через проем, остальные вои из его десятка выстроились с противоположной стороны бойницы. Вятка понимал, что все решают мгновения, за которые ему нужно было выйти из сложного положения, иначе тугары прорвутся на прясла и завяжут бой на стене, тогда их вряд ли можно будет свергнуть обратно - они лезли друг за другом как тараканы на медовуху. Десятский помнил, что стоит только столкнуть камень с горы, потом его никто не остановит, а его соратники не сомневались в нем, если доверили держать одному опасный этот участок. Позади что-то звякнуло, Вятка оглянулся и увидел, как пробегает мимо молодуха с секирой в руках, в рукоятку которой попала ордынская стрела.
- Куда ты! – крикнул он, бросаясь ей навстречу и сбивая на доски прясла. В бревна впились вплотную с их телами с десяток стрел, посланных твердой тугарской рукой. Вятка протащил бабу до угла и втолкнул вовнутрь заборола. Недобро прищурил глаза. – Совсем умом тронулась?
- Я к семеюшке, Вятка, - огрызнулась молодуха, поднимая на ратника черное от копоти лицо. Видимо, она кипятила смолу на кострах под стенами. – Он в десятке у Званка, они стоят вон за той глухой башней.
Вятка присел на корточки и осторожно выглянул наружу, оба тугарина готовились совершить последний рывок на навершие. Один из них забрался на плечи другому, прильнувшему телом к стене и к веревке, и готовился метнуть дротик в ратника, если тот высунет голову, не переставая перебирать другой рукой по аркану и ногами по бревнам бойницы. Они медленно продвигались к цели. Вятка всунул меч в ножны и повернулся к молодухе:
- Набрал Званок себе летучих мышей кровопивцев, так и норовят напиться ордынской кровушки – что Улябиха, что ты, - притворно-сердито сказал он, отнимая у нее секиру. – А ну-ка дай сюда оружию.
- Я к семеюшке бегу, - негромко заблажила та, цепляясь за деревянную ручку. – Это его секира…
- Отнесешь еще, успеешь.
Вятка поднял с полатей пустой горшок из-под смолы, нахлобучил его на конец секиры и высунул ее из-за угла заборола. Глиняная емкость тут же разлетелась на куски от стрел и дротика, пущенных нехристями по нему. Десятский упал на прясло, прополз сажень по навершию, перехватывая ручку секиры за самый конец, и ударил острием по веревке с привязанным к ней крюком. Снаружи донесся жуткий удаляющийся вой, который оборвался громким шмяком о прибитый копытами снег под основанием стены.
- Ну так-ото, и поганых на нюх не слыхать, - возвратившись назад, сказал он молодухе, отдавая секиру. – А то семеюшка да семеюшка, будто мы не такие.
- Такие, такие, - закивала баба головой, собираясь бежать дальше. – Ох, Вятка, не я твоя супружница…
Близкая ночь, насквозь пропитанная влажным туманом, из-за чего казалось, что низкие тучи смешались с ним, обволакивала городок и крепостные стены непроглядным пологом. Свет от факелов различался только тогда, когда до ратников, засмоливших их, оставалось не больше полутора сажен, пламени свечей в окнах истоб, затянутых рыбьими или бычьими пузырями, не было видно совсем. В такую пору даже собаки не решались брехать, а голоса стражников, бродящих по улицам крепости, вязли в плотном воздухе как мухи в патоке. Вятка шел вместе с Бранком и Охримом не к участку стены с глухими башнями, выходящими бойницами на речку Другуску с занятым ордынцами пойменным лугом за ней, который они днем защищали. А по направлению к проездной башне, что выходила воротами на Жиздру с разводным мостом, поднятым об эту пору и представлявшим дополнительную к ним защиту. И дальше по дороге к посадским выселкам, тоже усеянным мунгальскими ордами. Он решил пойти на охоту обходным путем, потому что мунгалы вылазку защитников со стороны Жиздры вряд ли ждали из-за ненадежности льда, который вот-вот должен был на ней тронуться, а мелководная Другуска еще не проснулась и вражеская конница легко проскакивала через нее. Значит, прикинул десятский мысли ордынцев, защитники крепости должны были рассуждать таким же образом, кроме того, под стеной со стороны Другуски могли затаиться тугарские засады. У главных ворот их должны были дожидаться несколько десятков ратников из тысячи Латыны. Молодые мужики шли налегке, у них не было с собой ни мечей, ни копий, ни луков со стрелами и колчанами, единственным оружием, которое висело на поясах в ножнах, были засапожные ножи по два на каждого. Лапти у всех были обмотаны кусками грубой дерюги и обвязаны по верху лыковыми бечевками, отчего шаг стал приглушенным. Таким образом можно было подобраться совсем близко даже к зверю, что применялось козлянами во время охоты на крупную дичь. Доспехи были сняты, как шлемы и бутурлыки с налокотниками, на ратниках остались только фофудьи и под ними теплые меховые безрукавки. Не было и рукавиц, пальцы должны были плотно обхватывать рукоятку ножа с широким лезвием, сделанную из турьих рогов, чтобы в нужный момент они с нее не соскочили. Наконец в седых туманных волокнах вырисовались зубцы проездной башни с запертыми наглухо воротами, от нее отделились несколько человек и поспешили навстречу Вятке и его друзьям. Впереди шагал Латына в шлеме с высоким шишаком и в кольчуге из мелких колец, на ногах у него были сапоги, а на плечах обвисал плащ с серебряной застежкой на правом плече.
- Исполать тебе, тысяцкий, - отвесил поклон Вятка, остановившись напротив него. – Мы готовы к охоте.
- Будь здрав и ты, Вятка, вижу, что не к сече снаряжались, а к охотному делу, - негромко откликнулся Латына. Он отошел от помощников и повел десницей назад, указывая на ратников, сгрудившихся за ним.– Посылаю с тобой воев числом пять десятков, самых крепких и надежных, назначаю тебя главным над ними. Не взыщи, но среди них Званок с супружницей, а ты, чай, был с ними в разладе.
- Вота, лиха беда начало, - насупился десятский, выискивая глазами Улябиху. Позади тысяцкого стояли в вольных позах крепкие дружинники, все они были без оружия и доспехов, на поясах висели только ножи, а лапти были обернуты, как и у самого Вятки с друзьями, лоскутами темной дерюги. Между ними затесался тугарин в малахае, надвинутом на лоб, и в ордынском чапане поверх русского шабура. Вятка с недоверием передернул плечами. – Аэтот кто будет, неужто нам ихнего толмача еще не доставало!
- Я это, Вятка, я и есть Улябиха, от которой ты пожелал откреститься, - подал тугарин высокий и хрипловатый голос. – Ежели откажешь, я сама за вами увяжусь, никто не удержит.
Латына развел руками и сделал шаг назад, давая возможность десятскому получше приглядеться к новым соратникам, а Вятка все шарил глазами по небольшому отряду:
- А твоя подруга где? – наконец спросил он у Улябихи.
- Это кто такая? – отозвалась дерзкая баба.
- Та, что бежала при штурме поганых по пряслу и несла своему семеюшке секиру, - он подошел еще ближе. – Она тоже зыбила надежу отрубить головы всем нехристям за один замах.
Один из дружинников понял, о ком идет речь, он сдвинул треух на затылок:
- Ее семеюшка надысь укреплял глухую башню досками, а супружница готовила ему в истобе вечерю, - он ухмыльнулся. – У них трое огольцов по полатям, мал мала меньше, какая охота, когда там забот полон рот.
Вятка прошелся вдоль ряда добровольцев и завернул снова к Латыне, молча следившим за его действиями.
- Отряд твой, тысяцкий, справный, я мыслю, что кровавого замесу мы наведем дивно хрушкого, - он поправил ножи на поясе. – На навершии все нужное уже приготовили?
- Я сам смотрел, - поддакнул тот. – Осталось только сбросить лестницы вниз.
- А где три мешка с хлебом, о которых я говорил ранее?
Тысяцкий поманил к себе дружинника из своего окружения, а когда тот предстал перед ним, спросил:
- Куда ты сложил хлеб?
- Вота, на дровнях лежит сеном прикрытый, - указал тот на лошадь с санями, привязанную возле взбегов. – Все три мешка.
Вятка приказал тоном, не терпящим возражений:
- Несите их сюда, раздергайте визляки и раздайте караваи моим охотникам.
Он понимал, что может последовать ослушание, ведь речь шла о хлебе, в то время, как вокруг города бесновались ордынские лучники, и никому не было известно, сколько еще продлится осада крепости. На некоторое время наступила тишина, затем Латына не удержался и спросил, понизив голос:
- Вятка, ты идешь не на седмицу и даже не на несколько ден, а всего на одну ночь. Ты так и не сказал, зачем тебе столько хлеба.
- Раздай караваи моим охотникам и больше ни о чем не выпытавай, - резко повторил тот, отходя от тысяцкого на шаг назад. – Это приказ воеводы Радыни.
Тот нахмурил брови и перемялся с ноги на ногу, глянув исподлобья на недавнего своего десятского, махнул шуйцей дружиннику, чтобы он с остальными брался за дело. Но недоуменно - угрожающие движения не произвели на Вятку никакого действия, он будто врос в землю. Когда пропеченные кругляши заходили по рукам охотников, от старшего малой дружины снова поступила команда, заставившая удивиться теперь всех, кто находился вокруг.
- Разламывайте караваи и натирайтесь мякишом с головы до пят, - скомандовал он. – Чтобы от вас сытным духом несло за версту.
Процедура натирания проходила в полном молчании, никто не понимал, что задумал десятский, которого благословил на охоту сам воевода. Многие ратники отламывали куски побольше и запихивали их за полы поддевок, другие не стеснялись жевать хлеб на глазах у всех. Никто не говорил им ни слова, потому что они шли на дело, с которого могли не вернуться. И когда земля вокруг усыпалась ржаными кусками и крошками, Вяткаотдал новый приказ:
- А теперь сойдите с этого места, чтобы бабы смогли подмести тут и собрать остатки хлеба в мешки. Глядишь, наберется столько же, или чуток поменьше.
Когда и этот приказ был исполнен, десятский вопросил у добровольцев, не оборачиваясь на тысяцкого, по прежнему нервно теребившего пятерней черную бороду:
- Все готовы к набегу на нехристей?
- Мы сами вызвались на охоту, - дружно ответили ратники.- Веди нас, Вятка, на поганых тугар.
- С Богом! Спаси нас Христос и Перун, - десятский перекрестился, за ним осенила себя крестными знамениями его малая дружина. Он помолчал и снова обратился к подчиненным. – Призываю вас слушать мои приказы без всякого прекословия, а ежели кто взбунтуется или проникнется страхом, тому первая смерть. Согласны?
- На том порешили, Вятка.
- Тогда повертайте стопы на взбеги.
Веревочные лестницы, скрученные в мотки на краю навершия, бесшумно упали вниз, ратники, несшие на пряслах боевое дежурство, привязали их концы к деревянным выступам в стене и приготовились помогать охотникам нащупывать ступени. Поначалу в густом тумане растаяли разведчики, они словно нырнули в черные омуты и скрылись в них с головой, остальные настроились дожидаться сигнала. Скоро внизу протявкала как бы голодная лисица, затем тявканье повторилось, только дальше, в третий раз оно донеслось от того места, где должен был начинаться крепостной ров.
- Путь до самого рва свободен, - сделал заключение Латына, руководивший всеми приготовлениями. – А там как Христос даст, и как Перун сподобит.
Вятка нагнулся к краю навершия, нащупывая веревки, из которых была скручена лестница, затем обернулся и отдал последнюю команду:
- Охотники, когда сойдете на землю, сбирайтесь подле воротных столбов.
- Такой был уговор! – отозвались голоса. – Помоги нам всесильный наш Перун.
Десятский осенил себя крестным знамением еще раз:
- С Богом!

Глава четвертая.

День подкатывал к полудню, солнце разогнало моросящую хмарь, зависшую над землей урусутов, казалось, навечно, и взялось прогревать крутой склон на краю равнины, на котором стоял походный шатер Бату-хана с входом, охраняемым свирепыми тургаудами с кривыми саблями и пиками с конскими хвостами. Джихангир восседал на низком троне, отделанном золотом, стоящем в центре шатра, на нем были доспехи, украшенные золотыми накладками, служившие месяц назад защитой владимирскому князю Георгию Всеволодовичу, разбитому вместе с объединенным войском урусутов под улусом Красный Холм. На голове был надет китайский золотой шлем с высоким шишаком, со стрелой, укрывающей нос, и с сеткой на затылке, с которого свисали по сторонам четыре хвоста от чернобурых лисиц. На груди покачивалась на золотой цепи золотая пайцза с головой тигра, на коленях лежал китайский меч с рукояткой с вделанным в нее крупным рубином. Пальцы рук были унизаны массивными перстнями с драгоценными в них камнями. Ноги были обуты в мягкие сапоги красного цвета, в голенища которых слуги запихнули парчевые штанины. Наступал час, назначенный для приема высоких гостей, спешившихся с коней неподалеку от ставки саин-хана и уже направлявшихся к входу. Каждый из входящих вовнутрь шатра всегда преклонял одно колено и склонял голову в ожидании дальнейших указаний хозяина. Но сейчас тонкости этикета, заведенного при Священном Воителе исполнялись гостями небрежно, никто из них не снимал кожаный пояс и не вешал его себе на шею, отдавая жизнь в руки саин-хана, потому что люди, переступавшие порог, принадлежали к чингизидам или к царственным особам, ветви которых тоже отходили от главного ствола. Всех царевичей было одиннадцать, они вели родословные от пяти линий династии Чингисхана, то есть, от пяти его сыновей - Джучи, Джагатая, Угедэя, Тули и Кюлькана. Но царевичи тоже, все до единого, старались не зацепить носком сапога высокой ступеньки за ковровым пологом, прикрывающим вход, они знали, что хозяин, выбранный курултаем на пост верховного главнокомандующего всего войска, не позволил бы никому показать явное к себе пренебрежение, и его меч в случае нарушения обычая вряд ли остался бы в ножнах. Бату-хан замечал каждую небрежность в исполнении этикета, но не спешил огорчаться, он просто запоминал ее и откладывал в памяти до наступления благоприятных времен. Потом он отомстит всем этим родным, двоюродным и троюродным братьям с дядьями и племянниками, он поступит с ними так, как поступал с непослушными приближенными его дед – непримиримо и жестоко. Если Священный Воитель и благоволил к кому в те времена, так только к завоеванным племенам с их вождями, поэтому он сумел покорить большую половину вселенной. Его внуку Батыю не суждено было придерживаться золотого этого правила по причине вечного раздора между царевичами, желавшими одного - занять любыми путями место великого кагана и стать повелителями всех монгол и покоренных ими народов. Для того, чтобы заставить их подчиняться себе, требовалась поистине железная воля, помноженная на лисью изворотливость. А пока саин–хан благосклонно кивал головой, приняв умиротворенный вид, и поводил ладонью по сторонам, показывая каждому его место. По правую руку от него расселись на мягких коврах родные братья: Шейбани, Орду, Тангкут, двоюродные Кокэчу, Хайдар, Кадан и другие, они были внуками Великого Потрясателя Вселенной от родных его сыновей. По левую руку джихангир посадил темников во главе с ханом Бури, незаконнорожденным от кипчакской женщины сыном Хайдара. Это приводило последнего в ярость, которую он не мог скрыть никакими уловками, лицо его было красным, а глаза вылезали из орбит. По ночам Бури, чувствуя свою ущербность, опустошал бурдюки с хорзой и менял женщин до десятка за одну ночь. Но воин он был отменный, по этой причине Бату-хан давал ему поручения, с которыми справился бы не каждый чингизид. Кроме этого, он старался всеми силами сблизить Бури с другими царевичами, видя в нем в будущем большого военачальника.
На стенах шатра висели золотые китайские светильники ввиде обнаженных женщин, держащих в руках небольшие плошки для масла и фитиля, под ними сверкали металлом боевые клинки, собранные из многих стран. С потолка свисали шелковые розовые занавески с вышитыми на них золотом павлинами и цветами, с ними спорили по красоте парчевые и сафьяновые покрывала на подушках, а так-же персидские и шемаханские ковры для гостей. В углу шатра возился у костра кипчакский раб, рассеивавший над ним порошки, от которых распространялся запах амбры, мускуса и алоэ. Бату-хан покосился на старого полководца, который как всегда занял место позади всех и в тени, он старался по выражению его лица понять, все ли сделал так, как подсказывал ему тот, но на лице Субудая, изрытом морщинами, застыла только одна маска на все времена – безразличие ко всему окружающему. Тогда саин-хан, прислушавшись к возгласам, которыми обменивались гости, властно поднял руку, требуя тишины, ему нужно было вместе с ними решить очень важный вопрос, от которого зависел общий итог похода на страну урусутов. К тому-же нельзя было допустить, чтобы кто-то из царевичей вырвался со своим крылом вперед и первым вошел в Каракорум, принеся монголам весть о победе. Это право принадлежало только ему и он никому не желал отдавать его. Всех крыльев было три, каждое состояло из четырех туменов по десять тысяч воинов, изрядно потрепанных за время ведения военных действий и за переход по густым лесам с прятавшимися в них урусутскими ратниками и беглыми мужиками из небольших селений, налетавших внезапно и метко стрелявших из-за деревьев. Одна из таких дружин под командованием рязанского коназа Калывырата-Неистового, числом в тысячу семьсот воинов, сумела отправить к Эрлику, властителю царства мертвых, пять тысяч воинов орды, в три раза больше, чем было их самих. Другая дружина во главе с Кудейаром из Тыржика, до сих пор не была найдена разведчиками и не обложена воинами орды со всех сторон, как поступили они с рязанцами. И таких урусутских дружин становилось с каждым днем все больше, они служили как бы напоминанием орде, что ее поход закончился и пора поворачивать обратно. Вот почему Бату-хан, прежде чем вступить с войсками в родные степи, решил собрать царевичей и обсудить с ними проблемы, оставшиеся неразрешенными. Оставлять страну урусутов с набиравшим силу народным сопротивлением было по меньшей мере не умно, кроме того, была покорена только ее северо-восточная часть.
Он снова обвел властным взглядом царевичей с темниками, некоторые из чингизидов поглядывали на него с откровенными усмешками, ведь джихангир прервал поход к последнему морю не дойдя до богатого Новагорода одного конского перехода и повернув обратно возле какого-то придорожного улуса под названием Игнач-Крест. Никто в орде не знал, почему он так поступил, вызвав своим поступком массу сомнительных рассуждений. Они с той поры не прекращались никогда, а только лишь усиливались. Вот и сейчас царевичи выжидали, что им объявит джихангир на этот раз, а он продолжал требовать полной тишины, чтобы начать обсуждение главных вопросов, и был доволен тем, что среди сановных военачальников нет Гуюк-хана, сына Угедэя, кагана всех монгол, и его правой руки темника Бурундая. Ведь если бы они узнали о тайном совете чингизидов, который джихангиром и старым полководцем было решено провести без их участия, и примчались сюда, события разворачивались бы совсем в ином направлении. Гуюк-хан нашел бы способ обвинить саин-хана во всех грехах, в том числе в непокорности защитников крепости Козелеск, и затеял бы с ним драку, которая закончилась бы неизвестно чем. Теперь же можно было проводить свою линию без оглядки на них. Крыльями командовали Шейбани-хан, двигавшийся правым флангом, сам Бату-хан, шедший посередине, и Гуюк-хан, этот сын ядовитой змеи, занимавший левый край. Но существовало еще четвертое крыло, которое было под личным началом Субудая, надежно спрятанное от всех, численность его была вполовину меньшей - полтора тумена, или пятнадцать тысяч воинов. Эта орда была вооружена лучше других полков, она выходила из тени только в исключительных случаях. Джихангир возлагал на нее особые надежды, потому что она играла роль палочки-выручалочки во всех непредвиденных случаях, в том числе тогда, когда какое-нибудь крыло вышло бы из подчинения. Это была задумка Субудай-багатура, смотрящего на несколько лет вперед.
- Шейбани, сколько зерна ты везешь в своих обозах? – спросил джихангир, окидывая родного брата властным взглядом.
Начальник правого крыла криво усмехнулся и высокомерно задрал жирный подбородок. Это был монгол лет тридцати с круглым лоснящимся лицом, посаженным прямо на жирные плечи, и вертлявыми черными зрачками. Короткий нос, едва выступающий над высокой верхней губой, имел подвижные как у собаки ноздри, а за толстыми губами скрывались кривые зубы с наклоном к середине. Он был в китайской кольчуге, выкованной из мелких колец, и в кипчакском шлеме с гребнем посередине, маленькие толстые ноги в зеленых сапогах были скрещены и поджаты под рыхлый зад.
- Джихангир, тебе известно, что зерно и другие припасы мы в стране урусутов раздобыть не смогли, потому что они поджигали хранилища и засыпали землей погреба, - Шейбани обвел взглядом сидящих по обе стороны трона, как бы приглашая их в свидетели. – В моем обозе зерна и других продуктов хватит разве что на два конных перехода, а это значит, что если весенняя распутица задержится, мы не сможем перевалить через Каменный Пояс и направить копыта своих коней в родные степи.
Царевичи дружно поддержали высказывание старшего среди них из чингизидов одобрительным гулом, было видно, что им понравился ответ Шейбани. Но Бату-хан не собирался сдавать позиций, он снова обвел пристальным и властным взглядом собравшихся и резко сказал:
- А почему ты решил, что копыта наших коней должны быть направлены к родным очагам? – джихангир чуть наклонился вперед и сузил зрачки. – Разве мы уже завоевали все урусутские земли, дошли до края земли и омыли сапоги в последнем море?
Это восклицание заставило царевичей согнать с лиц усмешки и настороженно обернуться к повелителю на время похода. В глазах появился неподдельный интерес, связанный с тем, что никто не знал планов верховного главнокомандующего над войском, власть которому доверил курултай. А саин-хан тем временем продолжал сверлить взглядом начальника правого крыла. И тот не выдержал напряжения, откинувшись назад, он вопросительно приподнял плечи:
- Джихангир, мы ничего не слышали о твоих замыслах, - Шейбани гулко проглотил клубок слюны. – Скажи нам, куда мы сейчас направляемся, чтобы знать, к чему быть готовыми.
- Вам нужно быть готовыми ко всему и всегда, - резко оборвал его Бату-хан, он почувствовал, что сумел переломить атмосферу высокомерия царевичей в свою пользу. – Вы уже устали воевать, что спешите разбежаться по юртам и укрыться в гаремах под женскими грудями?
- Мы не торопимся по домам и нам не нужны женщины, которые есть везде, - с вызовом бросил Тангкут, еще один родной брат Бату-хана. – Если ты ставишь вопрос так, тогда объясни нам, почему мы не пошли на Новагород и дальше, в страны заходящего солнца, а повернули назад?
Джихангир снова откинулся на спинку трона и незаметно оглянулся на старого полководца, сидящего за спинами чингизидов, он словно заручался его поддержкой:
- Потому что здесь наши потери оказались больше, чем в кипчакских улусах, завоеванных Священным Воителем и платящих нам дань по сей день, - с нажимом сказал он. – Если бы мы продолжали углубляться в страны заходящего солнца, мы бы растворились в их землях раньше, чем достигли бы берегов последнего моря. – Он подождал, пока сказанное им осядет в головах военачальников, призванных на совет, и продолжил. - Великий Потрясатель Вселенной сказал, что глубина несет в себе смерть, я сейчас объяснил вам, почему нас ждала бы там смерть. А теперь дополню высказывание моего деда своей мыслью, к которой пришел сам в этой стране: Чтобы глубина покорилась, к ней нужно привыкать постепенно.
Наступило напряженное молчание, и вдруг закрытое пространство шатра прорезало громкое восклицание, заставившее царевичей обернуться, они увидели Субудай-багатура, приподнявшегося на ковре и воздевавшего руки к потолку:
- Уррагх, джихангир!– хрипло повторил он. – Да будешь ты благословен в веках, и пусть Тенгрэ, бог Вечного Синего Неба, и бог войны Сульдэ не обойдут вниманием весь твой род. Дзе, дзе! Ты истинный продолжатель дела своего великого и мудрого деда!
Бату-хан подождал, пока смолкнут одобрительные отклики, вызванные неоднозначной реакцией старого полководца на его ответ, обычно сдержанного при любых обстоятельствах, и поставил точку в вопросе, считавшемся до этого момента позором для джихангира всей орды:
- Вот почему я отдал приказ войску поворачивать обратно. Теперь вы понимаете, что нужно сначала привыкнуть к завоеванным пространствам, а заодно набраться сил, и только потом обновленной ордой неудержимо хлынуть вперед, гася еще тлеющие очаги сопротивления в землях урусутов и зажигая новые пожары в других странах, которые мы поставим на колени так-же, как сделали это с урусутами.
И снова послышались одобрительные голоса, которых прибавлялось все больше, лишь отдельные из царевичей продолжали напускать на себя заносчивый вид, говорящий больше о их непримиримости к самому саин-хану, нежели к решениям, принимаемым им. Среди противников оказался Бури, к которому Бату-хан относился с большим уважением, он ударил ладонью по доспехам на груди и спросил:
- Джихангир, ты не ответил на вопрос Шейбани, куда ты решил повести войско, если сейчас копыта наших коней не будут повернуты в сторону Каменного Пояса и реки Улуг-Кем - Енисея, за которыми раскинулись родные монгольские степи?
Под куполом шатра воцарилось молчание, в котором ощущалось кроме любопытства желание опять включиться в спор. Ведь решение курултая могло быть изменено в любой момент, достаточно было обладателю высшего военного поста допустить ошибку, которую сочли бы непростительной. Его немедленно лишили бы звания и заменили бы благосклонность смертной казнью через отделение головы от туловища, или ломанием хребта, а может быть насаживанием на кол. Была бы причина, а приемов умерщвления провинившихся в Золотой Орде существовало множество.
- Разве мало мест, где мы можем отдохнуть и пополнить ряды наших войск новыми кипчакскими воинами вместе с запасом фуража? – ответил саин-хан вопросом на вопрос. – Священный Воитель наградил хана Джучи, своего сына, а моего отца, богатым улусом с центром в куманском Сыгнаке, я тоже хочу иметь свой улус, поэтому я повелеваю. – Джихангир вздернул подбородок вверх, взгляд его черных глаз, отливающих свинцовыми отблесками, остановился на мгновение на каждом из царевичей и темников, присутствующих на совете. – Как только мы возьмем крепость Козелеск, орда повернет в куманские степи к берегам царя всех рек Итилю. Таково мое решение.
На этот раз Субудай-багатур не издал ни звука, потому что новость была неожиданной не только для царевичей, но и для него. Он угнул голову, увенчанную собачьим малахаем, и стал напряженно думать о том, что даст войску поворот на берега Итиля, и какую из этого выгоду можно будет извлечь. По берегам великой реки жили булгары, татары, буртасы и множество других племен, завоеванных монголами и примкнувших добровольно к орде, там была сочная трава, тучные стада и много женщин. Там протекала жизнь, мало чем отличавшаяся от жизни в монгольских степях. Но главное, там было спокойно, потому что вокруг не было врагов. Если бы джихангир повел войско в родные степи, ему пришлось бы услышать немало насмешек от каракорумских родовых ханов, которые нашли бы к чему прицепиться. А если бы он повернул на Сыгнак, столицу вотчины своего отца, то войско окружали бы враждебные кипчакские ханы с народом, резко отличавшимся обычаями от степняков. Значит, саин-хан предпочел вечным разборкам с единокровниками и постоянному напряжению в среде кипчакских ханов спокойствие и сытую жизнь в итильских улусах. Старый полководец метнул на хозяина шатра пристальный взгляд единственного глаза, складки на лице начали разглаживаться от самодовольной улыбки. Хорошего кагана готовил он на трон в Каракоруме, и полководец из него получался отменный. Он с нескрываемым сожалением посмотрел в сторону царевича Шейбани, не оставлявшего надежды унизить своего более удачливого брата, Субудай уже точно знал, что ни один из чингизидов не обладает таким блистательным умом, какой достался Бату-хану от его великого деда, непобежденного никем.
- И когда Гуюк-хан обещал взять эту маленькую крепость Козелеск? - с издевкой спросил Шейбани у джихангира, поигрывая рукояткой плети. – Нам известно, что он стоит под ней уже третий день.
- Я думаю, что все дело в разливе рек, окружающих городок, хотя не исключаю, что доблестный сын великого кагана всех монгол прозевал время, когда его можно было захватить врасплох, - небрежно изрек саин-хан, давая окружающим понять, что так оно и есть на самом деле. – Я отдал Гуюк-хану приказ, если он не возьмет крепость в два дня, придется оповестить курултай о его неудаче. И пусть тогда высший совет решает, как поступать с ним дальше.
- Этот приказ вряд ли будет ему под силу, - с сомнением покачал головой Орду, молчавший с самого начала совещания. – Мне о Козелеске рассказывал урусутский купец, который торговал со страной Нанкиясу еще при коназе Мастиславе, порубившем послов Священного Воителя и сдохшим за эту провинность как собака под ногами наших воинов. Купец говорил, что Мастислав укрепил крепость, окруженную водой с трех сторон, высокими стенами, глубокими рвами с крутыми валами, и прорыл между реками каналы, чтобы они соединились.
- Но мы не можем стоять здесь до тех пор, пока Повозка Вечности не повернется к нам своим боком, - вскинулся Шейбани. – Коням не хватает зерна, а воины все чаще обращают взор на заводных лошадей.
- И такое положение наблюдается во всех туменах, - поддержал его Бури, не знавший, на кого выплеснуть ярость, всегда клокотавшую у него в груди.
Джихангир обхватил пальцами концы подлокотников на троне, отчего золотые перстни с многочисленными в них драгоценными камнями брызнули во все стороны разноцветными искрами. Он прекрасно понимал, что каждый лишний день, проведенный в неприветливой стране урусутов, облюбованной несметными полчищами злых духов - мангусов, дыбджитов, лусутов, сабдыков и туйдгэров, отнимал у войска не только силы, но и жизни. Но уходить из этой страны, оставляя за спиной рассадник сопротивления, грозящий потерей всего смысла похода, он не помышлял. Бату-хан помнил, что говорил ему в детстве великий дед – любое дело должно иметь свой конец. Не покосившись на старого полководца, как делал это всегда, когда обсуждались главные темы, он чуть подался вперед и жестко сказал:
- Завтра с наступлением утра Непобедимый с тысячей кешиктенов выдвинется к стенам Козелеска и выяснит обстановку на месте. Если Гуюк-хан со своим любимцем темником Бурундаем допустили оплошность, на смену им пойдут тумены Кадана и Бури…

Старый полководец медленно продвигался на саврасом коне вдоль русла реки Другуски, тело его наклонилось вперед, одна рука с плетью висела вдоль туловища, вторая была прижата как обычно к груди, а единственный глаз сверлил все, что вызывало у него интерес. Впереди шел отряд разведчиков во главе с джагуном, за ним качались в седлах Непобедимые, отборные воины охраны, вооруженные до зубов и с тугом полководца над головами, они были и сзади, отсекая разноцветный хвост из сиятельной свиты. Вскоре показалось место, где защитники крепости сумели разбить плотину точным попаданием болта и потопить в воде многих воинов из тумена Бурундая. Дальше виднелись следы от подъемного моста, притянутого канатами к воротам на проездной башне, а ближе к месту бывшей плотины сохранились следы от постоянного моста, снесенного половодьем или же столкнутого в воду самими защитниками. Другуска не успела войти в берега, она не успокоилась, продолжая закручивать водовороты и нести к Жиздре, с которой была соединена искусственным каналом, бревна, коряги, трупы животных и людей. Луг тоже не просох, представляя из себя пропитанную водой равнину с первыми зелеными ростками травы, к которым тянулись мордами оголодавшие кони. Всадники то и дело поддергивали уздечки или кололи холки наконечниками стрел. Субудай остановил жеребца возле воды, завертел головой, впитывая картину, открывшуюся ему. Луг позади него был заболоченным, с глубокими канавами и рытвинами, заполненными водой, он не годился не только для нападения на город лавой, но даже для того, чтобы протащить по нему стенобитные машины, и конца весеннему разливу не было видно. А без машин взять стены крепости высотой до десяти, а кое-где до пятнадцати сажен, сложенные из вековых дубов с землей между ними, не представлялось возможным. Кроме того, бревна были обмазаны глиной, а по низу укрыты дерном, чтобы в нем гасли горящие стрелы. Это были не каменные стены и башни, как в кипчакских городах, которые раскалывались орехами от снарядов, пущенных метательными машинами, от этих они должны были отскакивать как от железных. Вдобавок, стены имели вогнутую конфигурацию и стояли на холме с вогнутым основанием, подмытым рекой, что позволяло защитникам не только посыпать нападавших спереди и сверху стрелами и дротиками и поливать их горячей смолой, но и расстреливать с обеих боков. Особенно это удобно было делать с надвратной и угловых башен, до них было примерно три четверти полета стрелы, и это означало, что если у защитников имелись хорошие луки, они могли вести по отряду полководца прицельную стрельбу. Но старый воин не боялся урусутских стрел, он знал, что его жизнь находится в руках бога войны Сульдэ, который хранит ее всегда и везде от любого посягательства. Если бы это было не так, то его давно бы уже не было. Теперь он начал понимать, почему тумены Гуюк - хана до сих пор не добились успеха, успев положить у основания крепости множество не только кипчакских воинов, но и монгол с татарами. Он медленно, шаг за шагом, осматривал местность, изредка смаргивая с глаза влагу, набегавшую на него от напряжения. На небольшом расстоянии от другого берега реки поднимался над землей пологий вал, на котором еще не растаял лед, сверкавший в лучах солнца между зазорами в наваленных на него ветках, тряпках и неубранных трупах ордынцев и урусутских хашаров. Значит применить турусы – осадные башни на колесах, тоже было нельзя. За валом угадывался глубокий ров, доверху заполненный тоже смердевшими трупами, над которыми кружили тучи кёрмёсов – душ убитых воинов, и чтобы перескочить по нему на другую сторону не требовалось ни досок, ни бревен. И почти сразу за рвом вырастал этот холм, или гора с подточенными весенними водами боками, вернее, это был утес с плоским верхом и конусообразным основанием, на котором высились стены крепости. Ни одна камнеметательная машина не смогла бы перебросить через них снаряды, как не был бы эффективным и обстрел ими дубовых бревен, плотно пригнанных друг к другу. Камни или не долетали бы, или теряли убойную силу, отскакивая от столетних стволов как горох от стола. А без машин осада крепости была бы бесполезной.
Субудай смачно выбил сопли и вытер нос рукавом шубы, затем легонько тронул коня медными шпорами и поехал вдоль реки к месту напротив подъемного моста. Но увидев обгорелые остовы посадских избушек и обугленные колья частокола вокруг, завернул морду коня и закачался в седле в обратную сторону. Он понял, что горожане заранее сожгли внешние укрепления вместе с избами подгородних, чтобы ордынцы не смогли ни укрыться, ни отдохнуть, ни воспользоваться строительным материалом. А еще они сделали это для лучшего обзора местности. Кроме того, с обеих сторон дороги, ведущей к переправе и дальше к главным воротам, из земли торчали затесанные концы врытых в землю бревен-надолбов с наклоном вперед, а сама дорога была очень узкой, как мост через ров, разметанный заблаговременно, следы от которого отпечатались на краях этого рва. То есть, кони могли бы обломать себе на этом участке не только ноги, но и вспороть брюха. Старый полководец доехал почти до угловой башни с другой стороны крепости и снова удивился тому, как природа постаралась оградить ее от нападений. На этот раз защитники всего лишь прорыли еще один канал, соединив Другуску с другой небольшой рекой под названием Клютома, за которой поднимался все тот-же вал с обледенелыми боками, высотой примерно три сажени, и виднелись края рва, обшитые обрубом – ошкуренными бревнами. А с острожной-посадской стороны вал был насыпан высотой не менее пяти сажен, да еще обмазан глиной, которой было много в этих местах, и хорошенько полит водой. Вряд ли кому из попавших в глубокий ров удалось выбраться из него самостоятельно, тем более, добежать до стены, неприступной как везде.
- Дзе, дзе, кюрюльтю-желанная моя, - пробормотал Субудай себе под нос, признавая и надежность крепостных стен, и удачное расположение крепости на неприступном утесе. И усмехнулся странноватой улыбкой, появлявшейся на его лице только тогда, когда нужно было принять важное решение. – Ты ощетинилась всем, что оказалось возле тебя, как юная девственная дочь кипчакского эмира. Но ведь девственницы все равно становятся женами, а потом матерями, редко какой из них удается укрыться за каменными стенами монастырей и сохранить девственность для бога. Эта участь не для тебя, неприступный Козелеск, если, конечно, ты не предпочтешь смерть насилию над тобой.
Лицо старого воина сморщилось в страшную гримассу, похожую на ухмылку злого дыбджита, когда его не задобрили очередным кровавым жертвоприношением, он потянул уздечку на себя и хотел уже ехать с инспекцией дальше, как вдруг в предплечье, защищенное доспехами, ударил наконечник урусутской стрелы с белым оперением. От неожиданности железный воин застыл на месте и раскрыл рот, ощущая, как по телу разливается мерзкое чувство животного страха, который трудно поддавался укрощению. Он скосил глаз на стрелу, пытаясь понять, насколько глубоко наконечник вошел в тело, и застонал, выдавливая страх через по прежнему открытый рот. Древко под его взглядом медленно опустилось вниз и достало нижним концом до седла, оставалось смахнуть его с груди и зло выругаться, чтобы тут-же вознести хвалу Сульдэ, всемогущему и всевидящему. Субудай так и сделал, утирая рукавом шубы липкую слизь под носом, а потом этим же рукавом не менее липкую влагу на помутневшем от переживаний глазу. К нему уже спешили тургауды и юртджи с испуганными лицами, на которых проступало вечное раболепие, но он резко махнул правой рукой, чтобы они не приближались, затем хлестнул жеребца плетью и поскакал вдоль реки, подальше от опасного места. Теперь он с еще большим усердием старался впитать в себя увиденное, чтобы потом в спокойной обстановке найти единственный ключик, подходящий к воротам шкатулки, прячущей внутри неизвестное, и оттого более желанное. Остальное доделали бы не знавшие пощады воины орды, которыми командовал. Субудай поднялся по склону бугра напротив угловой башни на его вершину и осмотрел панораму местности, раскинувшуюся под копытами коня. С южной стороны стены были защищены только валом, здесь он был еще выше – сажен шесть, и глубоким рвом, над которым громоздилась воротная башня. Всех башен было восемь – две главных с воротами и шесть глухих, построенных прямо на стенах для того, чтобы в них укрывались ратники. Третья река – Березовка, тоже стремившаяся к Жиздре, прикрывала лишь один из углов, потом начиналось большое поле с карачевской дорогой по его середине, убегавшей за горизонт. Дальний край словно обрывался, увенчанный зубцами и башнями на стене, за ней сверкала полой водой широкая лента Жиздры, за которой открывалась равнина с темной стеной леса, упиравшегося в небо вершинами деревьев. Весь городок был как на ладони, видны были церкви, детинец, хоромы с деревянными избами, люди, ходившие по просторным, не как в азиатских городах с домами из глины, улицам, ратники, сверкавшие оружием и доспехами. Но ключи можно было подобрать только с одной стороны – с напольной, открытой всем ветрам. Стены остальных трех сторон не нуждались в защитниках, их надежно защищала природа, щедрая в этих краях на проявление во многих видах, и не ласковая к чужакам. Там можно было посадить в башни только лучников, чтобы они стреляли без передыха. Субудай покосился на отметину, оставленную урусутской стрелой на груди, и снова прохрипел о том, чего хотелось душе:
- Дзе, дзе, кюрюльтю-Козелеск, ты сам скоро отдашься в мои железные объятия.
Саврасый конь вскинул высоким задом и ходко пошел отмерять расстояние до походного шатра Гуюк-хана, не предупрежденного о визите Непобедимого к нему. За ним легко снялись лошади кешиктенов-личной гвардии старого полководца с нашивками на рукавах и с умбонами-металлическими выступами на круглых щитах. Головы воинов прикрывали блестящие шлемы, а в руках они держали копья с длинными древками, под наконечниками которых развевались конские хвосты и пятиугольные разноцветные знамена. И только после них пластались над землей кони свиты из наиболее приближенных лиц с пучками цветных перьев над шишаками шлемов, по бокам мотались вместительные саадаки для луков и колчанов. И чем меньше было стрел в колчане, тем знатнее был нойон или хан. Но и к этим людям Субудай-багатур был равнодушен, как ко всем остальным в орде, он терпел их только потому, что кому-то надо было исполнять его приказы и поручения, и двигать многие десятки тысяч нукеров в направлении, нужном ему.
Среди деревьев показался золотистый, покрытый шелковой материей, шатер Гуюк-хана, сына Угедэя, кагана всех монгол, навстречу кешиктенам бросились со свирепыми лицами его тургауды, охранявшие вход. Они наклонили пики вперед и уперлись наконечниками в горла коней телохранителей Субудая, прикрыв свои груди щитами, из глоток вырвался устрашающий рев. Непобедимый натянул повод, перебросив через седло здоровую ногу, он с трудом сполз на землю и сгорбившись заковылял ко входу в шатер, не обращая ни на кого внимания. Поверх шубы у него болталась из стороны в сторону золотая пайцза с головой тигра и квадратными письменами, предупреждающими всех о том, что тот, кто не окажет чести обладателю сего знака, достоин смерти. Тургауды Гуюк-хана подняли острия копий, склонили головы в знак почтения и признания заслуг старого воина. Субудай откинул полог и, перетащив больную ногу через высокий порог, вошел в полутемный шатер, освещенный несколькими китайскими светильниками. Здоровый глаз у него принялся ощупывать всех, кто сидел на ковриках поверх толстых войлочных подкладок, разложенных вдоль стен. Сын кагана высился напротив входа на небольшом возвышении, покрытом шемаханским ковром, подобрав под себя ноги в зеленых сапогах и набросив поверх кольчуги арабский парчевый халат, расшитый золотыми нитками. На плоском лице с острыми черными зрачками, бегающими между припухших век, отражалось раздражение от неудач последних дней. Правая рука поглаживала рукоятку кипчакского хутуга-кинжала в ножнах, обшитых бархатом и усыпанных драгоценными камнями, левая вертела рукоятку плети о семи хвостах. Просверлив вошедшего не слишком дружелюбным взглядом, Гуюк-хан напустил на себя удивление, не торопясь с таким-же восклицанием. Субудай не стал ему мешать искать подходящее междометие, он продолжил, стоя у входа, изучать гостей. Здесь были несколько царевичей, трое темников с позолоченными пайцзами на шеях во главе с Бурундаем и его сыновьями, начальниками полков, и вездесущий Бури, занимавший на этот раз место рядом с хозяином шатра по его правую руку. Бури тоже напрягся, не зная, как себя вести. Старый воин снисходительно усмехнулся, ожидая приглашения пройти вглубь шатра и присоединиться к присутствующим, он отлично понимал царевича-полукровку, мечтающего о том, чтобы все чингизиды признали его равным себе. И пока тишина, наступившая с его приходом, не прервалась, первоначальное намерение принять участие в совете уступило у него место совершенно другим мыслям.
- Непобедимый, я рад, что ты решил посетить мой шатер и послушать наши мнения по поводу крепости Козелеск, которую мои тумены не смогли взять сходу, - нарушил тишину Гуюк-хан. Он повел ладонью вокруг себя. – Ты можешь занять среди нас место там, где тебе захочется.
Старый полководец, в ответ на запоздалое приглашение, едва заметно наклонил голову и пробурчал:
- Сиятельный, я признателен тебе за оказанную честь присоединиться к членам твоего военного совета, - он махнул здоровой рукой, показывая, что не стоит о нем беспокоиться. – Но я хотел бы предложить тебе проехаться со мной до крепости и на месте обсудить вопрос о ее штурме.
- Ты нащупал в ее стенах брешь! – подскочил на ковре Гуюк-хан, не в силах справиться с нетерпением, охватившим его. – С какой стороны ты решил нанести удар?
- Не спеши, Сиятельный, талые воды не сошли и сойдут еще не скоро, к тому-же, даругачи-начальник не успел подтянуть сюда камнеметные машины, вместе с этими требюше из страны Окситании, - остановил его Субудай. – Пока мы только примеримся, где лучше разместить машины и самострелы, чтобы одни пробили наконец в стене урусутской крепости нужную брешь, а работа вторых принесла наибольшую пользу нашим воинам.
- Пусть лучше требюше разобьют ворота Козелеска вдребезги, чем они будут бесполезно долбить дубовые бревна вокруг него, - воздел Гуюк-хан руки, он поднялся со своего места. – Тогда нашим воинам не придется карабкаться на его стены.
Царевичи и темники повскакивали вслед за ним на ноги, ожидая, кого из них возьмут с собой два лица, наиболее влиятельных в орде, все они были нацелены только на победу, а какой ценой она достанется, их мало интересовало. Зато за эту победу на поле брани можно было получить право быть первым в разграблении побежденного города и захвата в плен лучших его жителей – мастеровых людей, молодых женщин и детей, не доросших до оси колеса. А еще в награду от курултая принять в свое управление после возвращения из похода богатый улус и власть, настоящую и безграничную. Это было куда лучше, нежели путаться под ногами у своих же удачливых родственников, успевших прорваться к подножию трона, и чувствовать себя всегда униженным, тем более, выпрашивать у них милостей. Но старый полководец, не спрашивая согласия Сиятельного, поманил за собой только царевича Бури, внука Джагатая, еще двух царевичей, внуков хана Тули, и темника Бурундая с двумя его сыновьями. Избранные вышли вслед за Субудаем из шатра, вскочили на коней и надели на левые руки китайские металлические щиты с умбонами, украшенные иероглифами, которые до этого были приторочены сбоку седел. Царевичи и темники ждали, пока старый полководец с помощью своих кешиктенов заберется в удобное седло с изодранными попоной и потником, служившими с тех времен, когда он совершал набеги на южные и восточные страны вместе со своим другом Священным Воителем. Поезд неспеша тронулся к выходу из леса, за которым раскинулась равнина, наполовину затопленная полыми водами. Это была пойма реки Жиздры, ее нужно было объехать кружным путем, чтобы приблизиться к стенам крепости с южной стороны на максимально близкое расстояние.
- Сиятельный, мне рассказали, что когда река была под снегом, один из твоих десятников повел воинов на штурм Козелеска, - переходя на крупную рысь, с издевкой напомнил Субудай скакавшему рядом с ним Гуюк-хану. – Говорят, что за ним едва не последовали остальные сотни.
- Ему сразу же отрубили голову, - поморщился Гуюк-хан, для которого этот случай стал началом позора в неудачной осаде города. – А его десяток разоружили и приставили к машинам, чтобы они тащили их через леса вместе с боолами-рабами.
-Боолов надо беречь, они дороже урусутских хашаров, не желающих работать на новых нойнонов.
- Непобедимый, как только их пригонят живыми в монгольские улусы, с них уже никогда не снимут цепей и деревянных колодок, надетых здесь наспех, - сын кагана передернул плечами и постарался замять неприятную для него тему. – Сначала нам нужно расколоть крепкий орешек, тогда мы пополним ряды хашаров, погибших во рвах и на валу от стрел своих же соплеменников, новыми их толпами.
- Это так, - согласился Субудай, поджимая морщинистые губы.
Отряд вырвался из леса на поле с южной стороны крепости и поскакал к ее стенам, под копытами лошадей чавкала не просохшая земля, успевшая покрыться зелеными ростками травы. Они стремились вверх под лучами подобревшего солнца как тесто для лепешек в глиняном горшке, замешанное сброженным молоком. Но на удивительно синем низком небе, в отличие от степного, бледно-голубого и высокого, продолжали ворочаться темные космы туч, обремененные морями воды и прошиваемые насквозь огненными всполохами. Урусутские дыбджиты и мангусы копили ярость, чтобы обрушить ее в один прекрасный момент на воинов орды и заставить отступить в степи. Но многочисленные шаманы, состоящие при каждой тысяче и сотне, не прекращали камлания ни днем, ни ночью, они били в бубны и катались по земле, исходя потоками пены, призывая степных лусутов разогнать тучи и вешние воды, и осушить земляной покров, чтобы тумены коней с всадниками на них не вязли копытами в урусутской грязи, а скакали по зеленым равнинам как по желтым степям с каменной землей. Результата пока не было, страна урусутов не спешила признавать силу орды, сопротивляясь не только каждой крепостью, но и маленькой весью. Субудай подскакал к земляным укреплениям, направил коня вдоль них к городским воротам, стараясь держаться подальше от башен и заборол с лучниками. Пробоина в доспехе на груди заставляла коситься на нее, наводя на мысль, что защитники успели обзавестись ордынскими луками, делая вылазки не только ко рву с валом, заваленным трупами нападавших, но и вглубь войска. Он остановился напротив воротной башни, оглядывая в который раз мощные ряды дубовых стволов, плотно лежащих друг на друге. Это было единственное место, достойное внимания, потому что сюда можно было согнать много воинов, чтобы они вели непрерывную атаку, подкрепив боевой порыв работой камнеметательных машин, бросающих огромные валуны по воротам. В то время как защитникам мешали бы нарастить численность рядов узкие проходы внутри стен и тесные башни с узкими бойницами. Непобедимый подождал, пока Гуюк-хан с тремя царевичами и темник Бурундай с сыновьями осмотрятся и в головах начнут зарождаться самостоятельные мысли о штурме, чтобы было чем уравнивать в споре противные стороны, и указал здоровой рукой на место перед рвом, через который был когда-то перекинут мост:
- Там нужно установить два окситанских требюше, они мощнее стенобитных машин, привезенных нами из страны Нанкиясу, и бьют камнями прицельнее, - он потянулся пальцами к подбородку, украшенному редкими седыми волосами, и продолжил. – А китайские камнеметы можно перестроить с помощью китайских мастеров под метание горшков с горящей смолой, солнце начало пригревать сильнее и мокрые крыши на избах внутри крепости стали сохнуть быстрее. Когда начнется пожар, тогда защитники будут менее собранными из-за дум о своем хозяйстве, а значит, менее сильными. Камнеметы можно будет разместить вдоль стены на равном расстоянии, чтобы они навели среди населения больше паники.
- Ты прав, Субудай-багатур, нам нужно сосредоточить удары требюше только на воротах, чтобы разбить камнями дубовые плахи, и чтобы обе половинки развалились на части как можно быстрее. Тогда в прорыв бросятся неудержимые сотни воинов и сопротивление защитников будет сломлено, - согласился Сиятельный, не преминув высказать свое мнение. – Но я считаю, что с западной стороны, где протекают две реки, соединенные между собой каналом, стены нужно атаковать тоже камнеметательными машинами. Там находятся главные ворота крепости, которые урусутам необходимо защищать, а значит, им придется распылять силы.
- Сиятельный, на той стороне у войска будет очень маленький участок для атаки на город, потому что луг, во первых, в канавах и рытвинах, к тому же до сих пор заболоченный, - попытался возразить старый полководец. - Во вторых, река Другуска впадает там в Жиздру, образуя широкое устье, через которое невозможно метать камни из машин. Пока воины и хашары перекинут мосты, от урусутских стрел их может погибнуть тысячи. В третьих, стены там намного выше, чем в других местах из-за того, что обе реки подмыли берег холма, на котором стоит крепость, увеличив, соответственно, его высоту.
Гуюк-хан нетерпеливо передернул плечами, он не желал мириться с положением ведомого, в которое его хотели поставить, ведь он был сыном великого кагана всех монгол, обойденного курултаем в значимости, когда джихангиром войска, уходившего в поход к последнему морю, был назначен презренный Бату-хан, у которого в жилах текла меркитская кровь.
- Непобедимый, я несколько дней приступал к северо-западной стороне крепости, начиная атаки именно с луга, и помешало мне завершить приступ весеннее половодье, начавшееся не вовремя, - раздраженно сказал он. – Если бы у меня была еще пара дней, и если бы урусуты не разбили плотину тяжелой стрелой, пущенной из арбалета, мои воины уже грабили бы город и насиловали бы молоденьких девушек, которых там так много.
Субудай почмокал губами, он не стал высказывать мысли вслух, которые могли рассорить его с сыном кагана, а подумал о том, что если бы у Сиятельного, получившего это звание из рук Судьбы, было побольше ума, он никогда бы не стал нападать на крепость со стороны главных ворот, защищенных от внешних врагов природой. Но на то она была судьба, признающая только естественный отбор - из всех семян, порожденных деревом, только одно или два становятся снова деревьями, остальное несметное количество затаптывается обратно в землю подошвами человеческой обуви и копытами скота. Вслух же он сказал:
- Но там негде поставить окситанские требюше с другими камнеметами и с турусами, с которых так удобно поражать защитников крепостей, если подкатить их поближе к стенам. Я осматривал ту сторону и пришел к выводу, что она самая неприступная из всех.
Гуюк-хан вскинул подбородок и с вызовом ответил:
- Если такого-же мнения начнут придерживаться другие высокородные военачальники, сопровождающие нас, тогда я не стану спорить, - он кинул на старого воина высокомерный вгляд. – А пока предлагаю проехать к главным воротам Козелеска и на месте принять решение по дальнейшей судьбе непокорного города.
Субудай молча наклонил голову в знак согласия, ничто не выдавало в нем чувств, которые раздирали изнутри, он десятилетиями старался обуздать их всеми силами, чтобы не потерять места, достигнутого военным талантом. Ведь он был выходцем из бедной монгольской семьи, имевшей в распоряжении лишь несколько овец и собаку, теперь же его род владел несметными стадами, а оба сына командовали туменами воинов, не знавших поражения, они боролись за власть в Великой Монгольской Орде наравне с чингизидами.
Вот и сейчас он только мазнул рукавом под коротким носом и потянул на себя повод. Небольшой отряд монгол в богатых доспехах пересек поле на конях со сбруями, отделанными золотыми бляхами, и снова скрылся в лесу, чтобы через некоторое время стремительно появиться уже на равнине, покрывшейся летучими вечерними тенями. Теперь впереди всех скакал Сиятельный, он уверенно правил к проездной башне с воротами, выходящими на посадскую дорогу. Когда до нее, помеченной обгорелыми кольями городни, оставалось с десяток сажен, он натянул повод и резко повернул коня к реке, крутившей мутные водовороты. Субудай-багатур зябко поежился, до бойниц в надвратной башне и в вежах было не больше двух сотен сажен, тогда как монгольский лук посылал стрелу на все триста сажен, без потери убойной силы. И снова старый полководец промолчал, желая выслушать до конца родного сына Угедэя, чтобы или всегда пропускать его слова мимо ушей, или иногда к ним все-же прислушиваться. Тем временем Гуюк-хан вытянул руку и, дождавшись, пока подъедут остальные царевичи и темники, указал в сторону ворот:
- Ты видишь, Непобедимый, что здесь так-же можно установить стенобитные машины и направить полет камней точно в цель. Эти ворота к тому же шире ворот, расположенных на южной стороне, и сама башня не такая массивная, - он со знанием дела принялся объяснять то, что было ясно без слов. – Урусуты не построили здесь более мощных стен и башен потому, что никогда не ожидали нападения врага с этой стороны, понадеявшись на широкие реки и высокие обрывы.
Субудай-багатур лишь пожевал сморщенными губами, ему не хотелось указывать Сиятельному на тот факт, что прежде чем разбить камнями ворота, нужно уничтожить подъемный мост, загораживающий их. Кроме того, расстояние до них было больше, чем до ворот с напольной стороны. Но главное заключалось в том, что по лугу, представлявшему из себя сейчас болото, вряд ли можно было протащить стенобитные машины, пока он не просохнет. Он понимал, что Гуюк-хана не покидала надежда проявить себя в военном деле, чтобы тем самым унизить Бату-хана, сына Джучи, сумевшего заполучить должность джихангира над войском. Но общее дело требовало и общего решения проблемы, поэтому старый полководец еще раз привел хриплым голосом свои аргументы и добавил:
- Здесь даже камней нет для стенобитных машин, - он осмотрелся вокруг, начиная догадываться, что хитрые жители Козелеска заранее очистили от них пространство вокруг города. – Я подозреваю, что урусуты затащили камни вовнутрь крепости и построили из них второе кольцо стен.
- Да, здесь нет камней для камнеметов, - включился в разговор и Бури, приблизившийся к собеседникам. Он тоже со вниманием оглядывал окрестности, словно предчувствуя, что во взятии города ему придется сыграть не последнюю роль. – Это может осложнить нам задачу.
- Я так не думаю, потому что в этой лесной стране камней везде встречалось мало, - усмехнулся Сиятельный. – Зато в нашем обозе на повозках их достаточно, чтобы разбить ворота урусутской крепости.
- Их надо еще сюда доставить, как и стенобитные машины, - не сдавался старый полководец, он снова покосился на недалекие бойницы в башнях на стене. – Нам нужно отъехать от этого места подальше.
- Чтобы показать урусутам свою слабость? – язвительно поинтересовался у него Гуюк-хан.
- Чтобы лучше обозреть подходы к главным воротам Козелеска, - угрюмо буркнул Субудай, не торопясь втягиваться в свару. – Здесь под копытами наших скакунов одни канавы.
И снова в ответ на свои слова он увидел снисходительную усмешку, покривившую жирные щеки сына кагана.
- Разве вокруг мало бревен, которые можно подкладывать под машины? – повернулся тот к нему. – Если же требюше будут плохо по ним скользить, бревна можно смазать жиром, вытопленным из животных и хашаров.
Теперь пришла очередь старого полководца одобрительно усмехнуться, он был доволен тем, что потомки его лучшего друга, ушедшего в иной мир, растут остроумными и беспощадными, они не остановятся ни перед чем для достижения цели. Но в данном случае вставал вопрос о цене, а она была очень велика, тем более, что после похода намечалось его продолжение в страны заходящего солнца. Субудай-багатур не успел привести в противовес утверждениям Сиятельного новые факты, указывающие на то, что с этой стороны крепость взять будет невозможно, он вдруг заметил на стенах какое-то движение и невольно потянул за повод, чтобы отъехать на безопасное расстояние. Его действие не осталось незамеченным, Гуюк-хан презрительно фыркнул и кинул на хана Бури многозначительный взгяд, будто приглашая того в свидетели. Переглядывание сказало о многом, и о том, что Непобедимый постарел, что он уже не может управлять войсками с дерзкой безрассудностью, как это было раньше, и что пришло время прислушиваться к его советам вполуха и присматриваться к указаниям вполглаза. И Субудай взорвался, всегда сдержанный, он приготовился перечислить промахи самих молодых полководцев, которых было немало, чтобы поставить их на место. Курултай наделил его таким правом, негласно назначив попечителем над заносчивыми царевичами, начавшими переходить нормы допустимого. Но ему не удалось этого сделать, в воздухе раздался тонкий характерный свист урусутских стрел, они пролетели не только над головами военачальников левого крыла ордынского войска, но и между их телами, закованными в броню. Второй рой был точнее, кто-то из всадников вскрикнул и схватился за стрелу, воткнувшуюся в тело, кто-то рванул на себя уздечку, поднимая коня на дыбы и заворачивая его на задних ногах в обратную сторону, чтобы с места взять в карьер, а кто-то перекинул в левую руку лук, намереваясь проучить урусутов. Пространство вдруг огласил яростный рев Бурундая, бросившегося к одному из своих сыновей, медленно оседавшему на бок, темник подхватил его у стремени и перетащил безвольное тело на холку своего коня. Его окружили телохранители, царевичи и другие военачальники, второй сын никак не мог пробиться сквозь них к своему брату, но отогнанный резкими воплями родителя, он отъехал подальше, не смея нарушить приказа отца. А тот продолжал оглашать воздух звериным рычанием, пытаясь вырвать стрелу, торчащую из груди своего отпрыска, и сопротивляясь натиску всадников, оттиравших его вглубь равнины, сверкавшей окнами многочисленных стариц и озерков в лучах заходящего солнца.
- Сын Бурундая убит, - глухо сказал один из царевичей, крутившийся на жеребце рядом с Субудаем. – У урусутского стрелка оказался меткий глаз и прекрасный лук.
Старый полководец повернул к нему лицо, искаженное негодованием, затем кинул раскаленный взгляд в сторону Сиятельного и хрипло сказал:
- Сын темника Бурундая погиб от монгольской стрелы, пущенной урусутами из монгольского лука, гнутого из рогов монгольского степного тура, - он зло ощерил морщинистый рот с парой гнилых зубов. – И упрекать за это мы должны свою беспечность, которая стала обходиться нам очень дорого.
Еще несколько стрел защитников крепости нашли свои жертвы среди телохранителей и отряда разведчиков, бросившихся на помощь царевичам, без которых в этой стране не обходился ни один выезд за пределы становища высокопоставленных лиц, пока наконец не начал проступать какой-то порядок. Ордынцы перестроились по пять всадников в ряд, воины первого ряда выставили вперед металлические и плетеные щиты, а второго вскинули луки и начали искать цели на навершии крепостной стены и в проемах бойниц. Тетивы зазвенели одновременно, подчиняясь приказу джагуна, отданного им негромким голосом. Никто из монголов не думал отступать назад, пока смерть их товарища не была смыта кровью врага, так было записано в своде законов «Ясе», в книге книг для каждого монгола, составленной Великим Потрясателем Вселенной, имя которого после его с мерти нельзя было произносить. Вскоре на лугу закружились в бесконечной карусели два круга, вертящиеся в разные стороны, они соприкасались с кромкой воды. Лучники пускали тучу стрел и шли на новый круг, накладывая на тетивы очередное древко со скошенным наконечником и черным оперением. Царевичи, остановившиеся в стороне от карусели вместе с Гуюк-ханом и ханом Бури, вскоре убедились в правоте старого полководца о том, что начинать новый штурм ворот и стен с луга, еще подтопленного полыми водами, не представляется возможным. Копыта лошадей тонули в вязкой грязи, не давая набрать нужную скорость, кони срывались с краев стариц, сбрасывая всадников в воду. Субудай молча наблюдал за сценой, на лице, похожем на лоскут кожи, сморщенный от солнечных лучей, все резче проявлялась холодная усмешка, от которой у многих стыла кровь. Ее не смог стереть с впалых губ даже безрассудный поступок Бурундая, бросившегося с конем в реку и попытавшегося переплыть поток с обнаженной саблей. Старый воин покривился еще больше, когда аркан, брошенный по приказу Бури вдогонку темнику одним из тургаудов, захлестнулся петлей на его плечах. Веревка натянулась, квадратное тело военачальника плюхнулось с седла в воду и потащилось к берегу бурдюком с прокисшим кумысом. На этом месть Бурундая за сына закончилась, он снова обхватил его мертвое тело и зашелся в долгом визге, вздымая вверх грязные конечности. Но это мстительное чувство не давало покоя Гуюк-хану, осознавшему, что он вновь сыграл роль дурака, которому судьба подарила царскую корону и власть, а он не знает что с ними делать. Некоторое время сын кагана молча наблюдал за стенаниями темника Бурундая, жирные щеки подергивались, а губы кривились, показывая желтые клыки. Затем он повернулся к Субудай - багатуру и одарил его таким взглядом, от которого любой другой ордынец превратился бы в пепел.
- Я не приглашал Бурундая и его сыновей для поездки сюда, и не снабжал урусутов монгольскими луками, - процедил он сквозь побелевшие губы в ответ на оскорбление, брошенное старым воином в его сторону. – А вылазки защитников за стены крепостей были всегда.
Великий полководец сощурил глаз, словно прицелился во врага, собравшегося вцепиться ему в горло, и прошипел:
- А я не стремился безрассудно подъезжать поближе к бойницам крепости, осознавая, что в них сидят прекрасные урусутские лучники с луками, отобранными у твоих воинов, - он распрямился в седле. – Я предупреждал тебя, Сиятельный, что с этого места нам нужно отъехать как можно дальше, но ты не захотел показывать перед врагом свою слабость.
Гуюк-хан скрипнул зубами, плеть в его руке взметнулась вверх, казалось, он готовился огреть ею великого стратега, но повисев в воздухе, она мягко легла на холку лошади. И все-таки щеки сына кагана продолжали дрожать от ярости, клокотавшей у него внутри:
- Непобедимый, ты прав, нам нужно начинать штурм стен крепости с южной стороны, не забывая нападать на защитников с западной и северной сторон, - прошипел он ядовитой змеей, промахнувшейся по цели. – С этого момента мы будем штурмовать Козелеск днем и ночью, пока мои нукеры не окажутся на его улицах и не напьются там свежей крови урусутов.
Субудай-багатур еще некоторое время сверлил огненным зрачком собеседника, он имел возможность послать в Каракорум гонца с донесением, что сын кагана всех монгол не справился с управлением левого крыла ордынского войска, и он просит разрешения заменить его другим царевичем. Те только и ждали момента, когда ближайший родственник допустит ошибку и его скинут с трона, чтобы занять высокое место. Затем он посмотрел на хана Бури, державшего во время спора нейтральную позицию, и осел в седле наполовину опустошенным старым бурдюком.
- Сиятельный, ты принял правильное решение, достойное похвалы, - сказал он, подбирая поводья. – Пусть будет благосклонен к тебе бог войны Сульдэ.
Гуюк-хан рванул на себя уздечку и, не обернувшись больше на наставника, поскакал вдоль кромки воды к пологому склону вдали, поросшему густым лесом. За ним сорвалась с места свита, оставив темника Бурундая с сыновьями на попечение его тургаудов с прислугой. Старый полководец, проводив всадников в богатых доспехах долгим взглядом, завернул в другую сторону, больше здесь делать было нечего. Он взял направление в ставку Бату-хана, джихангир ждал от него вестей, чтобы или продолжить путь войска на берега Итиля, или завернуть часть его на подмогу сыну кагана всех монгол, давнему недоброжелателю. Весенняя распутица, наступившая так внезапно, не давала возможности расслабиться, диктуя условия, никогда не совпадавшие с желаниями людей.

Глава пятая.

Снег под основанием бревенчатой стены оказался утрамбованным копытами мунгальских лошадей до каменной крепости, по нему можно было ходить лаптями, укутанными в дерюжки, не издавая ни звука. Возле воротных столбов собрались разведчики, спустившиеся вниз раньше, и большинство ратников, успевших съехать по веревкам с навершия стены, они молча дожидались указаний десятского, ставшего начальником над половиной сотни. Никто не высказал даже слова против его назначения на этот пост воеводой Радыней и тысяцким Латыной, все знали Вятку как храброго воя, способного принять на себя удар сразу нескольких мунгалов. Когда подошли остальные, Вятка вошел в середину круга и поднял руку, отвлекая внимание охотников на себя, потому что многие из них взялись провожать глазами веревки и лестницы, хвосты которых быстро уползали вверх. Дружинники на пряслах спешили упредить опасность нападения тугаров, если бы таковая возникла, обрекая охотников с этого момента самим отстаивать свои жизни. А Вятка переговорил с разведчиками, успевшими вернуться от рва, он дал новое задание и когда они растворились в туманном молоке, обратился к мужикам:
- Десятским собраться за моей спиной, - негромко, но властно, потребовал он, а когда те затеснились позади, объявил. – Вы идете под мое личное начало, так-же Званок с Улябихой, сбеги Якуна с Курдюмом и ратник Звяга.
- А десятки на кого оставишь? – донеслось из круга дружинников.
Вятка повернулся на голос и твердо объявил, будто давно решенное:
- Первый десяток идет под начало Бранка, второй я оставляю за Охримом, третий за Роботкой, четвертый за Темрюком и пятый за Голядой, старым ратником. Вы их знаете, каждый успел показать себя добрым воем.
- Тако оно и есть.
- Твоя правда, Вятка, - согласно зашумели охотники. – С ними можно ходить хоть на медведя, хоть во вражий стан.
Вятка подождал, пока вновь назначенные старшие десятков займут места, и снова чуть возвысил голос:
- Как только дойдем под стеной до места поворота за углом крепости, пройдем ров, а за ним Другуску, и углубимся в расположение нехристей, то запомните одно важное правило: приближаться к тугарским коням нужно только спереди, сзади к ним подходить опасно. Мало того, что злые сами по себе, они сейчас еще голодные. Вот почему я приказал вам натереться хлебом, и вот почему говорю об этом только сейчас.
- Это чтобы до нас лучше дошло, - догадался кто-то. – Бежать-то нам теперя некуда.
- А натерлись мы хлебом затем, чтобы мунгальские кони не лягались, а тянулись к нам мордами, - продолжил другой ратник разгадку странностей десятского. – Ну, Вятка, хватов сват, все наперед знает.
Когда смолкли удивленные возгласы, Вятка повел урок дальше:
- Тугары спят на ковриках, подложив под головы седла или попоны, держа в руках чембуры – третьи поводы, протянутые от уздечек, чтобы лошади не отходили ни на шаг. Подкрадаться к ним надо лесной рысью и бить засапожным ножом посередке груди, или резать горла, чтобы не было визгу, иначе они мигом вскочат на ноги.
- Ежели кто заполошится, бейте того ножом под челюсть, - добавил Голяда, старый воин. – Они тогда сворачиваются в клубок и дергаются молча, пока не сдохнут.
- Если между ними пыхнет сполох, хватайте тугарские саадаки с луками и колчанами и сбегайтесь ко мне, я подам сигнал волчиным воем и загодя выберу место между ихних отрядов, - продолжил Вятка, кинув на Голяду одобрительный взгляд. – Луговину накрыл непроглядный туман и можно стравить поганых, ежели встать друг к другу спинами и целить в разные стороны из их луков. А потом, когда они начнут меняться своими же стрелами, отбежать на безопасное расстояние.
- Так было, когда нашу дружину окружили половцы с другой стороны крепости, за Клютомой. Тогда тоже на землю пал густой туман, - поддакнул старый ратник, решивший взять на себя роль консультанта. – А было это при княжении нашего Мстислава Святославича.
Вятка в знак одобрения снова кивнул головой, видимо, поддержка Голядой его задумок была как раз вовремя. Он присмотрелся к лицам ратников, выискивая признаки сомнений или первые знаки волнения, могущего перерасти в страх. Но таковых не оказалось.
- Если наша задумка не будет получаться, всем охотникам должно вскакивать на ихних коней и во весь дух мчаться к стенам крепости, - Вятка поправил кожаный пояс, передвинул ножны с одним из ножей поближе к середине поджарого живота и закончил. - Даст Бог, наши ратники успеют опустить подъемный мост, чтобы мы могли пересечь по нему матушку-Жиздру, нашу защитницу. Конного теперь она вряд ли выдержит.
- Можно не сомневаться, что все так и будет.
Охотники бесшумно продвигались вдоль стен, снег был притоптан копытами мунгальских коней, сумевших перескочить Другуску по крепкому льду, днем носивших всадников по мериметру крепости. После того, как было пройдено место слияния небольшой речки с Жиздрой, десятский сделал крутой поворот и повел охотников к рву перед Другуской, невидимому в сплошном тумане, потому что дальше могли встретиться засады, устроенные мунгалами под стенами. Когда до него оставалось примерно с десяток сажен, пахнуло такой вонью, что у многих ратников едва не началась рвота, а из глаз градом посыпались слезы. Вятка сунул под нос кусок понявы - беленого полотна – захваченной с собой для перевязки ран, дышать смрадом было почти невозможно. От этого места поганые начинали наскакивать на участок стены, который он защищал вместе с десятком. Из мглы вынырнул один из разведчиков, затыкавший нос рукавом, он прогундосил, указывая пальцем в туман:
- Там нехристи, они прячутся за ветками и за навалом из трупов.
Десятский чертыхнулся и оглянулся назад поняв, что идти вдоль рва в поисках безопасного места бесполезно, потому что ветки с трупами были навалены за валом по всей его длине. А возвращаться обратно означало одно – убить в защитниках городка надежду на освобождение от поганых орд. К нему приблизились несколько ратников из его десятка, среди которых были Званок с Улябихой, ряженой под тугарина, в голове пронеслась какая-то мысль, от которой он хотел отмахнуться, но потом решился ее огласить:
- Кто знает язык нехристей? – тихо спросил он.
Из рядов вышла Улябиха, она сдвинула малахай со лба подвернутым рукавом чапана и так-же тихо ответила:
- Я знаю несколько слов из ихней поганой речи.
- А кто еще? – отвернулся от нее десятский.
Ответом было молчание, оно продолжалось до тех пор, пока на краю рва не столпилась вся дружина. И Вятка обратился к заполошной бабе, навязавшейся к нему в отряд для охоты на мунгалов:
- Откуда ты ведаешь их язык? – сдвинул он брови.
- Они приезжали в Козельск торговать и останавливались на нашем подворье.
Десятский почесал затылок, но делать было нечего.
- Надо выманить тугар из завалов веток, чтобы ратники смогли их различить, - пояснил он. - Иначе мы не сможем их обойти, и тогда задумка останется никчемной.
- Выманю.
Улябиха беспечно дернула плечом, заставив собеседника поморщиться, она вдруг разлеглась на снегу и жалобно застонала. Затем проползла по направлению ко рву несколько локтей, и снова издала хриплый стон, похожий на стон молодого мунгала, умирающего от ран, оглянувшись на десятского, замахала широкими рукавами чапана, призывая идти вперед. Вятка сообразил, что следует делать, ткнув указательным пальцем в груди Темрюка, Прокуды и Якуны, пропал с ними в седом молоке, разлившемся вокруг. Под ногами зачавкали трупы людей, начавшие разлагаться, в нос ударил невыносимый запах, прерывавший дыхание. Откуда-то донесся едва слышимый стон, ему откликнулся еще один, чуть ближе, стенания умирающих повторились, теперь с другой стороны, но помочь им было некому. Вятка наткнулся на рогатулины веток, норовящие попасть в глаза, он подался грудью вперед и стал медленно раздвигать их, стараясь мягко подмять нижние под себя. Так-же поступили друзья, идущие за ним след в след. Если бы в этот момент что-то произошло, они остались бы лежать поверх веток и трупов, представляя собой новые твердые участки для коней ордынцев, куда те воткнули бы копыта. Наконец, лапти ощутили снежный наст, едва слышно хрустнувший, Вятка прошел немного вперед, посторонился давая возможность охотникам прибиться к нему. Сзади раздался жалобный стон, который был сильнее стонов людей, умирающих во рву. Это продолжала играть живца Улябиха, ползущая вслед за ратниками, она понимала, что рискует больше остальных и если допустит оплошность, то может получить стрелу, поэтому иногда добавляла в жалобные стенания тугарские слова, должные привлечь внимание нехристей, прятавшихся в засаде. Хитрый замысел наконец-то сработал, впереди гнусаво забормотали, затем наступили ногой на сухую ветку, после чего раздалось несколько коротких звуков, похожих на стук деревянной прялки, когда на веретене обрывается шерстяная нитка. Вятка обратился весь внимание, он привстал и повернул голову туда, откуда донеслась тугарская речь, это место было в нескольких шагах и пальцы ратников легли на рукоятки острых ножей. А Улябиха продолжала закручивать пружину обмана, она скороговоркой произносила мунгальские слова, сглатывая их концы, и опять стонала громче прежнего. Издали казалось, что это просит о помощи молодой ордынский воин, приползший к своим от урусутской крепости. В паре сажен от друзей заскрипел под подошвами кожаной обувки ледок, невидимые враги перекинулись между собой фразами и шаги начали приближаться. Вятка махнул рукой Прокуде и Якуне, чтобы оставались на месте, сам заскользил с Темрюком навстречу часовым так, чтобы можно было зайти к ним в тыл. Они едва не столкнулись нос к носу, кривоногие и низкорослые мунгалы шли на голос Улябихи, не оглядываясь по сторонам, они не заметили двух ратников, присевших перед прыжком в укрывший их туман. И как только ордынцы проковыляли чуть вперед, Вятка указал Темрюку на того, кто был ближе к нему, а сам разъяренной рысью прыгнул на спину его попутчику. Он метил ножом не в спину, потому что опасался попасть в визляки от кожаных шнуров, на которых держался доспех, а под основание железного шлема, туда, где прятались под слоем жира шейные позвонки. Сам нож держал не вертикально, а горизонтально, чтобы острие вошло между бобышками и перерубило жесткие хрящи. Если же оно соскользнул бы с костяшек, лезвие все равно раскроило бы на шее вены и жилы. Так и получилось, мунгал жирно хрякнул, словно глотнул добрую порцию мунгальского чая, приправленного салом, и начал неторопливо заваливаться на спину. С ним было покончено за один удар засапожного ножа, верного друга вятичей. Темрюк поступил еще проще, он обхватил рукой голову поганого, стараясь запрокинуть ее назад как у овцы, принесенной в жертву мунгальскому богу, а потом полоснул ножом по горлу, заглушая хрипы его же малахаем. А Улябиха продолжала издавать надрывные стоны, перемежая их просьбами о помощи на ордынском языке, она, ничего не видевшая вокруг, словно чувствовала, что с расправой над двумя часовыми дело у ратников не закончилось. Вскоре догадки подтвердились, с того же места донеслись тревожные восклицания еще двоих нехристей. Но теперь Вятка знал, где они прячутся, мало того, ратники обзавелись отличными луками, согнутыми из рогов степного животного, и когда тугары оставили место засады и пошли по следу товарищей, они расстреляли их с расстояния в пару сажен. Туман поглотил хлопки тетив о рукава фофудий и зудение злых стрел, которым было все равно, какую цель выбрали для них люди.
Путь в логово врага был свободен, оставалось перескочить на другой берег неширокой Другуски, снег на которой даже днем был крепким, сейчас же она оделась вдобавок ледяным панцирем, могущим удержать и пешего, и конного воина. Темрюк приложил ладони, сложенные ушкуем-лодкой, ко рту и взыл волком, скоро дружина собралась на другом берегу реки вокруг десятского, признавшего Улябиху и приблизившего к себе. Но баба не думала задирать нос, она невозмутимо готовила к делу волосяной аркан, снятый с убитого охотниками нехристя, и дергала нож в деревянных ножнах, чтобы он легче ходил. Вятка ждал возвращения разведчиков, посланных вперед, а когда они вернулись и обрисовали расположение ордынских отрядов, разбил дружину на десятки и указал каждому направление движения, сам захватив со своими воями середину. В мунгальской засаде остались трое самых рослых ратников, вооруженных оружием, добытым товарищами.
Десятки неслышно приближались к врагам, спящим глубоким сном победителей на кошмах и войлочных потниках вокруг юрты сотника. Часовые второго эшелона, уверенные в надежности первого охранения, дремали, обхватив руками длинные пики, и охотники сняли их быстро. Когда подошли вплотную к стойбищу, ни одна мохнатая лошаденка не встряхнула гривой и не забила по земле копытом, они потянулись широкими ноздрями к фофудьям вятичей, стремясь захватить побольше воздуха. И это оказалось еще одним успехом делу, чуткие воины орды слышали лишь их ровное дыхание. А может, они выпили после кровавого дня достаточно хмельной хорзы и теперь витали в белых и пушистых облаках, или в реках крови, что было правильнее. Вятка вывел свой десяток ратников к отряду поганых, занявшему небольшую ложбинку, часовой уже лежал на притоптанном копытами снегу, раскинув рукава чапана. Вокруг раздавались громкие всхлипы и бормотания, мунгалы дергали то рукой, то ногой, не выпуская из рук чембуров. Подавая пример, десятский наклонился к тугарину, накрывшемуся с головой какой-то тряпкой, резко развернув его за плечо, ударил ножом в середину груди. Проследив, чтобы нехристь затих без звука, метнулся к его соседу, спящему рядом. Темрюк сжал пятерней рукоятку ножа и прошмыгнул мимо конских голов, он стал бродить как тень по рядам тугаров, наклоняясь к спящим словно для поцелуя. Ратники разошлись кто куда, стараясь ступать ногами как на охоте – высоко поднимая лапти, обернутые дерюгой, заворачивая ступни вовнутрь. Званок с Улябихой нацелились на юрту сотника в середине стойбища, возле нее сидел на корточках то ли охранник, то ли рассыльный в накрученной на голову цветной ширинке. Одной рукой он сжимал рукоятку сабли, а другой опирался на пику, чембур был засунут за цветной кушак. Скорее всего, это был кипчакский слуга, примкнувший к орде в надежде поживиться добром в лесной урусутской стороне. Званок мягким прыжком заскочил ему за спину и резко ударил ножом между лопатками, а Улябиха нырнула во внутрь юрты, откуда доносился громкий храп. Вскоре храп перешел в хрип, но на этом дело не закончилось, потому что почти сразу женский визг перекрыл другие звуки. Званок отшвырнул полог, закрывавший вход в юрту, и ринулся на истошный крик, могущий всполошить мунгальский лагерь. Но он плохо знал супружницу, та уже стояла у выхода, вытирая нож о края какой - то занавески. Оба прислушались к неспокойному дыханию становища, но крик наложницы сотника никого не насторожил, видимо, тот не раз мучил ночных усладительниц извращенными приемами в любви.
Туман усиливался, это означало, что до восхода солнца времени было достаточно. Скоро дружинники начали находить жертвы только на ощупь или по силуэтам лошадиных крупов, они перестали ощущать пространство полагаясь исключительно на интуицию, а кровавой работы не убавлялось. Ничто не мешало разить врагов, погруженных в глубокий сон словно богом Перуном, защитником и надеждой, казалось, природа была на стороне козлян, обложенных погаными со всех сторон. Они старались использовать выгоду в своих целях, переходя от одного ордынского воина к другому, оставляя после себя недвижные тела. Вятка орудовал ножом как в огромном стаде баранов, загнанных в загон пастухами, он понимал, что малейшая оплошность может мгновенно изменить обстановку, поэтому не допускал ни одного неточного движения, чутко прислушиваясь к действиям подчиненных. Он дошел почти до края нового ряда, дно низинки начало приподниматься, указывая, что впереди будет подъем и наверху туман уже не такой плотный, когда вдруг почувствовал, что кто-то не сводит с него глаз. Самым опасным было то, что понять, с какой стороны на него смотрят, было невозможно, словно Вятка перешагнул черту, за которой напряжение стало еще выше. Он не спеша вытер нож о шубейку очередной жертвы и медленно поднял голову, но впереди слоились только пласты тумана, лежащие друг на друге. Тогда он повернул шею в бок и встретился в просвете между белыми космами с горящим взглядом, принадлежавшем тугарину в малахае, распластавшемся на земле. Из горла у него хлестала кровь, но рука все равно пыталась выдернуть из ножен кривую китайскую саблю. Вятка без замаха послал нож в лицо врага, острие вышибло зубы и застряло во рту, дрожа ручкой над толстыми губами. Тугарин сунулся было вперед, потом голову словно отбросили, он стукнулся затылком о твердый снег. Десятский наступил ему на лоб, выдернул лезвие из раззявленной пасти за ручку, затем сузил зрачки, стараясь оглядеться вокруг. Видимо, он только что разошелся с кем-то из ратников, бредущих параллельно, и подивился тому, как тихо управлялся тот с ордынцами, не позволяя издать ни звука, тем более, подать сигнал тревоги. Он снова наклонился к тугарину, привлеченный блеском за воротником шубы со свалянным как у бездомной собаки мехом. От нехристя шел запах, сравнимый с запахом лесной падали, когда ту брезговали жрать даже вечно голодные вепри. Вятка концом ножа поддел отвороты и увидел на шее золотую цепь с православным крестом, украшенным драгоценными каменьями и покрытым цветной эмалью. На ней болтались еще несколько золотых колец с перстеньками и женские сережки с алмазами и жемчугом, а так-же другие украшения из серебра. Скорее всего, поганый носил добычу на себе, не сваливая, как товарищи, в баксоны–кожаные переметные сумки. Вятка хотел было продолжить путь, когда вдруг почувствовал, что к нему кто-то приближается, медленно и осторожно. Он перехватил нож за лезвие и приготовил его для броска, но сразу понял, что волнения напрасны. Из тумана показалась лохматая голова Званка, покрытая треухом, за ней шерстяной платок Улябихи, подвязанный под горло, супружники словно ведали, где искать десятского. Тот молча указал им на добычу тугарина, как бы спрашивая, что с нею делать, и пока семеюшка пожимал плечами, его супружница опустилась на корточки и ловко сняла с шеи поганого цепочку со всеми побрякушками. Затем обшарила его сумку и переложила найденное в кожаную торбу у себя на боку, которая оказалась забитой украшениями почти доверху. Вятка собрался было продолжить начатое дело, когда из молока тумана вышел сбег Якуна. Десятский пощипал подбородок, затем подался к нему и негромко сказал:
- Сбирай мунгальских коней и выводи их за повода из низины наверх, откуда мы пришли. Ежели что не так, мы подадим тебе сигнал тявканьем лисицы, а ты ответишь нам волчьим воем. Кого встретишь – предупреди тоже. На волчий вой мы и сбегимся.
Якуна понятливо кивнул, но вместо того, чтобы пропасть в космах седого дыма, приблизил лицо к десятскому:
- Вятка, тут где-то наши посадские, которых поганые взяли в полон.
- А кто скажет, где мунгалы их держат, - нахмурил тот брови. – Нам пора сбираться в обратный путь, пока туман не опал на землю.
- А ров уже забыл? Он до краев полный кровными братьями, ажник под ногами чавкают,– оскалился Якуна. – Наших мужиков с бабами в полоне у поганых еще на такой ров наберется.
- Так оно и есть, - подтвердил Званок, поддержанный молчаливым согласием Улябихи. И предложил. – Мы возьмем тугарина, отрежем ему для острастки язык, чтобы только мычал, и прикажем указать место, где они держат полон.
- А ежели он все равно заблажит? – захрипел Вятка.
- Так рот-от у него будет тряпкой заткнут.
- Тогда он кровушкой захлебнется.
- Сглотнет, не впервой, - Званок скрипнул зубами. – А еще пообещаем сохранить ему жизнь.
Ордынец с нашивкой десятника, с которым поступили так, как предложил Званок, оказался понятливым, он засеменил короткими ногами из низинки наверх, мотая локтями из-за связанных за спиной рук и помогая себе кивками головы. Наверху пласты тумана поредели и охотники почти сразу увидели сбега Курдюма и ратника Звягу с двумя бывшими десятскими, которых Вятка взял под свое начало. Они были в крови, за плечами болтались ордынские луки и переметные сумы с добром нехристей. Вятка знаком указал, чтобы охотники пристроились к отряду и путь был продолжен. Скоро тугарин повернул по луговине в сторону крепости, заставив десятского усомниться в его действиях, он придвинулся к Улябихе, спешащей рядом, и сказал ей на ухо:
- Спроси у поганого, не надумал ли он сам стать ясыром заместо нашего полона, который томится у них?
Баба дернула нехристя за лопоть-одежду и перевела вопрос, но тот активно замотал головой, пытаясь указать плечом вперед. Ратники не стали его снова требушить, все было ясно без слов. Наконец, ордынец убавил шаг и кивнул подбородком в бок, скорее всего, он привел козлян в расположение другой сотни, в которой бывал не раз, иначе бы в таком тумане давно заплутал. Вятка оставил с ним одного из десятских с остальными направился рысьим шагом по указанному пути. Через некоторое время они наткнулись на кипчакские трупы, это сказало о том, что здесь успели побродить другие десятки и что никакого полона тут быть не должно. А если он здесь находился, то козляне освободили соплеменников от пут и указали им дорогу к проездной башне с крепостными воротами. И вдруг из темноты донесся слабый возглас на русском языке, будто кто-то звал на помощь, сомневаясь, что она придет. Вятка приготовил засапожный нож, Звяга и Курдюм скинули с плеч мунгальские луки и насадили на тетивы бамбуковые стрелы, Званок тихо звякнул ножнами китайского меча, отделанными серебряными пластинами, который он снял с пояса сотника, убитого супружницей. Якуна крутнулся волчком и переглянулся с Вяткой, тот указал кивком головы, чтобы он разведал то место. Сбега не было так долго, что десятский уже принял решение идти вместе с Курдюмом на выручку, когда из дымной пелены показался сначала он, а за ним размытые фигуры каких-то людей в отрепьях. Вятка догадался, что это был полон из посадских жителей, но не ожидал, что их окажется так много. А они шли и шли, окружая охотников молчаливой толпой, окровавленные, едва волочившие ноги, прижимавшие к груди кисти рук, разбитых каблуками мунгальских сапог.
- Посадских держали в овраге за Другуской, они чувствовали, что рядом с ними что-то происходит, но боялись подать голос. Они думали, что это мунгалы и тугары будили кипчаков, понуждая тех идти под стены нашей крепости даже ночью. - объяснял Якуна. – Думали, что ордынцы придут за ними, поэтому задушили охранников и настроились прорываться к нам сами.
Вятка вложил нож в ножны и развернулся к Звяге:
- Веди всех к засаде, там скажешь, чтобы дружинники проводили посадских до воротной башни, а сам бегом обратно, у нас каждый нож на счету.
- И до восхода солнца осталось недолго, - подсказал Якуна.
Из толпы вышли несколько молодых мужиков, глаза у них горели от внутренней ярости:
- Позволь, ратник, остаться с вами, у нас к ордынцам имеется дело, - обратился один из них к Вятке, учуяв в нем главного. – Оружьем мы обзаведемся, вон его сколько на трупах поганых.
- Дозволяю, но только здоровым, раненные и старики с бабами не теряйте ночку даром, - негромко разрешил Вятка. – Но чтобы слушаться приказов беспрекословно, и не шуметь, иначе все тут поляжем.
- Вота, оно так и есть, - выдвинулся вперед один из полонян. – Ты нам дай, ратник, двух дружинников, мы хотим растребушить стенобитную машину.
- Так мунгалы их еще не подтаскивали, - опешил Вятка. – Где вы ее заметили?
- А вота, с энтой стороны, надысь как раз и приволокли, - махнул шуйцей посадский. – Она на столбах, а столбы на колесах, посередке висит на цепях таранное бревно с железной оковкой на конце.
К первому мужику подмялся еще один вызволенный из плена, в рваной поддевке, с дерюгами на босу ногу, за ним подтянулись человек пять других:
- Ежели машину притрусить паклей, али тряпками, а потом прижечь от факела, она враз оденется пламенем, - уверенно сказал один из них. – У нее там, где трется, смазано жиром.
- Так и есть, - подтвердил сосед. – Ордынцы топили его из тех ясыров, кто по дороге издох, или кого убили сами. Растелешивали и бросали в громадный котел.
- Сбирайтесь, - коротко бросил Вятка, понимая, что стенобитная машина главнее всех мунгал, которых они успели отправить на тот свет. Если она разобьет ворота на проездной башне, то крепостью может завладеть тумен ордынцев во главе с темником. Когда набралось человек пятнадцать, Вятка продолжил голосом, не терпящим возражений. – С вами пойдет Курдюм, он приучен к ратному делу и знает наши сигналы. Но машину запаливать вы погодите до тех пор, пока мы не отхлынем назад.
- Вота как! – опешил было первый полонянин.
- Нам сполох ни к чему, пока не доведем до конца охоту, - ровным говорком пояснил Вятка. Он посмотрел на Курдюма. – Как подам сигнал лисой, так палите таран, а пока снимайте охрану вкруг него. Он же без присмотра не брошен.
- А ни то, за ним пригляд особый, - согласился недавний ясыр.
Посадские во главе с Курдюмом исчезли в тумане, остальной полон разделился на две части, малая отошла к охотникам и сразу принялась обшаривать убитых кипчаков в поисках ножей и сабель с луками и стрелами, большая потянулась за Звягой, уводившем ее к засаде. Вятка разбил новых охотников на десятки, выделил из них разведчиков и махнул рукой вглубь равнины, не забыв, как в первый раз, назначить коновода, собиравшего ордынских лошадей. И все опять погрузилось в странную сонную тишину, нарушаемую громкими стонами с храпом или воем настоящих волков с тявканьем лисиц, сбегавшихся на свежую кровь.
Охотники продолжили углубляться в расположение ордынского войска, оставляя после себя равнину, уложенную трупами нехристей. Они успели пройти несколько стойбищ с юртами сотников в центре, удалившись от рва на несколько сотен сажен, а азарт в сердцах не ослабевал, заставляя вновь и вновь взмахивать ножами, всаживая острия в спины, в горла и в груди врага, потерявшего чутье от одержанных побед над русичами. Но скоро адское напраяжение начало давать о себе знать, то один, то другой охотник попадал ножом в кость или доспех, заставляя врага вскрикнуть или вскочить на ноги, пока второй удар не ставил окончательную точку. Ночь тоже была не бесконечной, туман начал редеть, сквозь него можно было рассмотреть силуэт ратника, бредущего параллельно или впереди, и даже поймать последний взгляд тугарина, умирающего на конце широкого лезвия. Вятка почувствовал кожей обозначившийся конец охоты, он вытер клинок о полы тулупа жертвы и осмотрелся вокруг, оценивая обстановку. Еще ничего не было видно но верхние слои тумана начали светлеть, поднимавшийся ветерок стал рассеивать его как пух с тополей, образуя отдельные кучи. Вятка отошел назад саженей на тридцать и сложил перед губами ладони ушкуем, несколько десятских в разных концах равнины откликнулись отрывистым лисьим тявканьем, от рва донесся волчий голодный вой. Это сбег Якуна давал знать, что лошадей собрал и что ждет на них всадников. Так-же отозвался Курдюм, его ответ означал, что посадские расправились с охраной стенобитной машины, ждут указания на поджог. Скоро подали сигнал и от заставы перед рвом, оповещая воеводу маленькой дружины, что с ними все пока в порядке. Из дымных лохмотьев начали выныривать охотники и примкнувшие полоняне, у которых глаза не потухали от ярости, распиравшей изнутри, видно ордынцы оставили в душах глубокий след по себе. Мужики были при мунгальских луках и другом оружии, на плечах висели еще кожаные баксоны с добром нехристей. Когда собрались все, кто был посвящен в затею, Вятка разделил их на три отряда и заставил снять с плеч луки, потом выставил один отряд лицом вглубь равнины, а два других развернул на обе стороны спиной друг к другу. Получился как бы Тэ образный боярский посох, ощетинившийся оружием.
- Насадить стрелы, -негромко командовал он, проходя между рядами. – Поднять луки, натянуть тетиву.
Раздался тонкий звон тетив, которые охотники не натягивали, а придерживали двумя пальцами десницы вместе со стрелой между ними, одновременно левой рукой выдавливая от себя по мунгальски роговую основу лука. От этого нехитрого приема стрела летела куда дальше и имела большую убойную силу. Козляне переняли прием с первых выстрелов поганых по крепости. А Вятка продолжал отдавать команды, понимая, что задерживаться с ними нельзя, потому что руки могут устать.
- Спустить тетивы, - сказал он, и как только туман проткнули десятки стрел, пущенных воями со злым азартом, приказал громче обычного. – А теперь бегом к Якуне и ко рву, там наши ратники с конями.
Охотники закинули луки за плечи и припустили за Вяткой, указывавшим дорогу, за спиной послышался нарастающий вой и гвалт, который покатился по равнине снежным комом. С боков донеслись визгливые крики, перемежаемые не менее визгливыми командами. Значит, мунгальские стрелы с наконечниками гарпунного типа нашли свои жертвы, чтобы заставить их возопить от страха и боли и приняться искать врага. Вятка остановился и снова затявкал голодной лисой, подавая сигнал Курдюму, ожидавшему его с посадскими у стенобитной машины, ответом стал вой целой волчьей стаи, сорвавшейся с места. Там полыхнуло пламя, оно устремилось красными языками в светлеющее небо. И пока нехристи искали врага, сшибаясь лбами, охотники успели добежать до лошадей, они вскочили в мунгальские седла с высокими спинками и помчались по луговине к слиянию Другуски и Жиздры, чтобы завернуть от того места к стенам маленькой крепости, решившей на общем сходе биться с погаными до победного конца. На проездной башне заскрипел подъемный мост через Жиздру, вспухшую от талых вод, за ним заворчали воротные петли, державшие тяжеленные дубовые плахи, плотно пригнанные друг к другу и обложенные по пазам толстыми железными полосами, прибитыми коваными четырехугольными гвоздями. На навершии и на пряслах засуетились дружинники с луками и с приготовленными для броска короткими сулицами, чтобы отсечь врага от охотников, если он бросится за ними в погоню, облить его под стеной кипятком и смолой, забить бревнами и тяжелыми камнями, и заставить в который раз отступить от городка ни с чем.
А на равнине, погруженной в остатки густого тумана, вскипал настоящий бой между тугарскими сотнями, поредевшими после доброй охоты Вятки с ратниками. Там ревели рожки и трубы, гремели барабаны и звенели медные тарелки, ржали кони и визжали ордынские воины, погибавшие теперь от собственных стрел и сабель…
Весь день ордынцы яростно штурмовали стены крепости, накатываясь непрерывными волнами, покрывая крыши истоб тучами стрел с горящей паклей. Но защитники держались стойко, они пережидали обстрел за толстыми бревнами заборол и глугих вежей, а когда нехристи забрасывали на навершия железные крюки от веревок и лестниц и устремлялись по ним вверх, то ратники, облаченные в доспехи, рубили их мечами и секирами, а бабы со своими детьми и княжескими отроками не переставали варить смолу и подносить каменья, и сливать и сбрасывать все это на головы поганых. Орешек на обратном пути орды попался каленый, и это обстоятельство распаляло ее еще больше. Визг стоял такой, что грачи, вернувшиеся из теплых стран, собрались снова в стаи и покинули эти места, он не смолкал ни под стенами крепости, ни на стоянке ордынских полков, доносясь оттуда сплошным воем вместе с непрерывным грохотом барабанов и ревом длинных труб. Ко всему, лед на Жиздре наконец-то стронулся с места, унося на себе множество неприбранных трупов кипчаков, ясыров из посадских и из дальних городов Руси, хашаров по мунгальски, просто случайных людей, ставших невольниками задумки Чагониза и его наследников дойти с ордами до последнего моря. И можно было смело предугадать, что если дело пойдет так же под каждым городом урусутов, то из задумки великого хана степей ничего не получится.
Вятка с малой дружиной рубился на стенах наравне со всеми, Латына добавил под его десницу еще пять десятков воев из ремесленного люда, назначил сотником и определил ему самый опасный участок стены от воротной башни, от которой начиналась дорога в дикие степи, до ее середины с двумя глухими вежами, возведенными там из мореного дуба век назад, во времена правления московского князя Юрия Долгорукого, когда вятичи еще не думали входить в состав Русского государства и отбивались от русичей так-же, как теперь от ордынцев. На участке лишь река Клютома защищала угол одним из изгибов, был еще глубокий ров под самыми стенами, засыпанный снегом, и вал перед ним, а дальше шла гольная степь, не подвластная весеннему половодью, созданная словно природой под стойбища степняков. Сотник по возвращении с охоты смекнул, что день предстоит жаркий, поэтому первое, что он сделал, это заставил охотников разойтись по домам и облачиться в доспехи. Полонянам дал возможность отдохнуть, потом направил на подворье к воеводе Радыне с просьбой обрядить их как дружинников. И теперь недавние ясыры выглядели не хуже козельских ратников, разве что были истощенными и бледные лицами. Ко всему, они притащили с собой кучу оружия, снятого с убитых тугаров, особенно много было луков, изготовленных степными воинами в своих улусах, и стрел с зазубренными наконечниками, которые невозможно было вытащить из тела, а можно было лишь вырезать вместе с мясом. Недавние полоняне облюбовали заборола и метко поражали мунгальских конников через узкие бойницы в стенах.
Еще один день осады крепости подходил к концу, по полатям, проложенным понизу прясел, побежал княжий тиун-приказчик с распоряжениями от воеводы. Пробегая мимо Вятки крикнул ему, что Радыня будет держать в княжьей гриднице совет, а потому собирает на него обоих тысяцких и всех сотников.
- Неужто Радыня опять надумал заключить с ордынцами мирный союз? – подался Звяга к сотнику, проводив глазами тиуна. – Вота будет оказия.
Вятка с силой отжал от себя налучье и нацелился через бойницу послать стрелу в кипчаков, сгрудившихся по эту сторону рва, поймав глазом одного из них в богатом доспехе и в шлеме с длинным белым пером над ним, он задержал дыхание. До группы было саженей восемьдесят, это означало, что целиться надо было в незащищенные части тела, иначе наконечник не смог бы пробить броню. Пальцы, натруженные за долгий день, уже не чувствовали ничего, они удерживали тетиву только тем, что сами разгибались с трудом. Наконец, всадник на буланом коне развернулся боком, он отдавал какие-то указания, под шлемом забелела часть шеи. Вятка чуть приподнял налучье, чтобы стрела полетела по небольшой дуге, и отпустил тетиву. Оперение фыркнуло перед его носом и стрела затерялась среди сотен других, летящих в обоих направлениях, теперь оставалось только следить за мишенью, как она поведет себя через мгновение. Звяга тоже прищурил один глаз, ему захотелось увидеть результат, потому что всадник был не рядовой. Мгновения лились перед обоими ратниками черной патокой из дубового черпака в глиняный горшок хозяйки, собравшейся выпекать пироги, знатный кипчак продолжал указывать кому-то рукой в красной рукавице, он оставался неподвижным с гордо поднятой головой. И вдруг шлем у него дернулся и свалился набок, а хозяин упал на гриву коня, будто рука у него перевесила тело. Вокруг засуетились кипчакские воины, они вцепились в стрелу, застрявшую в его шее, и попытались ее выдернуть, но это было невозможно, потому что наконечник представлял из себя маленький гарпун, тот самый, которым поражают вертлявых рыб.
- Ловко ты этого хана, - восхищенно выдохнул Звяга. – До него было сажен ажник семьдесят.
- Поболе будет, - скороговоркой отозвался сотник, вытаскивая из тула на поясе новую стрелу и насаживая ее концом с углублением посередине на тетиву. Он торопился закрепить успех еще одним выстрелом, пока всадники вокруг знатного мунгала открыли незащищенные спины.– Бери лук и ты, это видать мунгалы из верховных, они теперь будут долго елозить по кругу, показывая друг другу почтение к убитому.
Звяга перекинул лук с плеча на десницу и тоже потянул из тула стрелу с крашеным оперением, он пристроился рядом с Вяткой, сопя носом и щурясь глазом. Стрелы одновременно спорхнули с тетиви унеслись в сторону ордынцев, топтавшихся вокруг начальника, обе нашли свои цели. Из бойницы было видно, как ордынцы, оставшиеся в живых, разинули рты в яростных криках, они ударили коней в бока острыми шпорами, вскинули луки и понеслись к стене, натягивая на ходу тетивы. Вид у них был как у хищников, когда те гонятся за жертвой, глаза горели бешеным огнем, а зубы щерились в злом оскале. Вятка схватился за сулицу, прислоненную к стене заборола, и приготовился метнуть ее в приближающегося врага, а Звяга торопливо готовил к полету новую стрелу. Нужно было опередить нападавших с отражением их атаки, иначе потом, когда они сделают первый выстрел, всегда точный, настроиться на ответный удар было трудно. А те бросили поводья и чуть отстранились назад, опираясь грузными телами о спинки седел, кони пластались по воздуху, выбрасывая передние ноги далеко вперед и подтягивая задние к животу. Они словно летели, неся тяжеловесных всадников на крепких спинах как пушинки. Когда до заборола, в котором сидели сотник с десятским, осталось саженей двадцать, мунгалы приготовились отпустить тетивы луков, но защитники крепости их опередили. Вятка с силой метнул сулицу в переднего конного, а Звяга пустил стрелу в стелющегося за ним, оба ратника не сговариваясь упали на доски пола, не думая о результатах атаки. В проем заборола ворвались несколько ордынских стрел, они вошли в бревна прясла на другой его стороне едва не наполовину, задрожав оперенными хвостами будто трещетки у ночных сторожей.
- Славно мы их подцепили, - оскалился Звяга, лежа на полу.
Сотник поднял голову и посмотрел на края проема:
- Вставай, - приказал он. – Мунгалы сейчас начнут закидывать к нам свои крючья с лестницами.
- А мы их тут как раз и встретим, - не замедлил с ответом Звяга, он развернулся к входу в забороло и крикнул. – Паланья, подавайте с Данейкой смоляной отвар, надо полечить смалявых огарян.
Сначала послышалось мелкое шарканье по полатям маленьких лапотков, а потом из-за бревенчатого угла выглянуло девичье лицо с яркими голубыми глазами, пунцовыми щеками и красными пухлыми губами:
- Вота, Звяга, у нас такой отвар готов завсегда, - сказала молодая девка в мужской фофудье и в длинном льняном платье до пят. – Кого там надо полечить, мунгал ентих?
- А ни то, лезут и лезут из всех щелей, как тараканы, - зацвел лицом и Звяга.
- А не надо было их приваживать, - девка крутнулась на месте и очутилась в забороле с дымящимся горшком с толстыми ручками по бокам. Подождав, пока в проем влетит очередная стая стрел, она ловко перегнулась через край и выплеснула кипящую смолу на головы нападавших, стараясь полить ордынских всадников как рассаду на своем огороде. – Нате-ка, нехристи, целебного отварцу, - запричитала она. - Он бы-ыстро избавит вас от разбойной болезни…
Снизу поднялась наверх неистовая волна яростного воя от боли и бессилия, она отхлынула от стен, докатилась до рва и там начала стихать, заглушаемая мощными звуками боя.
- Все сгибнут, кочевряжьи морды, смола-от она до печенок прожигает, - Паланья, хлопнув густыми ресницами, махнула рукой и завиляла круглым задом к выходу из заборола. – Кличьте, когда ваши тараканы начнут итить купно, отварец у меня на них заведен отменный.
- Ругай их, Паланья, почем свет, - Звяга дурашливо насмурил брови, видно, ладная девка ему нравилась. – У нас с Вяткой тоже от этих мунгал ржа душу ест.
- А ни то, - полуобернулась девка на ходу. – Лучше обварить их со стены, нежели попасть под поганых самим.
Вятка, слушая ихний брех, только ухмыльнулся в усы, выдергивая из тула новую стрелу.
В княжьей гриднице собрались отцы городка, тут были несколько столбовых бояр в высоких шапках и в медвежьих и бобровых шубах с «т» - образными посохами в руках, символами их власти. Еще митрополит в фелони, с аксамитовой камилавкой на голове и с посохом в руках из сандалового дерева, он пришел вместе с другими монашествующими в черных клобуках и куколях. Купцы в куньих и собольих шапках и в таких же шубах, подбитых китайской материей, ратные военачальники в доспехах во главе с воеводой Радыней, огнищане - крупные землевладельцы, представители ремесленного люда в лопотье - одежде, помеченной ремеслом, по одному от лучников, мечников, копейщиков и прочих мастеровых. Выборные от Подола, Заречья, Нижнего Луга, и других районов, где проживали простые граждане, и даже от посадских, укрывшихся с семействами за стенами городка. Не было только выборных от сбегов и от иностранных купцов, захваченных осадой врасплох, их интересы представлял теперь воевода Федор Савельевич Радыня. На стенах гридницы висели светильники с фитилями из шерстяных ниток, продетых в отверстия медных пластин, концы которых были опущены в растительное масло. Света от них было недостаточно, поэтому по углам горели еще лучины, вставленные в железные рожки. Вдоль стен стояли дубовые лавки, занятые присутствующими, а в глубине возвышалось дубовое стольце - кресло с резным верхом и с гладкими подлокотниками, на котором после пропажи на охоте козельского князя Тита Ольговича давно никто не сидел. Наследник Василий Титыч был еще мал, он только готовился переступить отроческий порог, а его мать Мария Дмитриевна позволяла себе примять подушки сидения лишь в исключительных случаях. По бокам стольца стояли два дружинника в шеломах, при мечах и с секирами на плечах, они были облачены в куяки – пластинчатые доспехи, на ногах у них были красные сапоги. В переднем углу темнел ликами святых небольшой иконостас, составленный из икон греческого письма с зажженными перед ним серебряными лампадами из разноцветного венецианского стекла, подвешенными на серебряных цепях. В просторной комнате с невысокими потолками не смолкал негромкий говор, в котором звучала только одна тема, волновавшая теперь всех: закончится ли осада города с начавшимся весенним половодьем и как подвезти припасы из Серенска, маленького городка, спутника Козельска, представлявшего для уездной столицы склад, забитый продовольствием и оружием, заготовленными козлянами на все случаи жизни. Но ответа на эти вопросы и на другие, не менее важные, пока ни у кого не находилось.
Дверь, ведущая в покои княгини с ее сыном, открылась, порог переступили малолетний князь Василий Титыч и его мать Мария Дмитриевна. За ними торопилась нянька с длинной косой с вплетенной в нее лентой, на конце которой посверкивал камнями треугольный косник – украшение. Князь был одет в синий кафтан со стоячим воротником с золотыми по нему позументами, а так-же по груди и по обшлагам рукавов, на нем были красные сапожки, а на голове соболья шапка с драгоценным камнем посередине. Его мать накинула поверх шабура из шерстяной ткани китайскую шелковую накидку с золотыми застежками, на голове у нее был повязан под горло черный платок в знак вечной скорби по пропавшему мужу, высокий лоб делила надвое золотая коруна, усыпанная драгоценными камнями, самым крупным из которых был темно-красный рубин, вставленный посередине. Собравшиеся в гриднице поднялись с лавок, склонились перед княжьей семьей в глубоком поклоне, было видно, что достойные люди города относились к ней с почтением и с нескрываемым уважением. Княгиня с сыном ответили подданным не менее почтительно, они прошли к стольцу, мать села в него, а сын встал по правую от нее руку, положив ладонь на рукоятку небольшого меча. Нянька затаилась за стражниками, не желая покидать гридницу, молодая девка перекинула тяжелую косу на полные груди и принялась переставлять на ней косник вверх и вниз, не спуская глаз с подопечного. Но ее никто не думал гнать. Княгиня сделала знак рукой, чтобы собравшиеся расселись на лавках, и уперлась взглядом не в столбового боярина Матвея Мечника, сидевшего к ней ближе всех и бывшего в мирное время городским головой, а в воеводу Радыню, пестуна малолетнего ее сына:
- Свет ясный Федор Савельевич, что нам ждать от тугаров Батыги, обложивших Козельск несметными ордами, и какие действия ты надумал предпринять, чтобы освободить нас от них? – спросила она мелодичным голосом, в котором не чувствовалось властных нот, а одна только забота о горожанах. – Много ли они будут стоять под нашими стенами?
Воевода поднялся с места, загремев оружием, он огладил усы и бороду и нарезал свой лоб глубокими морщинами:
- Матушка княгиня Мария Дмитриевна, вряд ли ты найдешь человека в этой гриднице, который ответил бы на твои вопросы без запинки, - раздумчиво сказал он. – Полки Батыги покорили главные города Руси за три месяца, из них лишь Торжок продержался две седмицы, остальные пали за несколько ден. Когда князь Роман Ингваревич Рязанский разослал гонцов с просьбой ко всем удельным князьям собраться в единый кулак и дать отпор поганым степнякам, как это было во многие века до нашествия Батыги, то наши князюшки отослали к нему только малые отряды во главе со старшинами, но сами к укору Рязани не прислушались. Даже Георгий Всеволодович из стольного града Владимира отослал на битву с ордынцами двоих своих сыновей, Всеволода и Мстислава, это когда мунгалы уже разграбили Рязань и дошли до Коломны, под которой погиб Кюлькан, младший сын Чагониза, а сам поехал собирать войско по всей Руси. Воевода Еремей Глебович вместе с двумя княжескими сыновьями и рязанским князем Романом Ингваревичем, прибежавшим в Коломну с остатками полков, не продержались там седмицы. А потом вышла сеча на Сити-реке под Красным Холмом, и русская рать во главе с владимирским князем полегла как один. Батыга расправился с нею за один бой, окружив ее и расстреляв стрелами. Вот что представляет из себя орда, пришедшая под наши стены из диких степей, такого на памяти наших пращуров не было в веках.
В гриднице наступила тишина, прерываемая шипением горящих фитилей в лампадах да трещаньем сухих лучин, даже бояре, стучавшие посохами о пол при каждом удобном случае, чтобы показать свою власть, теперь оперлись на них руками и положили сверху лопатистые бороды. В глазах у них, как у купцов и у мастеровых отражалась одна забота. Княгиня прижала было руки к груди, но тут-же взгляд ее упал на малолетнего наследника, она снова выпрямила спину и оперлась локтями о подлокотники кресла. А мальчик продолжал супить белесые бровки, пальцы на яблоке меча начали шевелиться, показывая, что он испытывает большое внутреннее напряжение. Наконец потомок древнего рода Ольговичей не совладал с эмоциями и притопнул ногой по ковру, на котором стоял. Действие произвело на всех сильное впечатление, собравшиеся повернули головы в его сторону, а затем заговорили разом, стараясь обозначить общее русло разговора. Боярин Матвей Мечник громко стукнул посохом по полу, требуя тишины, а когда она начала восстанавливаться, поднялся со своего места и развел руками:
- Воевода Радыня живописал нам нехристей дальше некуда, а мы и притихли не хуже тех глуздырей-птенцов, - возвысил он сочный голос. – А кому защищать, я у вас спрашиваю, нашу крепость, как не ему с воями? А по Радыне видно, что он готов сложить оружие.
- Ты что это, Матвей Глебович, вота диво дивное! - опешил воевода. – Я-от расписал поганых, чтобы все знали, кто они такие, а никак не по другому.
- Мы давно знаем, кто они такие и откуда к нам пришли, - не унимался боярин. – Ты лучше просветил бы нас, каким порядком расставил на стенах ратников, и сколько у вас еще имеется оружия для обороны от нехристей.
- Оружия пока в достатке, запас тоже есть, кузнецы куют мечи, ножи и наконечники денно и нощно, - взялся перечислять воевода, обиженно помаргивая глазами. – Да ордынцы стрел подбрасывают, сотник Вятка, вон, пригнал с воями с охоты табун ихних мохнатых лошадей и воз кривых сабель.
Сотник, сидевший на одной лавке с воеводой, молча поправил на коленях меч в ножнах, обложенных медными пластинами. Ему хотелось добавить, что оружия можно добыть сколько угодно, охотники на эту забаву найдутся, но его опередили купцы, сидящие напротив.
- Лошади – это хорошо, и оседлать их можно, и сожрать, когда нужда припрет, - купец Воротына прихлопнул ладонями по коленям, он развернулся к Радыне. – Но без хлебушка любая похлебка постная, вот я и задаю вопрос, сколько его у нас осталось в закромах?
- Вопрос этот не про нас, а про заготовителя, - настроился было воевода отсечь нападки на себя. Но доложил, покосившись в сторону малолетнего князя, по прежнему смурившего брови. – Хлеб, ежели по ларям да порубам поскрести, еще имеется, но если ордынцы продлят осаду, тогда нужно снаряжать охотников в Серёнск.
- Как ты их снарядишь, когда мунгалы не дают протиснуться к нам даже полевой мыши, - завелся Воротына. – Весь мой обоз с добром так и застрял на дороге из Дебрянска, чадь-слуга сказывал мне, что поганые раздербанили его до последней соломинки.
- Вота, купец калашный, - всплеснул руками воевода. – А твой чадь-от как сумел в крепость просклизнуть?
- Молчки, вот как! – вскинулся купец, он расстегнул шубу, показав под ней толстую свитку. – Когда нехристи на мой обоз надвинулись, тогда он и припустил по дороге к Козельску.
В это время дверь в гридницу приоткрылась, на пороге показался отрок из княжьей дружины, скинув шапку, он отвесил поклон важному собранию и обратился лицом к княгине.
- С чем ты пожаловал, Данейка? – повернулась она к нему. – Если что касаемо меня, то погоди у порога, а если общего ратного дела, тогда разверзи уста, чтобы слышали все.
Отрок, которому недавно исполнилось шестнадцать весей, поклонился еще раз и вышел на середину помещения, в глазах у него плескался испуг:
- Матушка Марья Дмитриевна, а тако-же столбовые бояре и славный воевода Федор Савельевич, пленный тугарин сообщил нам, что мы погубили за нашу охоту в ихней орде около шести сотен воев, а еще убили днесь ихнего темника,- отрок сглотнул слюну и опасливо огляделся вокруг. - И теперь они будут нападать на крепость днем и ночью, не давая нам роздыха.
Новость заставила собравшихся оборвать споры и потянуться к бородам и усам, будто в них таился ответ. Слышно было, как трещат лучины и фитили, с которых никто не снимал нагар, нянька взялась истово креститься, громко творя молитвы, она своим примером принудила и княгиню потянуться двуперстием ко лбу. Но сын продолжал твердо стоять на ногах, сжимая десницей яблоко меча, его губы покривила лишь улыбка превосходства. Эта его уверенность в себе снова вернула в души взрослых мужей надежду на освобождение от ордынцев.
- Слава тебе, бог Перун, - воевода прижал десницу к левому плечу и наклонил непокрытую голову с прямыми светлыми волосами. Затем понятливо покосился на Вятку, но не спросил у него ничего, а только добавил для всех. – Чем меньше у поганых останется воевод, тем быстрее они задумаются об отходе от нашей крепости в свои степи.
- Как они могут нападать на нас беспрерывно, когда на Жиздре уже тронулся лед! – заговорил боярин Чалый, молчавший до этого. – А скоро вовсе начнется весеннее половодье и к нам будет ни проехать, ни пройти.
- Кругом разольется вода! – зашумели все разом.
- Уходить мунгалам надо в степи, загодя уносить свои ноги.
- Иначе они останутся под стенами нашей крепости, как те половцы десять весей назад, прискакавшие к нам под водительством хана Гиляя.
Боярин Матвей Мечник снова стукнул посохом о пол, призывая к тишине, вид у него был весьма решительный. Когдасобравшиеся немного успокоились, он заговорил сочным басом:
- За то, что мунгальский ясыр объявил нам дурную весть, его надобно казнить не по нашим законам, а по мунгальским.
- Это как-же так? – повернулся к нему один из купцов.
– А так, посадить на кол и выставить на обозрение всех ордынцев.
Княгиня, услышав такие слова от ближайшего советника, отшатнулась на спинку кресла, руки у нее еще крепче уцепились в подлокотники. Но боярин гневно засверкал зрачками, злость, накопившаяся внутри, искала выход, и он перестал соблюдать правила поведения в присутствии княжьей семьи.
- Данейка, сколько нехристей было поймано? – грозно развернулся он к отроку. – И где вы их отловили?
Молодой дружинник помял шапку в руках, не переставая бегать глазами по лицам присутствующих, видимо, природная стеснительность перед старшими чинами не давала ему обрести уверенность в себе. Затем он переступил ногами и сказал:
- Сотник Темрюк дозволил тугарам забраться на навершие, а затем разоружил их и привел на площадь, чтобы всем миром вершить над ними суд праведный, - он сглотнул слюну. – Ордынцев будет числом пяток, остальных Темрюк посек мечами за оказание противоборства его ратникам.
- Всех нехристей и должно посадить на кол, - снова зарычал боярин. – Собрать на площади народ козельский и учинить над погаными скорую расправу.
- Чтобы не повадно было ходить на нас войной, - поддержали его ремесленники и часть купцов.
С лавки поднялся митрополит Перфилий, он поддернул широкие рукава черной фелони и воздел ладони к потолку, на груди у него беспокойно качнулся тяжелый золотой крест, усыпанный драгоценными камнями:
- Братья и сестры, сия казнь будет сотоврена не по христианской вере, - начал он увещевать высокое собрание. – Иисус Христос, сын Божий, не простит нам сего греха – поступать так, как дозволяют себе язычники. Если человек нарушил законы общежития, его можно лишить жизни, но не подвергая мучениям. Ради этого Христос и принял мученическую смерть, чтобы она больше не повторялась в людях.
- Христос нам не указ, и вера его для вятичей чужеродная, - недобро покосился боярин на митрополита. – Князь Володимир Киевский, когда перенимал от греков православную веру, над нами не стоял, и мы под ним тоже не ходили.
Это была правда, о которой знали присутствующие на собрании, вятичи тогда входили в состав славянского сообщества антов, которое не подчинялось никому. Но присоединившись по доброй воле, после распада сообщества, к государству Русь, они приняли христианскую веру окончательно только в семнадцатом и в начале восемнадцатого веков. А до этого времени они поклонялись языческим богам, которые охраняли их капища ввиде деревянных истуканов, поставленных на самых видных местах.
Среди купцов и ремесленников послышался дружный говорок:
- Зачем нам чужие указы, когда у нас есть своя вера, она идет от наших пращуров-вятичей.
А воевода Радыня дополнил гневную речь Мечника, выражая мнение большинства из присутствующих. Сейчас он не помышлял об обиде на столбового боярина, а думал о том, как объединить народ в единый кулак и как отбить мунгалов от стен крепости:
- Наша вера помогала нам и ворога одолеть, и родовой корень сохранить, - он резко опустил руку вниз. – У нас есть свой бог, который простер над нами свои крыла.
Кто-то опередил его и закончил предложение громким восклицанием:
- Это наш бог Перун.
Княгиня испуганно покосилась на митрополита, затем перевела беспокойный взгляд на сына. Василий Титыч продолжал стоять так, словно он превратился в деревянного идола, главного в вятском святилище посреди дебрянских девственных лесов, окруживших Козельск со всех сторон. Он и правда стал для отцов города, как и для козлян, идолом, на которого они молились и за которого были готовы отдать жизни.

Глава шестая.

Джагун Кадыр сидел на мохнатом коне и наблюдал, как воины его сотни ставят для него походную юрту, изредка щелкая трехвостой плетью и хрипло отдавая приказы. Он обрел былую уверенность в силах после того, как возвратился живым от джихангира, которому передал плохую весть от Гуюк-хана, командующего левым крылом войска. Сиятельный, вместо того, чтобы отрубить ему голову за плохие новости теперь от саин-хана, приказал пополнить его растерзанную сотню, от которой осталось десять человек, девятью десятками лучших воинов и отправил в тыл на поправку. Кадыр отделался от провинности тем, что ему вырвали остатки ноздрей раскаленными клещами, красовавшиеся на лице после того, как его прямой нос с легкой горбинкой срезал ударом меча урусутский ратник при осаде города Резана. Тогда он был десятником и только начал проявлять чудеса храбрости, за которые позже был удостоен звания сотника. Кадыр окончательно уверовал в судьбу и теперь желал одного – оправдать доверие монгольских ханов-небожителей и исполнить данное обещание – быть первым на стенах крепости Козелеск. На груди у него уже висела металлическая вместо деревянной пайцза, и он мечтал поменять на ней еще рисунок. В татаро-монгольском войске подобное было возможно, несмотря на то, что Кадыр был кипчак, здесь ценились два качества – быстрый ум в сочетании с безрассудностью, то есть, то самое противоречие, из которого возгоралось пламя, освещавшее потом до смерти боевой путь счастливца, отмеченного вниманием аллаха. А Кадыру слава была нужна больше, чем другим, ведь он еще не имел ничего: ни семьи, ни земельного надела, ни скота, ни даже дома в кишлаке, из которого ушел на войну с урусутами. Его лицо уже было изуродовано, а тело исполосовали множество глубоких шрамов, дававших о себе знать ноющими болями. Никто из дехкан не отдаст за него свою дочь, будь она даже не красавица, как никто из соплеменников не протянет руку помощи, если он вернется с войны обыкновенным воином, не пригнавшим телеги с добром. Неудачи начали преследовать Кадыра после урусутского города Тыржика, когда от сотни осталось десяток воинов и когда орда повернула в родные степи. Тогда он потерял не только славу, ходившую за ним по пятам, но и табун урусутских мощных коней, стадо коров с овцами и две арбы, доверху груженные мехами с предметами быта. Все это отбил с большей частью обоза тыржикский разбойник Кудейар, напавший на войско сзади. Надежда осталась лишь на богатую крепость Козелеск, оказавшуюся на пути следования, больше не было никаких надежд ни на что.
- Гих, гих, - покрикивал Кадыр на воинов, косясь на хмурое небо. – Быстрее, лентяи, иначе я пройдусь по вашим спинам вот этой плетью.
- Джагун, ты лучше бы пригнал сюда хашаров, - огрызнулся один из них. – А мы бы пока расслабились хорзой из турсуков.
- Местные хашары не знают, как ставить юрты, - недовольно отозвался Кадыр. – Они научатся этому тогда, когда пересекут Каменный Пояс, и когда перед глазами у них будет торчать вечный пример.
- Ты прав, джагун, человек без примера может превратиться в дикого животного, - согласился тот же воин.
- Так-же, если перед глазами человека будет вечно торчать скот, он будет вести себя по скотски, - подключился к диалогу второй воин. И добавил.– Но хашаров до Каменного Пояса еще надо довести живыми, а хорза вот она, плескается в турсуках на наших поясах.
- Не за горами обеденный перерыв, и вы снова обожретесь шурпой-похлебкой с кусками жеребятины, вы можете приправить еду хмельным напитком, - резко сказал джагун. – Гих, харакун, скоро опять начнется этот нудный урусутский дождь.
- Я не харакун, я воин непобедимой орды! – вскинулся ордынец в доспехе, которого обозвали чернью. Глаза у него с угрозой покосились на обидчика.
Кадыр ничего не ответил, он завернул морду коня и поехал навстречу юртджи, спешившему по лагерю скорой рысью. По лицу приказчика, омраченному маской печали, можно было предположить, что в войске случилось что-то серьезное.
- Кадыр, тебе приказано явиться к тысячнику Абдул-Расулле, - еще издали закричал он. – Сам даругачи будет держать совет.
- А что случилось? – не утерпел с вопросом джагун. – Разве стенобитные машины уже подтащили к главным воротам Козелеска и пришла пора брать крепость приступом?
- Они еще в пути, в такой грязи даже кони вязнут по самое пузо, - подскакал юртджи вплотную к сотнику. – Дело намного серьезней, убит темник Бухури и нужно будет выбирать на его место нового.
- Вай-тул! Мы только что проводили в последний путь родного сына Бурундая, - откинулся в седле джагун. – Как это случилось?
- Урусуты пустили стрелу из арбалета.
- Но эта стрела огромная! Разве можно было ее не заметить?
- Был штурм и было много стрел, - юртджи завернул коня в обратную сторону. – Я передал приказ, Кадыр, а ты его принял.
Джагун снова подъехал к месту, где должна была стоять его юрта, она была почти поставлена, оставалось укрыть остов из жердей шкурами шерстью наверх, чтобы потоки воды не просачивались внутрь, а скользили вниз, и навесить полог из плотного ковра, заменяющего дверь. В голове у него с получением известия о гибели темника затеснилось множество мыслей. Он подумал о том, что нового начальника над десятью тысячами воинов будут выбирать, скорее всего, из тысячников, потому что все чингизиды были облечены высшей властью. Значит, среди них тоже должно освободиться место, а это говорит о том, что тысячника начнут искать среди сотников, и так до самого низа. Наметилась возможность поймать птицу счастья еще раз, к тому же, она решила покрутиться теперь под самыми ногами. Кадыр не грешил, он совершал намаз пять раз в день, соблюдал рузу, поэтому от него отошли темные дэвы и джинны, преследовавшие его в конце войны, и приблизились светлые иблисы. Наверняка на совете будет присутствовать хан Гуюк, ему понравилась дерзость, с которой вел себя Кадыр перед джихангиром, об этом Сиятельному доложили люди из окружения саин-хана. А джагуну о благоволении к нему Гуюк-хана рассказал юрджи, принесший весть о смерти темника Бухури, и обошлась она Кадыру в несколько лисьих шкурок. Значит, надо немедленно совершить что-то такое, чтобы начальник левого крыла войска снова обратил на него внимание. Кадыр хотел было отправиться к тысячнику и заявить, что он с сотней отказывается от отдыха, пожалованного ему Сиятельным, и готов хоть сейчас сделать вылазку к крепости Козелеск, чтобы закрепиться на стенах и дать возможность воинам орды ворваться в город. Но трезвая мысль, прятавшаяся в уголке сознания, подсказала, что на никчемном геройстве может оборваться жизнь самого героя. Если стены городка оставались неприступными вторую неделю, это говорило о многом, в первую очередь, о безрассудности задумки. Кадыр пустил коня по кругу, машинально теребя поводья и забыв о юрте, возле которой продолжали возиться воины сотни. Он долго не мог найти предлога, чтобы можно было зацепиться за нужную нить, ускользающую в призрачные мечты, и вдруг перед глазами возник бородатый образ урусута, с которым довелось поговорить на днях. Тот жил в деревне под названием Дешовки, возле которой стали лагерем полки убитого темника Бухури. Сиятельный запретил трогать жителей, желая выказать им тем самым доверие за предоставленные дома и дележку припасами, поэтому мужики с бабами ходили по улицам без опаски. Кадыру донесли, что кто-то из хашаров обмолвился о кладовой, снабжавшей крепость необходимым, будто она находится недалеко, но добраться до нее по распутице почти невозможно. Монголо-татарское войско находилось на голодном пайке, каждая горсть зерна ценилась на вес золота, и любая информация о продовольственных запасах в городах и весях урусутов поступала сразу главным военачальникам, а небольшие отряды рыскали во всех направлениях. Хашара вскоре прикончили урусуты же во время очередного штурма стен, а к Кадыру привели того мужика, чтобы он мог выведать у него, где находится склад. Он беседовал с ним через толмача, не нанося увечий и других ран, но мужик упорно талдычил о том, что он человек маленький и княжьи игрища с припасами для осажденных горожан ему как потемки. Джагун отпустил тогда урусута домой, а сейчас вдруг вспомнил его смелое лицо с плутоватыми синими глазами и усмешку презрения, кривившую большие губы. За мимикой, оскорбляющей воина орды, крылась уверенность в том, что никто из ордынцев не посмеет нарушить приказ Гуюк-хана о неприкосновенности жителей деревни, и что мужик знает местонахождение кладовой не по наслышке. Наверное, ведали об этом все урусуты, но предпочитали уносить тайну в могилу, будто кто-то неведомый, имеющий над ними безграничную власть, запечатал им рты печатями. Так же случилось с урусутскими городами и погостами – ни один не раскрыл ворота навстречу победителям и не вынес даров, как это было по всей Азии от океана через бескрайние пустыни до высоких гор. Странный это был народ, предпочитающий, чтобы города превратились в пустыни, но стремящийся сохранить в неприкосновенности честь и достоинство.
Кадыр тряхнул головой с накрученным на нее тюрбаном, затем кинул взгляд на воинов, снующих вокруг юрты, оставалось укрепить над вершиной лишь хоругвь, украшенную арабской вязью. Отдав десятнику приказ следовать с воинами за ним, он резко потянул на себя повод и поскакал по направлению к деревне Дешовки, не оборачиваясь на подчиненных, пустившихся вдогонку. Он твердо помнил, что для достижения цели все средства хороши. Изба урусута находилась почти в центре погоста, недалеко от изб, занятых Гуюк-ханом и его свитой, но это обстоятельство не смутило джагуна, уверовавшего в удачу и решившего идти к ней через трупы. Осадив коня перед домом, срубленным из еловых плах, он молча указал десятнику нагайкой на дверь и отъехал в сторону, ордынцы спешились и заковыляли к крыльцу. Привыкшие не слезать с седел, они были похожи на вылезших из нор степных байбаков, отощавших за зиму. Скоро в проеме показалась взлохмаченная голова бородатого мужика, широкого в плечах, со связанными за спиной руками и заткнутым тряпкой ртом, он таращил глазами по сторонам, не понимая, за что его схватили ордынцы и старался освободить руки из пут. Воины подтащили его к свободному коню и взгромоздили поперек спины, подтянув ноги веревками к голове, и все равно, когда низкорослый конь тронулся с места, носки поршней-сыромятных сапог урусута заскребли по грязи. Джагун прикинул, не задохнется ли пленный, пока его будут везти до юрты, и протянул жеребца трехвостой плетью, вдогонку хлестнул было заполошный вой бабы и сразу оборвался от стрелы, пущенной в нее почти в упор. Навстречу попадались отряды ордынцев, но ни один из воинов не поинтересовался у Кадыра, почему он увозит урусута из деревни, охраняемой от разгула завоевателей приказом Сиятельного. Если бы оказалось, что он поступает неправильно, то можно было нарваться на неприятности, а кому их хотелось, когда уже за Козелеском начинались дикие степи. Это означало, что война с урусутами закончилась и что кёрмёс - душу умершего воина не сумели захватить дьяман кёрмёс Эрлика – слуги хозяина царства мертвых, и не утащили ее в подземелье.
В юрте с развешанными по стенам коврами и застеленным шкурами полом Кадыр первым делом приказал развязать руки урусуту и вытащить у него изо рта кляп. Тот все не мог придти в себя, обводя жилище похитителя налившимися кровью глазами из-за опущенной во время скачки головы. Джагун дал ему возможность осмотреться, затем подозвал толмача и, грубо ткнув рукояткой плети мужика в грудь, спросил:
- Ты тогда не указал мне дорогу к козелеской кладовой.
Мужик глубоко вздохнул и распрямил плечи, он наконец-то понял, для чего его привезли в юрту, и что ожидает в ближайшее время. Но страх не изломал черты удлиненного лица, не заставил бегать зрачками в поисках нужной мысли, должной спасти жизнь. Наоборот, большие губы подобрались и обрели отчетливый рисунок, на щеках прорезались глубокие морщины, а высокий лоб разгладился. Он переступил поршнями и принялся растирать запястья, натертые веревками, окидывая похитителей недобрыми взглядами:
- Я тогда не знал, где искать ту дорогу, - густым басом сказал он, на губах у него снова начала появляться улыбка превосходства, бесившая джагуна.
- А сейчас знаешь? – мгновенно взъярился тот.
- И сейчас не имею понятия об ней и об той кладовой. Я уже толковал тебе, тугарин, что нам неведомы дела князюшек, они советуются больше с боярами да с купцами, а мы народ промысловый.
- Чем ты промышляешь?
- Лапотки плетем из липового лыка, туесочки под ягодки, короба под грибки и прочие поделки, нужные в обиходе. Бывает, занимаемся ловитвой белок, горностаев, тех же серых разбойников, чтобы не задирали наших домашних животных.
- Значит, лес знаешь хорошо?
- А как же, в лесу живем.
- Кладовая тоже в лесу? Она находится далеко отсюда?
- Может, близко, а может, как ты сказал, далеко, - снова заупрямился урусут.
Кадыр пристально взглянул в его глаза, в голове у него мелькнула мысль, что мужик невольно проговорился. Во первых, он не стал отрицать, что кладовая существует, а во вторых, если бы он сказал слово далеко сначала, как предложил джагун, то согласился бы с его предположением. Но он постарался отодвинуть это далеко еще дальше, прижав само слово близко к себе, словно хотел его защитить.
- Вверх по течению вашей реки Жизыдары или вниз? – быстро спросил Кадыр, не выпуская из внимания темно-голубых зрачков урусута.
- Может вверх, а может вниз, - ухмыльнулся тот. – Это в какую сторону направить ходкие струги.
- Но если лодки нагрузить мешками с товаром, то грести вверх станет тяжелее.
- А как же, груженые-то они вниз сами пойдут, веслами шевелить не надо, - осклабился хашар, не скрывая удовольствия от выводов мучителя. – Тако же и вверх, когда пустые, к берегу-от поближе возьмешь, где спокойная вода, и плыви себе в удовольствие.
Джагун вдруг понял, где искать кладовую, построенную хитрыми защитниками крепости для себя, оставалось подтвердить предположения признанием хашара, и можно было отправляться к Гуюк-хану с вестью, достойной щедрой награды. Чтобы ускорить развязку, он вскинул неуловимым движением трехвостую плеть и наотмаш ударил урусута по лицу, стараясь, чтобы концы с жесткими визляками втемяшились в голову. Мужик охнул и, прикрываясь руками, отшатнулся назад, между пальцами заструились ручейки крови, их вид заставил Кадыра по звериному всхрапнуть, он вскинул плеть и снова со всей силы хлестнул ею теперь по рукам. Но урусут не оторвал ладоней от щек, наверное догадался, что сдедующим ударом тугарин вышибет глазные яблоки, пересилив боль и задавив в себе стон, он сильнее прижал их к скулам, одновременно расставляя ноги пошире. И тогда, заметив это движение, джагун принялся хлестать плетью с яростью человека, решившего во чтобы то ни стало поставить на колени более сильного противника. Но сделать этого ему не удавалось, чем больше он свирепел, тем крепче тот стоял на шкурах в новой его юрте, обагряя их кровью. Сбоку наблюдали за сценой несколько ордынцев, лица которых начали принимать удивленное выражение, они не раз сталкивались с непонятным упорством урусутов, предпочитающих смерть вымаливанию жизни, как это получалось во всех странах, покоренных ими, и всякий раз не могли сдержать удивленных эмоций. Тем временем джагун решил наносить удары по голове мужика под другим углом, он хотел попасть твердыми как камень визляками по вискам, чтобы или разом покончить с ним, или отключить сознание, а потом добиться нужного новыми пытками. Откинув три витых хвоста плети назад, Кадыр сделал пару шагов в сторону и прищурил глаза, потряхивая кистью и примериваясь к объекту истязания. И вдруг понял,что совершил большую оплошность, пальцы на лице урусутараздвинулись, на него глянул зверь во плоти человеческой, не ведающий о пощаде. Джагун застыл на месте, словно его загипнотизировали монгольские дьяман кёрмёсы, слуги Эрлика из подземного царства мертвых, руки и ноги у него налились тяжестью, а по спине заструился ледяной поток. Он попытался сбросить наваждение, но оцепенение докатилось до горла, перехватив его спазмами, щеки одеревенели, вслед за ними отяжелели веки, они стали каменными. Кадыр успел заметить, как урусут прыгнул к нему и, обхватив голову руками, взялся выворачивать ее из плеч вместе с шеей, одновременно смыкая на той стальные пальцы. Он не издал ни звука, а подогнув без сопротивления ноги, начал заваливаться на пол как овца, покорная участи, видимо, вечный бой приучил его бороться за жизнь только тогда, когда она била ключом, а когда она уходила, ее уже не стоило догонять. Больше он ничего не помнил, сознание надолго оставило его.
Очнулся Кадыр от того, что кто-то вливал ему в глотку терпкую на вкус орзу, раздвинув зубы кинжалом, он сделал гулкий глоток и окончательно пришел в себя. Над ним навис азанчи Максуд, помощник имама в войске кипчаков, собиравший звонким голосом воинов на очередную молитву, он был в чалме с длинным концом, свисавшем на плечо – знаком того, что Максуд совершил хадж в священную Мекку. В руках он держал кожаный турсук, из которого лилась тонкой струей орза, белые брызги разлетались по лицу Кадыра, попадая в глаза. Джагун стиснул зубы и отвернулся, он заметил урусута, распластавшегося почти рядом, его рубаха была в кропотеках вокруг колотых ран, а глаз висел на красной жиле, зацепившись за ухо. Мертвый урусут был огромным, он словно по прежнему таил в себе первобытную силу, готовую завершить начатое дело.
- Берикелля – молодец, - сказал Максуд, зашуршав какой-то бумажкой. И вздохнул. – Алла акбар - слава Богу, что ты остался жив и невредим, иначе мне пришлось бы привезти твоим односельчанам еще одну черную весть, Машалла – не дай Бог. - Он снова перевел дыхание. - Сколько горестных имен набралось на клочке бумаги, на котором я записываю их калямом– тростниковым пером, будто перед походом в северную страну всем байгушам – бедным людям перебежал дорогу карапшик – черная кошка. Ама-ан алла-а! – пощади аллах наших воинов, пошедших покорять с монголами дикие северные народы.
Джагун встал на ноги и затряс как козел подбородком, силясь освободиться от тумана, заполнившего голову. А когда тот немного рассеялся, увидел на коврике, заменявшем обеденный стол, кашу из джугары –кукурузы и рядом обжаренную лопатку, похожую на лопатку дзерена–степной антилопы. У него мелькнула мысль, не поминать ли его собрались, но он отогнал ее, заметив на лицах соратников довольные улыбки. Значит, он что-то еще значил в этой жизни, если они не поленились позвать азанчи, чтобы тот спел над ним последнюю песню несмотря на то, что в живых от односельчан остались единицы. Недаром его судьбу венчала священная девятка, многие батыры ушли в урусутскую землю без благословения и прощения им грехов, их души стали неприкаянными, потому что умереть без отпевания в другой стране с народом, поклоняющимся иным богам, является неправедным. Джагун снова передернул плечами и не поблагодарив за свое воскрешение никого, направился к выходу из юрты, знаком указав, чтобы труп урусута был выброшен на съедение волкам и одичавшим собакам, не отстававшим от войска ни на шаг. Теперь он твердо знал, что нужно делать дальше.
Кадыр откинул резким движением полог, закрывающий вход в шатер тысячника и, совершив ритуал почтения к старшему по званию, твердым шагом направился к одному из ковров, разложенных вдоль стен, на которых уже сидели другие тысячники и военачальники рангом пониже. Его место никто не имел права занимать, если бы такое случилось, это могло означать только одно – смерть воина. В монголо-татарском войске существовал один на всех закон, прописанный в «Ясе» и гласящий: если у тебя есть твое место, то ты человек, а если у тебя нет места, то ты мертвец. На небольшом возвышении ввиде нескольких ковров, положенных друг на друга посередине шатра, восседал кипчак Абдул Расулла, удостоенный высокого звания тысячника. За его спиной стояли два телохранителя, вооруженные дамасскими саблями и кинжалами с ручками из слоновой кости, их головы были обмотаны кусками пестрой ткани, а вместо шуб и синих монгольских чапанов были надеты теплые халаты, подвязанные разноцветными кушаками. В руках воины держали длинные пики с цветными шелковыми лентами, подвязанными под наконечниками. Рядом с хозяином разлеглась огромная ит–собака из породы степных волкодавов, положившая голову на лапы. Стены шатра были увешаны коврами с нацепленным на них оружием, в медных подставках с ажурным плетением горели в плошках фитили, концы которых купались в растопленном жире. Расулла по случаю большого совещания надел на голову тюрбан из парчи, переливающейся всеми красками, украшенный павлиньим пером, а в середине его сверкал крупный рубин. Пальцы на руках оттягивали массивные золотые перстни с драгоценными камнями, на которые точили зубы монгольские и татарские военачальники. И если бы Расулла не был нойоном – ханом, они бы его ограбили, невзирая на то, что он являлся их соратником, и что законы «Ясы» запрещали воинам орды желать добычи товарища по оружию.
Кадыр опустился на коврик и подобрал ноги под себя, затем мельком пробежался черными глазами по лицам военачальников, выискивая тех, кто мог бы стать претендентом на место тысячника. Их оказалось довольно много даже среди таких, кто не слишком проявил себя личной отвагой, зато владеющих тактикой ведения боя, что не раз отмечалось на совещаниях. Внутри у джагуна вновь поднялась волна протеста против судьбы, преподнесшей массу неприятностей, особенно в последнее время, чтобы она не выплеснулась наружу, он опустил голову, сосредоточил взгляд на шкурах, укрывавших пол. Одна из них, медвежья, была с длинным жестким волосом и такой огромной, что доставала пятками с кривыми когтями почти до входа, а носом упиралась в колени тысячника, сидевшего посередине шатра. Снова перед глазами всплыла фигура урусута, едва не вырвавшего ему голову из плеч, в мозгу пронеслась мысль, что в здешних местах ловцы на таких медведей рождаются не меньшей силы, способные завалить зверя одним ударом ослопа. Кадыр поймал чутким ухом, как Абдул Расулла взялся воздавать хвалу темнику Бухури, убитому защитниками крепости, награждая его мыслимыми и немыслимыми эпитетами, после его речи загундосил муэдзин, а потом началось главное действие, ради которого все собрались. И хотя имя кандидата на командование десятью тысячами воинов никто не знал, все были уверены, что монголы поставят на этот пост тысячника Расуллу, служившего чингизидам верой и правдой со времен битвы на реке Калке. Вот почему каждый старался выставить себя перед собравшимися в юрте в выгодном свете, так-же, как каждый стремился выпятить наружу отрицательные качества товарища, с которым делил до этого момента один кусок лепешки. Несколько раз называлось имя Кадыра и терялось в красивом славословии в пользу других кандидатов, джагун тоже пытался что-то доказать, одновремено понимая, что бывшие друзья пекутся только о себе. Наконец тысячник поднял руку, призывая к тишине, он приготовился объявить имя заместителя на случай, если его изберут темником на совете левого крыла войска в шатре Гуюк-хана, и если решение утвердит высший совет орды. В этот момент полог откинулся и вовнутрь шатра вошел Гуюк-хан в сопровождении нескольких приближенных, среди которых выделялся свирепым выражением лица хан Бури, не снимавший руки с рукоятки китайского меча. На Сиятельном были китайские доспехи поверх длинного кафтана, а голову венчал золоченый шлем, украшенный драконами. Кипчаки вскочили с ковриков и замерли в почтительном поклоне, Кадыр как бы нечаянно стукнул ножнами о пол, стараясь привлечь внимание чингизида к своей персоне. Это ему удалось, сын кагана всех монгол едва заметно покривил губы в легкой усмешке, он шумно вздохнул и прошел на середину шатра. Слуги втащили за ним невысокое возвышение, отодвинув ковры, на которых сидел тысячник, поставили на их место походный трон и растворились в полутьме. Гуюк-хан опустился на мягкое сидение и возложил руки на подлокотники, на пальцах сверкнули искрами множество богатых перстней, разукрашенных замысловатым плетением золотых и серебряных проволочек. Почти все перстни были именными, они принадлежали когда-то хорезмским и самаркандским шахам с персидскими халифами и султанами с китайскими императорами, и были подарены монгольским завоевателям не владельцами, а сорваны с отрубленных пальцев коронованных особ. Сиятельный поправил на груди золотую пайцзу и позволил присутствующим присесть на свои места. Узнав, что кипчаки еще не выдвинули кандидата на место тысячника, но что единодушно поддерживают на пост темника Абдул Расуллу, он огладил пальцами голый подбородок и окинул собравшихся властным взглядом:
- Совет чингизидов и темников левого крыла войска утвердил тысячника Абдула Расуллу на место убитого в бою темника Бухури. – сказал он и поднял вверх раскрытую ладонь. – Пусть бог Тэнгре благоволит к нему в небесных чертогах.
- Да будет так! – повторили как заклинание военачальники. – Аллах акбар!
Сиятельный проследил, чтобы чалмы и тюрбаны чернобородых в большинстве кипчаков склонились как можно ниже, затем подался чуть вперед и с нажимом сказал:
- Я не буду возражать, если на пост Расуллы вы назначите сотника Кадыра. Это воин, успевший прославиться при взятии урусутских крепостей, его тело в шрамах, но воинский дух остался прежним, - он сдвинул редкие брови и продолжил. – Как только Кадыр поменяет юрту сотника на шатер тысячника, ему будет поручено важное задание, связанное со штурмом крепости Козелеск. Окситанские требюше с другими стенобитными машинами переправили через реку Жизыдары, осталось установить их напротив ворот, выходящих на южную сторону.
Военачальники вежливо склонили головы, но решение Сиятельного поддержали не сразу, последние слова сказали о том, что войско будет находиться под стенами непокорного города до тех пор, пока не схлынут весенние воды и не подсохнут дороги. А это означало, что заботиться о пропитании придется с удвоенной силой, не оглядываясь на запас зерна в обозе, который предназначался лишь для монгольских и татарских всадников. Кадыр чутко уловил перемену настроения в соплеменниках, он с начала совещания ждал момента, должного стать для него звездным, рассчитывая, что обсуждение кандидатуры затронет болезненную тему нехватки продовольствия для людей, и фуража для животных. И чудо свершилось, несмотря на то, что о припасах никто не обмолвился ни словом, вопрос витал в воздухе подобно запаху амбры, которой слуга освежал воздух внутри шатра. Джагун собрал волю в кулак, затем вскинул подбородок, дерзко оглядев начальственный состав кипчакских полков, обратился к Гуюк-хану:
- Сиятельный, перед тем как мои воины оседлают стены урусутской крепости, я обещаю тебе найти кладовую Козелеска, забитую по крыши припасами для ее защитников, о которой ходит много сплетен, - он сглотнул слюну и еще выше поднял голову. – Я знаю, где ее искать.
В шатре установилась настороженная тишина, никто не ожидал, что сотник огласит сведения, о которых толком не ведал никто. Было видно, что Гуюк-хан напрягся тоже, это был главный вопрос для войска, за решение которого джихангир мог простить любые прегрешения, а курултай в Каракоруме, когда весть достигнет Монголии, расценить как самую большую победу над врагом. С нахождением таинственной кладовой прекратился бы падеж животных, а отряды воинов, рассылаемые в разные стороны, не пропадали бы в темных лесах бесследно. Сиятельный, удостаивавший Кадыра вниманием лишь изредка, уставился на него в упор, маленькие губы подобрались еще больше, а ноздри приплюснутого носа кровожадно зашевелились, с шумом втягивая воздух.
- Говори, - приказал он джагуну глухим голосом.
Кадыр почувствовал, как превращается из тысячника без нескольких мгновений в хашара обыкновенного, владеющего какой-то тайной, жизнь которого висит на волоске. Если он сейчас не объяснит всем, где находится кладовая, его сочтут лжецом и отдадут палачам, чтобы те содрали с него с живого шкуру, а потом посадили бы на кол. Еще в своей юрте, когда притащил туда урусута, он вдруг понял, где искать амбары с зерном, вот почему решил ускорить над ним расправу- ответ на загадку читался на лице хашара, как китайское письмо на пергаментном листе. Оставалось или заставить написавшего ускорить перевод, или призвать на помощь внутреннего толмача. Урусут предпочел переводу смерть, а внутренний толмач джагуна быстро нашел ключ к тайне. Кладовую нужно было искать на правом берегу реки Жизыдары вверх по течению, к ней вела, скорее всего, наезженная дорога, ведь старые запасы нужно было вывозить, а новые завозить обратно. Грести вверх по течению было тяжелее, как заметил урусут, да еще если лодка груженая, а если плыть вниз, можно и веслами не шевелить. Кто догадается, что эти откровения, от которых у хашара сам собой возник смех, нужно будет воспринимать с точностью до наоборот?Вряд ли во всем ордынском войске найдется такой умный джагун, как Кадыр, который умеет не только разгадывать загадки врагов, но даже прочитать их мысли. Кадыр в который раз за сегодняшний день собрал волю в кулак и смело посмотрел в глаза Гуюк-хана, успевшего превратиться в снежного барса, которые водились в стране Барон -Тала, приготовившегося к атаке.
- Ан-Насир – Победоносный, кладовая урусутов находится вверх по реке Жизыдары, я думаю, что ее построили недалеко от берега, чтобы легче было таскать туда с лодок мешки с зерном и другими продуктами, - четко произнес он.
- Откуда тебе об этом стало известно? – продолжил Сиятельный допрос бесстрастным голосом, на плоском его лице не покривилась ни одна черточка. В полной тишине было слышно, как мерно раскачивается опахало в руках раба, стоящего у печки и разгоняющего теплый воздух по шатру.
- От пленного урусута, которого я с воинами захватил на погосте Дешовки, - у Кадыра задергалась щека, он подумал, что сболтнул лишнего и болезненный приступ от волнения, часто посещавший его, может прервать диалог с чингизидом, но тот пропустил его откровение мимо ушей. – Я сегодня его допрашивал.
- Что рассказал тебе хашар?
- Почти ничего, но я заставил его путаться в ответах, а потом сделал нужные выводы.
Гуюк-хан уставился перед собой и надолго замолчал, не смели прерывать течения мыслей и тысячники с сотниками, хотя блеск глаз не мог скрыть чувства зависти, испытываемого ими к сопернику. Особенно оно не давало покоя тем, кого называли кандидатами на место Расуллы, кидавшими в сторону Кадыра неприязненные взгляды. Но джагун сидел не шелохнувшись, он сделал дело и от него теперь мало что зависело, разве что подтвердить сказанное действиями в этом направленнии. Для начала нужно было получить лишь разрешение Сиятельного, без ведома которого ни один человек не мог покинуть военный лагерь. Наконец, чингизид вскинул голову, увенчанную китайским шлемом с золотыми насечками и пером от белой цапли, и полуобернулся к Расулле, занявшему место на коврике сбоку и позади него:
- Ты поедешь со мной, а твое место прямо сейчас займет тысячник Кадыр, - он перевел взгляд на джагуна. – Я меняю планы в отношении твоего отряда, тысячник, теперь у тебя одна задача – найти кладовую Козелеска, из которой его защитники пополняют запасы, и захватить ее вместе со слугами.
- Слушаю и повинуюсь, Ан-Насир, - сложился Кадыр в глубоком поклоне, доставая тюрбаном до коленей. – Я обещаю тебе, Сиятельный, что найду урусутские амбары и вымету из них все до зернышка.
В шатре раздался гул голосов, половина из которых была одобрительной, а половина ехидной и недоверчивой, ведь кладовую не переставали искать с момента, как полки орды подошли к стенам крепости, и ни один отряд не сумел отыскать даже намека на то, что она существует. Зато много воинов навсегда затерялось в непроходимых чащах с топкими болотами, земля на которых дрожала как при землетрясении. Гуюк-хан приподнял обе руки, за них ухватились слуги, оторвавшие его грузное тело от сидения, и он, переваливаясь на коротких ногах, направился к выходу из шатра. За ним заторопились высокие сановники во главе с ханом Бури, к которым присоединился тысячник Расулла, успевший вырасти на целую голову и поменять мало подвижное выражение лица на безликую маску темника. Проходя мимо Кадыра, согнувшегося пополам, он покривил уголки губ с белым налетом, как бы давая понять, что чин тысячника был получен им не без молчаливого его согласия.
- Яшасын, Высокоблагородный, - приложил недавний джагун правую руку к груди. – Ты можешь опираться на меня как на спинку походного трона, который поставят в твоем новом шатре. Яшасын!
Расулла ничего не сказал, сейчас ему было лень поднимать даже ноги над порогом шатра, и если бы не законы «Ясы», вырубленные в ней булатными клинками, он бы приказал убрать его с дороги.
Джихангир с непроницаемым лицом слушал своего родственника Бури, вернувшегося из ставки Гуюк - хана. Они сидели перед ковром, уставленным кипчакскими сладостями и китайскими чашечками с монгольским чаем, заправленным соленым жиром. Весть о том, что джагун Кадыр, которому Бату-хан приказал вырвать остатки ноздрей, назначен тысячником на совете чингизидов и темников левого крыла войска, не слишком зацепила его. Он понимал, что это ответный ход сына кагана всех монгол, посчитавшего себя оскробленным после получения им приказа о взятии крепости Козелеск за два дня. Перед этим Бату-хан выслушал доклад Непобедимого полководца о хорошо укрепленном городе, где тот указал на факт, что до тех пор, пока не схлынут полые воды, крепость вряд ли можно будет взять. Ее омывают с трех сторон разлившиеся реки, а с четвертой защитники вырыли ров, глубиной в несколько сажен, из вынутой земли они соорудили такой же высокий вал, усилив проездные ворота поднятым перекидным мостом. Вряд ли окситанские требюше, показавшие себя в других местах с лучшей стороны, сумеют разбить двойную преграду из дубовых плах, соединенных железными пластинами и квадратными гвоздями. Разве что попробовать снести камнями одну из глухих башен на навершии стены, а потом послать на штурм отборные части. Ослепительный долго молча перебирал четки, вырезанные из черного агата, эту привычку он перенял у факиха Хаджи Рахима, кипчакского летописца, состоявшего при нем и пачкавшего белые свитки бумаги темной краской, висевшей каплями на конце его каляма. Затем он встал и прошелся по шатру вокруг походного трона с орлом над спинкой.
- Пусть Гуюк-хан решает задачу сам, я не стану отменять приказа, как не пошлю на помощь ни одного воина из других полков, - наконец заговорил он. – Если он не управится в отведенное время, я прикажу ему отвести войска от крепости и дождаться схода паводка. Но когда воды схлынут, на штурм Козелеска ринутся полки Кадана и Бури, хан Гуюк, твердолобый этот чулун над могилами погибших воинов, будет смотреть за его взятием из своего шатра.
Субудай-багатур тогда усмехнулся дальнему прицелу саин-хана, решившему неудачи по взятию крепости переложить на плечи сына кагана всех монгол, и удовлетворенно причмокнул морщинистыми губами. Он давно стал считать внука великого друга третьим сыном, при чем, старшим.
Вот и сейчас джихангир, выслушав доклад хана Бури, к которому он благоволил, бросил на него доверительный взгляд и поинтересовался:
- Действительно ли этот Кадыр, которого Гуюк-хан сделал тысячником, знает местонахождение кладовых Козелеска, или это очередная кипчакская сказка из ихней «Тысячи и одной ночи»?
- Саин-хан, рассказ тысячника походил на правду, репутация у него среди кипчакских воинов довольно высокая, он славится не только храбростью, но и тем, что не боится говорить правду в лицо, - хан Бури отодвинул от себя чашечку. – Чтобы узнать, как все обстоит на самом деле, я приказал двум тургаудам пойти с отрядом Кадыра на поиски кладовой и проследить за его действиями. Если тысячник ничего не найдет, они отрубят ему голову и привезут ее обратно, чтобы показать кипчакскому сброду.
Джихангир покривил губы в ухмылке, он помнил джагуна с дерзким выражением на лице, изуродованном шрамами, который выкрикивал оправдания вместо того, чтобы принять заслуженную кару за принесенную дурную весть. Он тогда поймал себя на мысли, как и Субудай-багатур, бывший в шатре, что кипчак вряд ли уступит монгольскому воину в смелости и в сообразительности, что таких смышленых нужно поощрять подарками и повышать в звании. Если бы джагун не служил верой и правдой Гуюк-хану, этому сыну змеи, он бы тоже не оставил его без внимания, но Кадыр был готов за хозяина перегрызть глотку любому. Впрочем, все, что ни делается, то делается к лучшему, так говорит Хаджи Рахим, летописец славных подвигов монгольской орды, а он не отрывает носа от книг со страницами, усыпанными знаками, которых возит с собой множество.
- Ты поступил правильно, Бури, кладовая Козелеска заслуживает особого внимания и ее необходимо найти как можно скорее. Если она не выдумка урусутских харакунов. - Бату-хан одарил собеседника поощрительным взглядом и поставил фарфоровую чашку на ковер. На плоское лицо вернулось сосредоточенное выражение, а узкие глаза превратились в колючие щелочки. – Но задача войска состоит в том, чтобы взять крепость и не оставить от нее камня на камне. Мы должны делать все, чтобы бунт покоренных нами народов веками не тревожил Священную монгольскую империю, и чтобы они безропотно отдавали нашим правнукам лучшее, чем владеют сами.
Бури воздел руки вверх и восторженно воскликнул:
- Ослепительный, да продлит твои дни небесный бог Тэнгре, и пусть не прекращается к тебе любовь Сульдэ, бога войны, - он прижал ладони к груди. – Я клянусь, что готов быть вечным твоим рабом и исполнять любое желание.
Кивнув головой, саин-хан взял четки и повертел в руках плотные черные шарики, подумал о том, стоит ли посвящать Бури, чингизида, рожденного не монголкой, в далеко идущие планы, предусматривающие недопущение Гуюк-хана на трон кагана всех монгол, занимаемый его отцом Угедэем. Взвесив все за и против, он снова повернулся к дальнему родственнику:
- Как только схлынет весенний паводок, вы вместе с Каданом направите свои тумены под стены крепости, я верю, что вы возьмете ее за один штурм, порукой тому ваше высокое военное искусство, доказанное на полях сражений в стране урусутов.
- Ослепительный, прими мою благодарность за доверие, которое оказываешь мне.
Хан Бури снова скрестил руки на груди и опустил голову, увенчанную стальным шлемом с перьями от белой цапли. Хозяин шатра покосился на вход и понизил голос:
- Сейчас Козелеск взять нельзя, потому что из-за весеннего разлива мы не можем подтащить под стены камнеметные машины, чтобы разбить ворота или башни и ворваться на улицы неудержимым потоком, как это было всегда. Это значит, что все усилия Гуюк-хана долго будут напрасными, и это положение вещей нам на руку, - он назидательно поднял палец вверх. - Весть о том, что главнокомандующий левого крыла войска не справился с обязанностями, будет отправлена в Каракорум, о его поражении под стенами маленькой крепости узнает курултай, и этого будет достаточно, чтобы его кандидатура на высший пост была забракована как стрела без наконечника.
- Но у Гуюк-хана достаточно влиятельных друзей не только среди военачальников, но и в высшем совете Орды, - насторожился Бури, осознавая, куда его хотят втянуть. – Они готовы поддержать его, потому что видят в нем благодетеля.
- Не рано ли эти люди нацелились делить шкуру не убитого еще горного барса? А если им не удастся завладеть ею?– насмешливо покривил губы Бату-хан, уловив в словах, сказанных собеседником, его скрытную причастность к тем друзьям. И пояснил как можно мягче. - Сын кагана не настолько умен, чтобы занять трон отца, для управления Золотой Ордой, не имеющей границ, здесь нужен чингизид с небесным умом. Пусть Гуюк благодарит шаманов, окруживших его духами везения, иначе ему нельзя было бы доверить даже сотни воинов.
Бури сдержанно засопел, понимая, что доказывать джихангиру обратное не только бесполезно, но не умно, ведь у него не было шансов стать каганом, он был полукровкой, вдобавок перенял от матери, что самое неприятное, дикий нрав, за который не единожды расплачивался синяками и откровенными насмешками в свой адрес. Он мог лишь бороться за место среди чингизидов, а когда борьба закончится победой, знал один бог Сульдэ, которому Бури служил верой и правдой.
-Саин-хан, тебе известно больше, чем нам, поэтому курултай выбрал тебя джихангиром войска, - осторожно сказал он. Но не сдержался и высказал, что думал. – Но и ты мечтаешь о троне кагана всех монгол, хотя в твоих жилах тоже течет меркитская кровь.
Бату-хан не повел бровью, хотя любой монгол мог усмотреть в сказанном оскорбление. Это было именно так, зато какое это было оскорбление, брошенное в лицо, оно было присуще Бури и больше никому, и походило на вымученный упрек, протолкнутый между губ таким же полукровкой, как он сам, только стоящим на несколько ступенек ниже. А какой из нукеров не мечтает стать джихангиром, пусть он всего лишь презренный половец, чаще питающийся не дымящейся от крови плотью, а падалью. Джихангир повернулся к собеседнику и посмотрел в черные зрачки, расширившиеся в ожидании реакции на неосторожные слова:
- Вот потому, Бури, я с тобой разоткровенничался, нам делить нечего. Я уверен, что с этого момента ты будешь прикрывать мне спину как самый преданный из кебтегулов, когда сон сморит меня и я стану беззащитным.
Темник, приготовившийся услышать все, только не то, что поймали уши, на мгновение оторопел, затем прикоснулся ракрытыми ладонями к груди и молча склонил голову перед человеком, каждое слово которого было на вес золота, сам не в силах произнести ни звука. Саин-хан почувствовал, что с этого момента у него появился кровный брат, готовый отдать за него жизнь, чего он добивался, позвав Бури к себе. Он полуобернулся к рабу, возившемуся с печкой позади трона, и приказал принести бурдюк с хорзой, пришла пора закрепить союз хмельным напитком из перебродившего кобыльего молока. И когда он был разлит в фарфоровые чашки, заменившие посуду с чаем, молча поднял свою и так же молча выпил до дна. Хан Бури последовал примеру саин-хана, не осознавая до конца, в какую тайну его посвятили и что ему ждать от нее, на круглом лице застыла маска напряженного размышления. Джихангир не спешил помогать собеседнику ее разглаживать, давая ему возможность взвесить все за и против, чтобы окончательно узнать, кого только что приблизил к своему горлу. И в который раз убедился, что Бури не способен на обман, потому что глубокие сомнения начали вскоре покидать его душу, вместо них на лице появилось доказательство верности ввиде преданного взгляда. Джихангир вытер губы рукавом халата и облегченно расслабился.
В это время полог на входе отодвинулся и в шатер вошел тургауд, пройдя пару шагов по направлению к трону, он опустился на одно колено и склонил голову:
- Джихангир, на правый фланг войска произошло нападение урусутских полков, - четко сказал он.
Бату-хан на мгновение застыл изваянием, в него будто попала каленая стрела, затем лицо, заплывшее жиром, начало наливаться темной кровью, нос хищно затрепетал ноздрями, а нижняя челюсть выпятилась вперед.
- Кто посмел? – прохрипел он, не в силах справиться с яростью, мгновенно охватившей его.
- Кудейары, джихангир, - воин дневной стражи еще ниже опустил голову. – Разведчики хана Шейбани ждут разрешения переступить порог твоего шатра.
- Пусть войдут!
Вовнутрь проскользнули три кипчака с нашивками на рукавах, они бросились на колени и стукнулись лбами о ковры, покрывавшие пол. Они были без оружия, в урусутских тулупах и рыжих кипчакских сапогах, подбитых войлоком, воины, развязав цветные пояса, повесили их себе на шеи:
- Говори, - приказал джихангир сразу всем, не в состоянии выделить старшего по званию – такой грязной была на них одежда. Средний кипчак вскинул голову, обмотанную материей, и сел на пятки, лицо у него обросло черной бородой, над большими глазами кустились черные брови, достававшие концами до висков. Омыв бороду ладонями, он сказал высоким голосом, перемежая монгольские и кипчакские слова:
- Ослепительный, урусуты налетели на сотни под утро, когда туман еще не рассеялся, и когда лошади, уставшие за ночь от воя волков, тоже смежают глаза, - он поперхнулся, стараясь справиться со спазмами, сдавившими горло. – Они порезали ножами много наших воинов и снова ушли в непроходимые леса.
- Сколько воинов погибло? – вцепился саин-хан пальцами в рукоятку кинжала. – И почему часовые заранее не предупредили об опасности?
- Наверное, они заснули, потому что урусуты нас давно не тревожили. А сипаев-воинов погибло много.
- Сколько!? – зарычал хозяин шатра.
- Больше трехсот человек, еще карапшики-разбойники посекли мечами две стенобитные машины и увели табун лошадей.
- А сколько воинов потеряли урусуты?
- Одного, Ослепительный, его тело осталось лежать посередине поляны, которую занимали сотни.
- Это был карапшик Кудейары?
- Это был урусутский харакун в порванных лаптях и в тулупе клочьями, в руке он сжимал простой нож.
Бату-хан резко поднялся на ноги и направился к выходу из шатра, на ходу бросив через плечо:
- Посадить всех троих на колья.
- Аман, Ослепительный!.. – попытались кипчаки ухватиться за его сапоги, но джихангир с силой ударил ближайшего в лицо. За ним поспешил хан Бури, который тоже приложил каблук к длинному носу другого разведчика, принесшего вместе с товарищами дурную весть. Ковровый полог на входе в шатер слетел с волосяной веревки и упал далеко в стороне, заставив баурши-завхоза присесть от страха на пятки. Возле Бату-хана уже приплясывал любимый конь вороной масти с белыми чулками до коленных чашечек и с такой же звездой в середине лба, а верные тургауды помогали ему взобраться в седло, покрытое плотным ковром с мягкой подушкой под ним, с золотыми стременами по бокам. Через мгновение всадник всадил шпоры в бока лошади и помчался вслед за тройкой знаменосцев с тугом над головами, сорвавшимися с места на миг раньше. За ним поспешил Бури, а потом тишину взрыли дробным топотом пятьсот отборных тургаудов со зверскими выражениями на лицах.
В предвечерних сумерках на поляне посреди леса разбросались в неестественных позах несколько сотен воинов без доспехов и вооружения, снятых большей частью урусутами, остальное подобрали ордынцы, они были убиты ударами сулиц и обыкновенных засапожных ножей. По краям поляны выстроились войска правого крыла орды под управлением Шейбани-хана со знаменами, тугами, бунчуками и вымпелами. Несколько десятков трупов десятников и сотников с нашивками на рукавах успели оттащить в сторону, их должны были положить отдельно, бревна для костра уже приготовили. Среди младшего командного состава оказался тысячник с пайцзой на груди, но без шлема и без кольчуги с саблей. Не было на нем богатой шубы с золотыми перстнями на пальцах и даже сапог, он лежал на стылой и мокрой земле, выпятив огромный живот и раскидав в стороны босые ноги. Рядом с Бату-ханом и Бури остановился Шейбани, прискакавший сюда только что, желтое и плоское лицо выражало крайнюю степень озабоченности. После случившегося он сравнялся в беспечности с ханом Гуюком, потерявшим под Козелеском во время вылазки защитников крепости более шести сотен воинов с несколькими тысячниками и двумя темниками с сыном полководца Бурундая. Таких потерь высшего состава Орда не знала со времени вступления в земли урусутов, если не считать хана Кюлькана, младшего сына Потрясателя Вселенной, убитого под Коломной. С ними не могли сравниться потери при битве с объединенным войском урусутов у Красного Холма, когда был зарублен коназ всей Руси Георгий Всеволодович. Джихангир увидел краем глаза, как к свите приближается на саврасом коне Субудай-багатур, наверное его успел предупредить о нападении разбойников под началом Кудейары кто-нибудь из юртджи или из нукеров, бывших его глазами и ушами везде. Почти все высшие военачальники были в сборе, если не считать Гуюк-хана и чингизидов из его окружения. Но они, скорее всего, еще продирались через леса к печальному этому месту, не смея нарушить законов «Ясы», в которой было сказано: если военачальник не отдал последних почестей воину, погибшему при исполнении воинских обязанностей, он достоин смерти. Бату-хан оторвал взгляд от поляны и поднял правую руку, специальные отряды поспешили к убитым воинам, другие принялись укладывать бревна в основание костра, подгоняя их друг к другу. Ровными рядами на них положили кипчаков, татар и монголов с куманами, обрами, саксинами и другими воинами из разных племен и народов. Первый ряд мертвецов снова переложили бревнами, укладывая тела так, чтобы не выступала ни рука, ни нога. Скорбная башня росла на глазах, ордынцы облепили ее со всех сторон торопливыми муравьями, скоро для поднятия наверх тел и стволов понадобились лестницы и арканы. Наконец квадратную вершину увенчала юрта из толстых жердей со стягом на верху. Джихангир, наблюдавший за приготовлениями, почувствовал, что сзади кто-то подъехал, он втянул носом воздух и уловив резкий запах лошадиного пота, понял, что Гуюк-хан, этот сын змеи, все-таки успел к началу ритуала. По губам скользнула презрительная усмешка, сказавшая о том, что приезд вовремя кровного врага ничего не сможет изменить, и что задумки саин-хана остаются в силе. Он выехал вперед и снова поднял правую руку, и тут-же рев из тысяч глоток заставил вздрогнуть вековой лес, загнав тишину в непроходимые чащи. Голые вершины деревьев сотряслись, сбросив на землю отмершие ветви.
- Уррра-агх!!! – закричали монгольские воины. – Уррра-агх!!! Кху, кху, монгол!
Клич подхватили татары и кипчаки:
- Яшасын!!! Яшасын!!!
Их гортанные голоса перекрыли другие крики:
– Гей ой о чуй!
- Аллах акбар!
В жуткую какофонию звуков, набирающую обороты, вмешались кличи других полков и соединений, состоящие из воинов разных национальностей, они взметнулись в вечернее небо и, казалось, пошатнули предгрозовые недвижные облака. Заревели длинные трубы с утолщениями на концах, загромыхали барабаны, зашлись хриплыми голосами рожки, их прорезали резкими переливами глиняные свирели. Двадцать шаманов в белых одеждах и со шкурами диких животных на плечах встали на карачки и поскакали вокруг башни, кривляясь и лупя кулаками в бубны, украшенные цветными лентами, медными колокольчиками и высушенными головами птиц и мелких степных зверьков. Они начали входить в транс, падая на землю, исходя слюной и дрыгая ногами. Некоторые из всадников спрыгнули с коней и пошли за ними, размахивая шелковыми расписанными платками в правых руках. Напряжение возрастало, оно было готово перейти в состояние, напоминающее припадки, когда всадники соскакивали на землю и бились о деревья головой, ведь среди погибших были друзья, с которыми они отправлялись на войну из одного улуса или аула. На губах воинов запузырились белые клочки пены, глаза начали вылезать из орбит, тела стали подергиваться, а руки и ноги невольно взбрыкивать. Джихангир, дождавшись, когда общее горе достигнет апогея, подал знак факельной группе во главе с китайцем, не сводящим с него глаз, чтобы она приступила к завершающей фазе. К сооружению приблизились с восьми сторон люди в длинных одеждах с зажженными факелами, подожгли паклю, намоченную в горючей жидкости и заложенную между бревнами, поднесли огонь к просмоленной одежде погибших. Языки пламени охватили башню со всех сторон, они взметнулись вверх, рассеивая с черных концов тучи искр. Гортанные кличи из тысяч глоток, рев сотен труб и хрипение сотен рожков, усиленные оглушительным боем барабанов и бубнов, заполнили поляну, превратив ее в громадный медный котел с толстыми стенами, издающий звуки, сравнимые с гудением урусутских вечевых колоколов, когда мощный их гул разносится по окрестностям на огромные пространства, и спасения от него нет. Орда продолжала бесноваться на дне этого котла, середину которого охватило кровавое пламя с языками черного дыма, извивающегося китайскими драконами. Казалось, воины исполнили долг на земле и ждали теперь момента, когда огонь достигнет небес, чтобы броситься в него и превратиться в искры, исчезающие среди туч бесследно. И так давно бы произошло, если бы кто-то увидел, что пламя лизнуло жарким языком Повозку Вечности, начавшую проступать между ветвей. Каждый на поляне ощущал, что если не найдется силы остановить бесовскую круговерть, час расплаты не за горами. И когда искры долетели до Повозки, а глотки и нервы приготовились лопнуть от напряжения, долгожданная сила предстала перед воинами.
Бату-хан ударил коня шпорами и вылетев почти на середину поляны, поднял его на дыбы:
- Бай аралла бастр дзориггей!!! – закричал он заклинание, которым провожали погибших воинов в последний путь.
Воины орды словно опомнились, они перестали кричать, обратив внимание на себя, а потом помчались от костра со всех ног, завопив на разные голоса:
- Байартай! Байартай!!
Они вспомнили, что дьяман кёрмёсы, слуги Эрлика, владыки подземного царства мертвых, уже прилетели за душами воинов, уходивших в мир иной, что вокруг затолпилось множество мангусов, сабдыков, лусутов, иблисов и прочей нечисти, готовой урвать долю и утащить ее в свои владения, откуда возврата не было. Если человек терялся, если его охватывало неизбывное горе или паника, мангусы могли воспользоваться моментом и выкрасть живую душу, чтобы присоединить ее к душам, покинувшим тела. И тогда ее ждали мучения, неведомые ни на земле, ни на небе. К тому же, огонь успел подобраться к Повозке Вечности, сделав ее багровой и грозной, готовой отвезти к Эрлику всех.
Последние почести погибшим батырам были отданы, возле костра, жадно пожирающего дрова вместе с человеческими останками, остались лишь слуги из похоронной команды. Бату-хан потянул на себя повод и выехал на дорогу, ведущую в ставку, он не оглянулся на свиту, как не делал этого никогда, осознавая свою силу, не перемолвился ни с кем словом, словно рядом не было никого. Он не стал ждать на этот раз Непобедимого, без которого не делал ни одного шага, джихангир ощутил, что оба главных противника – Гуюк-хан и Шейбани-хан - признали его власть, они даже не решились к нему приблизиться.
И это был тот самый случай, название которому было известно еще в глубине веков – победа ценой поражения.

Глава седьмая.

Пошел десятый день осады крепости, лед на Жиздре тронулся, сначала едва заметно, потом убыстряя с каждым мгновением свой бег. Широкая река потащила на себе не сплошной ледяной панцирь, сметающий все на пути, подрезающий острыми краями берега, кусты на них и целые под корень деревья, а понесла отдельные льдины размером с городской огород, которые сшибались друг с другом, норовя надвинуться всей массой на тот же берег. Жиздра вскрыла себе главную вену и дала возможность выхода полой воде. Название у реки сохранилось с тех времен, когда вдоль берегов поселилось воинственное племя вятичей, пришедшее сюда с запада, с междуречья между Днестром и Днепром. Это случилось тогда, когда развалился союз славянских племен, объединенных общим названием анты, или венендеры, живших братовщинами и проповедовавших, как в великой Римской Республике, военную демократию. Вятичи построили вдоль Жиздры города, в том числе крепость Козельск, ратники ходили по берегам и перекликались между собой, один спрашивал: Жив? А второй отвечал: Здрав! Таким образом они защищали себя от внезапного нападения степных половецких орд. Оба слова постепенно объединились в одно и река, приток Оки, впадающей в великую реку Ра, что на старославянском означало бог Солнца, стала называться Жиздра. Она успела затопить луга за мелководными Другуской, Клютомой и Березовкой, покрыла водой равнину, раскинувшуюся за ней до дебрянских лесов, конца которым не было. Батыговым ордам пришлось снять осаду с крепости и переместить лагеря на возвышенные места, они не успели покинуть пределы русской земли до начала весеннего половодья и должны были пережидать его там, где оно их застало. Это обстоятельство послужило еще одной причиной тому, кроме решения Батыги не оставлять ни одного непобежденного ордой урусутского города, что они решили взять Козельск во чтобы то ни стало. Деревни вокруг были разорены и сожжены, жители убиты, а тех, кто успел убежать в леса, насчитывались от многих тысяч десятки.
Многочисленные отряды, составленные из оголодавших нехристей, продолжали рыскать по округе, переворачивая с ног на голову перевернутое ими же и убивая любое живое существо, встречавшееся на пути.Лишь одна деревня оставалась целой и невредимой, в ней поставил шатер Гуюк-хан вместе с правой рукой темником Бурундаем, начавшим штурм Козельска неудачно. Деревня называлась Дешовки, окрестные жители именовали ее так потому, что в ней проживали мастера, выплетавшие из липового лыка лапти, лукошки, кошелки и даже покрывала. То есть, для ремесла у них шел подручный материал, самый дешевый. Вятские охочие люди использовали поделки и зимой, они расстилали покрывала на снегу и укладывались спать, укрываясь шубами, что спасало от холода и от болезней, отгоняло от этого места зверей. Липа источала целебный запах, сохранявшийся в ней многие годы, который звери, как и цветочный, переносили с трудом. А еще вещицы, нужные в хозяйстве, стоили дешево, вот почему деревня с мастеровыми в ней стала называться Дешовками.
Козлянам защищать город стало легче, хотя наскоки ордынцев с напольной стороны, где был отрыт только ров с валом, а река Клютома прикрывала одним из изгибов лишь угол стены, не прекращались ни на один день. Это место представляло из себя начавшую подсыхать возвышенность, она первой освободилась от снега и полой воды, устремившейся с нее в реки полноводными ручьями. Волны нехристей как и прежде накатывали друг за другом на стены крепости, они забрасывали истобы с теремами тучами стрел и стаями дротиков. Козляне не переставали поливать крыши водой и мазать их грязью, поэтому пожары были не часты. Зато новых стрел и дротиков для защитников, несущих службу на стенах, они уже не изготовляли, им хватало с избытком ордынских, а вот ножи, мечи и секиры тупились часто, поэтому в кузницах не гас огонь, который кузнецы раздували надыманием мешным. Никто из горожан не сидел без дела, все были заняты одним – помогали кто как мог дружинникам отогнать ворога от родного порога. Вятка с другими ратниками готовил ушкуи, чтобы под покровом ночи вывезти из города детей с матерями и подростков до двенадцати весей, гибнущих от ордынских стрел из-за своей беспечности. Так приказал воевода, убедившийся, что мунгалы с разливом не ушли в степи, а раскинули становище на возвышенных местах, дожидаясь схода полой воды. Он выделил охрану из крепких мужиков и завещал им искать в глухом лесу поляну для постройки истоб, чтобы они начали новую жизнь, если Козельску суждено будет покориться батыевым ордам. А после того, как козляне покинут ушкуи, наказал Вятке плыть в Серёнск за хлебным припасом, который подходил к концу. Сотник не сомневался в том, что они сумеют проскочить мимо ордынских полков, его беспокоило лишь то обстоятельство, что на склад-городок могли уже наткнуться мунгальские разведчики и разграбить его вчистую, не оставив там камня на камне и убив всех, кто его охранял. Вестей оттуда не приходило с тех пор, как мунгалы взяли Козельск в плотное кольцо. Он опустил в глиняный горшок с горячей смолой маклавицу, сплетенную из липового, тонко нарезанного лыка, которой смолил бока ушкуя, и подался к ратникам, тесавшим топорами вместе с плотниками весла и лавки.
- Передых у нас, Вятка? – спросил аргун-плотник из рязанских сбегов, ловко втыкая острый чекан в заготовку для весла, лопоть-одежда была у него справная, видно, он успел приткнуться к местной бабе. – Али пришла пора итить на стену и воевать тугарина?
- Нонче там есть кому воевать поганых, - отмахнулся сотник, направляясь к Бранку. – А передыха не будет, нам надо к заходу Ярилы закончить смолить деренейские-разбойничьи ушкуи, дать им день просохнуть и на другую ночь спустить на воду.
- Возьми с собой и меня, - молодой аргун снова поплевал на ладни. – Я ух какой ярый на нехристей.
- Вот на стену и пойдешь, - на ходу бросил Вятка. – А мне нужны терпеливцы, чтобы пальцем без приказа не пошевелили.
Бранок вместе со своим десятком и десятком Охрима примеривал по ширине ушкуя лавки, обтесанные из вязкого ясеня, которые нужно было приладить в его середине, рассчитанного на тридцать ратников. Лодку давно проконопатили изнутри и залили зазоры между гнутыми досками горячей смолой, заканчивали работу и снаружи, осталось просмолить только корму. Был виден конец в работе и на остальных ушкуйных остовах, числом пять, чернеющих на бревнах - катках, закрытых от тугарских стрел навесами из горбылей, промазанных грязью, чтобы гасла горящая пакля. Вражеские стрелы залетали сюда часто, ушкуи рубили рядом с проездой башней с воротами, закрытыми изнутри на дубовые заворины-засовы, чтобы ночью можно было открыть и столкнуть лодки, минуя подъемный мост, прямо в Жиздру. Так задумал с самого начала Вятка, приданный к аргунам главным. Еще несколько лодок, принадлежащих козельским гражданам, требовали только мелкого ремонта, всех их было числом двенадцать. Когда завелся разговор с набором рати для похода в Серёнск, темник Латына не стал долго мудрить, он указал воеводе Радыне на Вятку и его сотню, и тому осталось только благословить храбрых воев, успевших проявить себя на охоте между ордынских полков, и на строительство ушкуев, и на поход в их тыл. Но Вятка воспротивился уходу из крепости всей сотни, он разделил ее пополам, отобрав как всегда тех, кого успел проверить в деле. Он подошел к двум своим друзьям и облокотился на брус, упертый в деревянные бока лодки, Бранок и Охрим отложили плотницкие инструменты, стряхнули с себя пахучую стружку:
- Успеем закончить? – оглянулся Бранок на остовы лодок, чернеющие за спиной потеками свежей смолы. – Кажись, дело ладится.
- А ни то, на следующую ночь будем спускать на воду. Звяга уже выведывал, когда будем припас загружать, - Охрим уверенно махнул шуйцей, продолжая оглаживать десницей лицо, покрытое серым налетом усталости. Сотня со дня осады крепости ордынцами не знала роздыху, сражаясь с тугарами то на стене, то уходя на охоту в тыл, то помогая аргунам гнуть доски для остовов лодок, забивая между ними распорки и притягивая за концы веревками к носовому комлю чтобы потом зафиксировать эти концы коваными гвоздями.
- Припас мы погрузим в последнюю очередь, вначале надо ушкуи проверить на течь, - Вятка передернул плечами. – Иначе, если какой потонет, воевода Радыня спустит с нас шкуры или посадит на кол, как мунгальских ясыров.
- Вота будя тада бяда, - ухмыльнулся десятский. И тут-же посерьезнел. – А какой струг ты надумал спустить в Жиздру первым?
- А вот его на воду и спустим, эту черную лебедушку, - похлопал Вятка ладонью по еще не просохшим доскам. – Ежели на дно сразу не канет, глядишь, и мы опосля останемся живы.
- Ты выбрал наш-от! – оживленно воскликнули оба друга. – Тогда давай мы его сами и опробуем.
- Как раз вы на нем пойдете, - не стал сотник скрывать своих задумок. – За вами потянутся ушкуи Темрюка и сбега Якуны, а замыкать поезд будет Прокуда.
- А ты с кем пойдешь? – уставился на него Охрим, от волнения он взопрел под фофудьей, подбитой лисьим мехом.
- Я наметился на середину, ежели что не заладится, то подмога будет одинаковая в обе стороны.
Бранок с Охримом переглянулись, на усталых лицах обозначилось подобие одобрительной улыбки, они покивали головами, увенчанными рысьими треухами:
- Это так и есть.
Вятка, сообщив друзьям главное, начал сворачивать разговор:
- Ну тогда пора подносить катки ближе к ушкуям, чтобы в ночь похода, пока нехристи будут видеть поганые сны, они катились по ним без остановок, а мы только их подкладывали, - отслонился он от бруса. – Прокуда нарубил таких катков целую гору.
Сотник направился к поленице, сложенной из равных по размеру бревенчатых кругляшей, чтобы убедиться еще раз в том, что к отплытию лодок все готово, и что оставалось только дождаться, пока черная горячая смола не пропитает паклю насквозь и не затвердеет в пазах между досками как желтые потеки на стволах вековых сосен, которые отодрать можно было только засапожным ножом. Изредка в воздухе свиристели глиняными свистульками залетные мунгальские стрелы с привязанными к ним кусочками горящей бересты или тряпки, но они были на излете, а значит, особого вреда причинить не могли. Разве что нанести небольшую рану, их горожане лечили своей мочей.
Новый день начался с барабанного боя в стане врага, рева длинных деревянных труб и надсадных звуков рожков, выточенных мунгалами из рогов скота. За этим концертом, во время которого шаманы с бубнами и в драных одеждах, обвешанные сушеными птичьими головами и костями животных, исполняли ритуальные танцы, последовал топот множества копыт, и все повторилось сначала. Ордынцы подскакали к стене, выходящей на напольную сторону, тучи стрел и дротиков взметнулись в воздух и понеслись к вежам и заборолам крепости, а через них - к боярским хоромам и простым истобам, стараясь разнюхать цель и поразить ее острыми наконечниками. Так продолжалось до полдня, после которого наступало короткое затишье, и бесконечная карусель кипчакских сотен начиналась заново. И так было со дня начала осады. Но в этот раз после полудня со стороны проездной башни донеслись громкие крики дружинников, скоро с нее скатился по взбегам княжий отрок семнадцати весей и помчался по направлению к детинцу. Аргуны побросали работы и повернули головы к крепостной стене. Ждать известий пришлось недолго, за отроком на взбегах показался ратник из сотни Вятки, несший службу в одном из заборол, и поспешил прямо к нему. Сотник дотачивал острым чеканом новое весло, он машинально пробежался пальцами по кожаному поясу с висящим на нем засапожным ножом в ножнах, но меча не было, он отцепил его как многие дружинники, чтобы тот не мешал работе. Вятка пошел быстрым шагом навстречу вестовому, одновременно подворачивая к бревну с лежащим на нем мечом, рядом был прислонен лук и тул со стрелами. Пока он навешивал на себя оружие, вестовой успел проскочить немалое расстояние и остановиться напротив него.
- Мунгалы переплыли на конях Жиздру и грозятся разбить ворота под проездной башней? – опередил его Вятка с вопросом.
- Нет, сотник, не так, - ответил ратник, переводя дух.
- А как?
- Ордынцы и правда сумели подобраться к воротам проездной башни.
- Ну!?
- Они предлагают их открыть и начать с ними переговоры.
- Вота, дивье дивное! У них что, крылья выросли? – не поверил Вятка. – Что у мунгал на копьях?
- Белые лоскуты и еще конские хвосты с ихними хоругвями.
- Кто их подвел к воротам?
- Сотник Чакун, так он себя назвал.
Вятка переступил ногами и поправил за спиной лук, на лице отразилось недопонимание происходящего. Он не мог дать объяснений тому, что ордынцы, после потери шести сотен воинов во время его вылазки в логово, и поражения из лука одного из мунгальских темников, решили начать с козлянами мирные переговоры. Здесь было что-то не так, их приход под стены крепости попахивал обычными мунгальскими уловками, после которых защитники многих русских крепостей расплачивались головами. Вятка махнул рукой аргунам и ратникам, чтобы продолжали работы, сам направился к проездной башне. Туда уже спешили из детинца воевода с ближайшими советниками…
Под главными воротами крепости с притянутым к ним веревками подъемным мостом столпилось не меньше двух десятков мунгальских воев на низкорослых лошаденках, на пиках, поднятых остриями вверх, полоскались на слабом ветру хоругви и несколько белых лоскутов материи, покачивался какой-то туг с прикрепленным под наконечником конским хвостом. Впереди отряда выделялся узкоглазый мунгалин в малахае из чернобурой лисы с пушистым хвостом, заброшенным за спину. Лицо напоминало перезревшую тыкву с черными трещинами-морщинами вокруг маленького и злого рта, с узким лбом над выпуклыми надбровными дугами. Такими тыквами, выпотрошенными изнутри, с прорезанными в них глазами, носами и ртами, со вставленной вовнутрь зажженной лучиной, вятичи пугали девок и маленьких детей в один из славянских праздников. На ордынце была медвежья шуба, перетянутая широким кушаком из разноцветных аксамитовых лоскутов с кривым ножом в ножнах, засунутым за него, и с кривой китайской саблей, висящей сбоку. Он важно откинулся на высокую спинку седла, опустив одну руку с плетью вниз, а другой удерживая уздечку, украшенную серебряными бляхами. Позади застыли в седлах два мунгальских воина с каменными лицами, за ними толпились пестрой толпой остальные. Луки у всех были всунуты в саадаки, висящие сбоку седел, там же чернели оперением и стрелы. Воевода Радыня поднялся на прясло, огибающее башню, и перегнулся через защитный барьер из досок:
- Это ты сотник Чакун? – обратился он к первому ордынцу, указывая на него пальцем.
Из-за спины воинов показался толмач в белой грязной ширинке, повязанной вокруг головы, и в рваном чапане, он остановил коня чуть поодаль от военачальника и поднял вверх жидкую бороденку:
- Это есть сотник Чакун, он пришел к стенам крепости Козелеск, чтобы передать ее защитникам важное сообщение, - подтвердил он, и в свою очередь ткнул рукой в сторону воеводы. – А ты кто такой?
- Я защитник крепости, - ухмыльнулся в бороду Радыня. – Говорите сообщение, а мы его послушаем.
- Нам нужен коназ, - настаивал толмач. – Больше толковать мы ни с кем не будем.
- Ух ты, какие мы важные! – шевельнул плечами воевода. – А кто вас сюда послал?
- Нас послал сюда Гуюк-хан, да будет его имя благословенно в веках.
- Не велика птица, а где ваш Батыга?
- Джихангир идет своей дорогой.
- Вота оно как! – всплеснул руками Радыня. – Ну так и вы идите своей дорогой, никто вас сюда не звал.
Толмач придвинулся к хозяину и быстро перевел ответ, тартаргакая как голодный грач, после чего сотник еще больше прищурил раскосые глаза, на блинообразном лице обозначилась маска презрения. Но он постарался взять себя в руки и что-то проговорил в ответ, после чего толмач снова занял свое место и вздернул бороденку:
- Если ты скажешь нам, кто ты есть такой, тогда мы начнем с тобой переговоры.
- Передай своему сотнику, что меня тоже послал сюда наш князь, и если он еще раз скривится, то нам с ним толковать будет не о чем, - воевода резко рубанул воздух ладонью. – Таково мое последнее слово.
Этот жест произвел на сотника - парламентера большее впечатление, нежели перевод толмачем ответа воеводы, он вдруг наклонился вперед и хищно раздул вывернутые ноздри, оскалив рот с черными зубами. Казалось, еще мгновение, и сотник схватит круг аркана с острым крюком на конце и бросит его в противника, или выдернет из саадака лук вместе со стрелами и начнет посылать их в защитников. Спутники тоже взялись за оружие, меча черными зрачками громы и молнии на ратников на башне. За спиной воеводы послышалось ответное шевеление, это дружинники натягивали без лишних распоряжений тетивы луков, беря на прицел первых и последних мунгальских всадников, чтобы в случае стрельбы отрезать дорогу назад. Напряжение возрастало, мунгалы потянули на себя повода, насторожив коней, они начали озираться по сторонам, выбирая безопасные пути отхода. Но вокруг была вода, по которой нескончаемой чередой плыли огромные льдины, несущие на себе стволы деревьев, зверей, стога сена, а порой истобы, над которыми разве что не вился дым от печек. Воевода опустил на лицо железную личину и приподнял короткую сулицу с длинным заточенным наконечником, пробивающим любую броню, намереваясь поразить сотника. Он тоже готовился отдать приказ дружинникам на уничтожение посланников Гуюк-хана, оказавшихся обыкновенными разбойниками, захмелевшими от рек пролитой ими крови. По бокам проездной башни на пряслах и на навершии ощетинились стрелами защитники, следившие за передвижением отряда врагов с самого начала. Но сотник Чакун вдруг так-же расслабленно, как пришел в ярость, осел в седле, широкое лицо изобразило искреннее недоумение, он повернулся к толмачу и что-то сказал, указывая на башню. Кипчак, исполнявший эту роль, омыл руками бледное лицо и протолкнул между плотно сжатых губ визгливый от страха голос:
- Мой господин понял, что ты есть козелеский воевода, потому что на тебе надет очень богатый доспех, - толмач покатал по худому горлу острый кадык, стараясь проглотить комок, мешавший ему проталкивать звуки, и закончил. - Он будет вести с тобой переговоры о сдаче крепости на милость победителя.
- Вы нас сначала одолейте, а потом поговорим о сдаче.
Теперь пришла очередь воеводе грозно нахмурить брови и раздуть ноздри прямого носа, сулицу он все-же опустил и задрал личину на шеломе с высоким шишаком. Но сотник словно не видел его и не слышал последних слов, он снова отдавал распоряжения слуге:
- Мой господин передает вам условия сдачи, - загундосил опять толмач. – Вы отдадите нам десятую часть от всего, чем обладаете: от продовольствия, от скота и от другого добра, а так-же десятую часть от мужчин, женщин и детей, чтобы мы могли увести их с собой.
Ратники, стоявшие рядом с воеводой, начали переглядываться, словно впервые услышали условия сдачи русских городов ордынцам, будто сбеги не успели выложить им всю подноготную грабительского акта.
- Значит, отдай своего брата или сына, а с ними жену, дочку или сестру, и они угонят их в рабство, - разом заговорили они. - Чтобы они там работали на них до конца своих дней за кусок мунгальской черствой лепешки.
- А поганые что захотят, то с ними и сделают.
- Могут не довести, вон их сколько накладено во рву, будто косой накосили.
- Они гнали наших братьев и сестер впереди себя, чтобы мы убивали их своими руками.
- Нехристи поганые, как только земля держит…
- Не бывать этому!
- Лучше поляжем на могилах пращуров, а поганых все одно порежем ножами.
- Таков наш ответ. Радыня, давай нехристю отлуп, не то он первым получит стрелу.
На прясло взбежал запыхавшийся отрок, служивший рассыльным при тысяцком Бугриме, оборонявшем вторую половину стены от проездной башни, тогда как на первой стояли отряды тысяцкого Латыны. Он подскочил на одной ноге к воеводе и громко выложил:
- Воевода, через Березовку перешел большой полк ордынцев и приблизился к стене, - он притопнул красным сапогом. – Они сбираются начать новый набег.
- А как они перешли реку? – отшатнулся назад Радыня, брови у него поползли вверх.
- Там образовался затор из льдин и деревьев с мусором, они накидали поверх досок с сучьями, и прошли.
- Ах, поганцы! – вскинулся руками воевода. – А под проездной башней решили, значит, нас отвлечь от мунгальских замыслов.
Отрок покивал головой и мазнул рукавом под носом:
- Еще готовится новая атака с напольной стороны, нехристи подтаскивают к воротной башне пороки, которые они утром приволокли из леса.
Радыня застыл было с раззявленным ртом, затем отстранил от себя отрока, медленно опустил личину на лицо и снова взялся за сулицу:
- Дружинники, готовь луки, - осевшим голосом отдал он приказ ратникам, когда за спиной перестали звенеть натягиваемые тетивы, махнул десницей в сторону отряда посланцев от Гуюк-хана. – Рази нехристей, чтобы духу их тут не было.
И первым метнул копье в грудь сотника, продолжавшего расслабленно сидеть в удобном седле и презрительно поджимать маленькие губы, так неловко помеченные природой на его лице, больше похожем на созревшую дыню. По сторонам от воеводы, а так-же со стены, раздалось звонкое теньканье тетив, перешедшее в короткий свист стрел, устремившихся к цели. Кто-то из ордынцев упал под ноги коней, другие рванули на себя уздечки и бросились вместе с ними в холодные воды Жиздры, стремясь поскорее уйти от страшного места, но защитники крепости расстреливали их как деревянные чурки на подворье воеводы, служившие мишенями. Не жалели они мохнатых коней, поднимавших над волнами злые морды, могущих вытащить хозяев на берег. Скоро течение реки понесло вниз вместе с мусором и трупы ордынцев, не сумевших перехитрить русских ратников. Это обстоятельство оказалось для них неожиданным, потому что такой достойный отпор от урусутов они получили впервые.
А на стене, вознесшейся над Березовкой с Другуской, разгорался яростный бой, тугары лезли напролом, понимая, что атака может быть последней. После нее половодье вступит в силу и больше не даст возможности приблизиться к крепости до тех пор, пока снега не растают совсем и вешние воды не схлынут в реки, уносящие их в море. Они атаковали стены одновременно с луговой и напольной сторон, стараясь распылить полки защитников, заставить их перебегать с места на место. Но воевода Радыня знал, куда кого направить, он появлялся то в одном месте, то в другом, показывая пример личной храбрости. Вятка с сотней опять поспешил на самый опасный участок, бывший под присмотром тысяцкого Латыны, он занял с ратниками заборола и глухие башни, глядящие бойницами на Другуску, впадающую в Жиздру, не давая нехристям зацепиться крюками за края наверший, обрубая веревки и расстреливая косоглазых разбойников стрелами часто в упор. А они лезли и лезли по лесницам и веревкам, шестам и стволам деревьев с обрубленными сучьями, подгоняемые десятниками и джагунами-сотниками, или заносчивыми мунгалами с тугарами, наблюдающими за осадой со строны. А когда штурм начинал захлебываться, натягивающими луки и расстреливающими соратников без сожаления. Вятка бросился к дружинникам, возившимся с арбалетом-самострелом со стрелой-болтом на станке со ствол молодой березы.
- А ну-ка, мужики, дайте-ка я лупану из ганзейского арбалета по вон тем нехристям, что стоят кучкой за всеми кипчаками, - он отодвинул одного из ратников от спускового устройства и присев на корточки, прищурил левый глаз, стараясь определить дугу, по которой полетит болт. Добавил. – Потому как от тех поганых нам одна морока.
Когда станок с наложенным на него болтом приподнялся, он выбил клин, удерживающий ворот в закрепленном состоянии. Ворот крутнулся в обратную сторону, ослабляя толстую тетиву, болт соскользнул с направляющей и полетел над головами ордынцев к небольшому возвышению с несколькими мунгалами в лисьих треухах с хвостами, завернутыми на спину. Мощная стрела с железным наконечником воткнулась под ноги коней, вызвав среди них панику, мунгалы бросили уздечки и цепко ухватились за длинные гривы низкорослых скакунов, принуждая их успокоиться сильными ударами кулаков между стоячих ушей. В следующее мгновение они сами натянули тетивы и послали стрелы точно в то место, откуда прилетел болт. И если бы не деревянный щит, закрепленный перед арбалетом, то стрелкам некуда было бы спрятаться.
- Закладывай еще стрелу, нехристей нужно тревожить неутомимо, иначе поганых нам от стен не отогнать, - крикнул ратникам распалившийся Вятка, понимая, что стрела, пущенная из простого лука, вряд ли пробьет железные доспехи кипчакских пастухов. – Это мунгалы подгоняют кипчаков бросаться на стены.
Мужики дружно подхватили новый болт с прясла и мигом приспособили комлем к тетиве, а сотник уже накручивал натяжной ворот, он теперь знал, под каким углом послать стрелу толщиной в руку, чтобы она пронзила наконечником сразу нескольких врагов. Главным было, чтобы они снова выстроились кучно за начальником, как это было в первый раз. Вятка долго примеривался к арбалету, наклоняясь то к одной стороне, то к другой, пока не нащупал ход, единственно правильный. Но мунгалы не стали собираться в кучу на одном и том же месте, они дружно переместились на другой взгорок, более высокий. Это уже не могло их спасти, сотник не зря проводил свободное время на подворье у воеводы, на котором тот устроил военный лагерь для дружинников, разместив не только мишени из дерева и тряпок, но и разложив на подставках русские и заморские ратные новинки, из которых каждый дружинник мог пулять сколько влезет и куда угодно. Благо, пущенные стрелы было кому приносить обратно – ребятишек на подворье было пруд пруди. Вятка поправил угол наклона направляющей станины и вышиб клин из-под горизонтального бруса, упиравшегося концом в механизм с воротом. Болт шумнул в воздухе длинным телом и полетел к взгорку, на котором топтались надсмотрщики за остальными воинами орды. Они не могли заметить его полета, потому что солнце слепило глаза, кроме того, в воздухе носились в обоих направлениях тучи злых стрел. Болт пробил доспех первого мунгалина, выкинув его из седла, ударил наконечником в металлические пластины второго нехристя, пристроившегося за ним, и воткнулся в третьего, опрокинув того на круп лошади. Остальные бросились врасыпную, раззявив рты и выпучив от страха глаза, свинячий визг был слышен даже сквозь вой лезущих на стены кипчаков и беспрестанный скрежет мечей.
- Вота и славно, теперь нелюди соберутся вместе не скоро, - поплевал Вятка на руки. – А ну несите еще болт, одесную собралась шайка поганых, одинаковая с той.
- Вятка, таких мунгальских шаек много, - сунулся к нему один из дружинников. – Они стоят едва не за всякой кипчакской сотней.
- Вота оно так и есть! – согласился сотник. – Беги к тысяцкому и передай ему наше наблюдение, а он пускай направляет арбалеты на них, тогда руководить осадниками будет некому.
- А ни то, они пыл-от враз растеряют.
Скоро болты, пущенные из ванзейских арбалетов, расставленных на равных расстояниях между глухими башнями, стали поражать не скопища ордынцев под стенами, а полетели в сторону мунгалов в лисьих малахаях, облюбовавших возвышения. Это принесло ощутимые результаты, напор нехристей заметно ослаб, они не так стремились взобраться по лестницам на навершия стен, а кружили на лошадях все больше у их основания, не жалея стрел и дротиков. Кони ступали по телам погибших, усеявших землю за рвом, тоже заполненным мертвыми ясырами вперемешку с ордынцами, тела лежали на валу, плавали на воде поверх другого мусора, потому что убирать их было некому. Если раньше мунгалы после каждой сечи складывали из трупов большие клети, перемежая их дровами, и зажигали костры, достававшие языками до облаков, то теперь они гнали по ним лошадей как по дороге, топча не только раненных, но и тех, кто не удержался на лошади и не успел отбежать в сторону от бешеного гона. Убыток в живой силе пополнялся новыми отрядами кипчаков, устремлявшимися к крепостным стенам по затору, словно под небольшой вятский городок нахлынула вся необузданная степная орда, разбавленная другими народами, завоеванными раньше, и конца-края нашествию не было видно. Вятка долго присматривался к искусственной плотине на Другуске, не дозволявшей полым водам схлынуть в Жиздру, из-за чего перед ней образовалось большое озеро, скрывшее под собой луговину. Он перебегал по стене с места на место, рискуя попасть под прицельный тугарский обстрел, пока не понял, что мусор, деревья, доски и ветки с трупами, плавающими по верху, сдерживаются несколькими бревнами, перегородившими русло реки в самом низу затора. И сколько они еще выдержат мощнейший напор – день, два, или седмицу - никому ведомо не было. Но дозволять нехристям осаждать городок еще с одной стороны, когда можно было держать осаду только с напольной, а другим трем сторонам укрыться за весенним половодьем, было негоже. Каждый день набегов отбирал у защитников и горожан новые жертвы, уменьшал запасы оружия и продовольствия, накладывая на души людей большее чувство угнетения. Вестовые, разосланные в разные города за подмогой, не объявлялись, не давали о себе знать ни Новгород, ни Чернигов, столица Черниговского княжества, в которое входило удельное Козельское, ни тем более Смоленск, стоявший на отшибе. Козляне осознали, что рассчитывать было не на кого, значит, беспокоиться за свои жизни и неприкосновенность жилищ предстояло только самим. Это обстоятельство прибавляло духовных сил, загоняя угнетение, а вместе с ним смертную тоску, в дальние углы сознания, оставляя этим чувствам шанс проявить себя только перед смертью. Но тогда защитникам было уже все равно.
Вятка еще раз пробежался по стене от проездной башни, выходящей воротами на Другуску и на Жиздру, до угловой, смотрящей бойницами на Березовку и на Клютому. Теперь он знал о заторе все до мелочей, отчего тот возник и чем сдерживается. В голове созревало решение, которое в мирное время вряд ли бы возникло и было понято окружающими людьми. Прикинув в уме дальнейшие действия еще раз, он поспешил к тысяцкому Латыне, державшему оборону вместе с дружинниками на участке стены возле проездной башни, самого главного поста крепости. Тот как раз срубил мечом веревки очередной лестницы, отправив в свободный полет нескольких ордынцев. Сотник зашел за угол глухой башни, чтобы не попасть под обстрел осаждающих.
- Тысяцкий, дозволь послать болт из арбалета, которым владеют твои ратники, - обратился Вятка к нему.
- У тебя самострелы обломались? – провел тот рукавом полушубка по лбу, смахивая обильный пот, выступивший из-под стального шелома. – Или болты закончились?
- Ни то, ни другое, Латына, твой самострел стоит как раз сбоку места, по которому к мунгалам прибывает пополнение, - сотник кивнул головой на затор. – А можно попробовать сделать так, чтобы оно иссякло за один раз.
- Как ты хочешь это сотворить? – подобрался тысяцкий, он сразу разгадал, о чем идет речь.
- Я поробую попасть тяжелой стрелой в бревна, стесненные друг другом внизу плотины, может, какое из них удастся расшатать, тогда остальные выдавятся сами под напором воды.
- И вода сметет все на пути, - тысяцкий вильнул глазами по направлению к затору и снова уставился на Вятку ясными глазами. – Ты это хочешь сказать, сотник?
- Тако оно и есть, - согласно кивнул тот головой.
Латына вошел вовнутрь вежи с лучниками, без перерыва пускающими стрелы в кипчаков, и приник к бойнице, через которую открывался вид на Другуску. Он долго молчал, изредка подергивая плечом, защищенным байданой, иногда бормоча что-то себе под нос, затем обернулся к Вятке и сказал:
- Там нагромоздилась такая сила, что вряд ли из затеи что получится, надо еще нащупать слабое бревно и умудриться в него попасть, - он с сомнением поджал губы.
- На то и спрос, чтобы купцы не дремали, - напомнил ему Вятка. – Не воткнешь в землю семечка, не вырастет синеглазый лен.
- Оно-то вроде так, и задумка отменная, - тысяцкий огладил окладистую бороду. – А ну давай, Вятка, а там как бог Перун позволит и Христос рассудит.
- Наше дело правильное, мы натягиваем тетиву лука десницей, - поддакнул сотник. - Это нехристи отжимают от себя налучье шуйцей.
Возле самострела, примеченного Вяткой, возились несколько дружинников, болты им подтаскивали два отрока из княжьего полка, они добегали по полатям до взбегов и спускались вниз, где аргуны обрубали под городней сучья с молодых березовых и сосновых стволов, отсекая вершинки, насаживая вместо них железные наконечники, откованные кузнецом Калемой и его подручными. Видно было, что арбалет они давно пристреляли, потому что управлялись с ним не хуже, чем с луком. Сотник присел перед заморской штуковиной на корточки, стараясь снова войти в суть дела, но один из ратников громко заявил:
- Вятка, ты лучше укажи нам цель, а мы уж постараемся управиться на славу.
- Вота и дело, - поднялся сотник с корточек. – Эта цель, вои, перед вами, только она не живая и не подвижная, а навроде как мишени в воеводином дворе.
Он складно рассказал, чего хочет добиться, указал на бревно, особо выпиравшее из стихийно возникшей плотины, внимательно оглядел лица ратников. Те присмотрелись к тому месту и с сомнением почесали бороды, наконец один из них высказал соображения:
- В живую цель попасть легче, ежели она находится перед тобой и спешит навстречу своей смерти, а мертвую пометить не так просто, в нее надо целить, - он махнул рукой по направлению к затору. – Даже если первый болт угодит в нужное бревно, и оно не стронется с места, второй туда уже не полетит.
- Почему? - не поверил Вятка.
- Потому что это не стрела, у которых вес у всех почти одинаковый, - пояснил ратник. – У болтов он разный, да еще у каждого надо учитывать кривизну. Ровных стволов-от не бывает, у них хоть какая кривинка, а есть.
- А с первого раза не получится? – с надеждой в голосе спросил сотник. – Всего-то надо подковырнуть то бревно, и чтобы болт, когда в него воткнется, покачался под своим весом.
- Это надо послать его по дуге, - поскреб дружинник затылок, и сам склонился над станком. – А ну дай я его настрою, глядишь, чего получится.
Он долго возился с разными приспособлениями, позволявшими одну деревянную часть арбалета поднять, а вторую наоборот опустить, за это время в щит из досок, закрывавший ратников от вражеских стрел, успело воткнуться их не меньше двух десятков. Наконец он оторвался от машины и взялся накручивать ворот, натягивающий тетиву:
- Вота, Вятка, бери ослоп, будешь клин вышибать, - подмигнул ратник сотнику. – Помоги нам бог Перун потопить всех нехристей.
- Тако оно и будет! - откликнулся тот, замахиваясь для удара.
Болт шумнул длинным телом и полетел по направлению к затору, за его полетом следило множество глаз защитников, укрывшихся за деревянными зубцами. Весть о том, что Вятка надумал разбить плотину одним ударом, обежала все вежи и заборола, занятые ими. Тысяцкий Латына не уставал утирать пот, бегущий из-под шелома на глаза, его десница, сложенная двуперстием, тянулась наложить на лоб и на грудь непривычный крест, но это новшество в вере, доступное вятским князьям и боярам, у него пока не получалось. А ордынцы, умноженные подкреплением, пришедшим по плотине, наращивали атаку, сотни железных крюков впивались в дубовые бревна на верху стены, сотни лестниц и веревок струились вниз, увешанные гроздьями злых как черти нехристей, вооруженных до зубов. Не хватало рук, сжимавших мечи и секиры, чтобы обрубить их и отправить атакующих в ад под стеной, переполненный грешными телами. Болт летел к затору так долго, что Вятка успел сто раз обратиться к Перуну, прося об одном, чтобы наконечник нашел ключевое бревно, на котором держалась вся запруда. А оно продолжало нагло выпирать одним концом из хаотичного навала, приковывая к себе взгляд воспаленных глаз сотника и накручивая нервы словно тетиву лука. Впрочем, в то место, забыв на время о защите родных стен, уставились многие ратники во главе с тысяцким. И огромная стрела оправдала ожидания, она пролетела по длинной дуге немалое расстояние и будто сверглась с неба на цель с выступающим концом. Защитники замерли в ожидании того, что должно было произойти, рты открылись сами собой, показав белые крепкие зубы, прочищенные жеванием все того же лыкового мочала. Болт впился наконечником в бревно, замер на доли мгновения, а затем закачал концом, расшатывая его, успевшее высунуться от удара наружу еще на вершок. Вся запруда зависла на волоске, казалось, еще немного и давление воды изнутри поможет вытеснить преграду, создавшуюся из древесного хитросплетения. Тогда целое озеро, скопившееся за ним, обретет свободу, оно хлынет в обмелевшее русло реки, снося на пути не только запруду, но и ордынцев с конями. Этого немнога как раз не хватало, стрела, покачавшись, стала укорачивать дугу своего маятника, а потом, как показалось, замерла вовсе:
- Вота жаль, ажник зубы заломило, - не смог Вятка удержать в груди сожаления. – А теперь туда что пускай болты, что не пускай, все одно толку не станет, верхний хлам надавил на дерево еще крепче.
- Индо так и есть, нам запруду никак не взять, даже ежели ночью сделать вылазку и раскачать бревно руками, - поцокал языком и тысяцкий. – Ежели что получится, вода потопит всех удальцов, а не выйдет ничего – тугары их стрелами перебьют, они теперь устроились под нашими стенами надолго.
- А ни то, - покатал сотник желваки по скулам, он прищурил глаза на Латыну. – Когда ночка ляжет, я сам настроюсь разворошить то место.
Латына шевельнул крутыми плечами, покрытыми кольчужкой из плоско раскованных колец, но ничего не сказал, рука у него сама собой легла на яблоко меча.
- А ну гляди-тко, что там происходит! – вдруг крикнул ратник, стрелявший из арбалета. Он указывал рукой в сторону плотины. – Может статься, что болт, который мы послали, еще сослужит нам службу.
На середине затора остановились несколько всадников из мунгал в лисьих малахаях и в синих чапанах, они свесились с коней и со вниманием разглядывали болт, а вместе с ним бревно, в которое он впился. Видимо, нехристиразгадали задумку осажденных и теперь спешили предотвратить дальнейшее развитие событий, грозивших их войску поражением от самой природы. Между тем, толстое древко стрелы не замерло совсем, оно продолжало едва заметно подрагивать, опускаясь почти незаметно все ниже, это означало, что своей тяжестью оно проворачивало бревно, потерявшее опору после попадания в него. Если бы кто мог налечь на древко, или можно было бы набросить на него груз, это сразу дало бы результат. Вятка наморщил лоб и застыл на месте, казалось, он превратился в деревянного истукана, которых до сих пор было много в славянских капищах вокруг города. Затем снова повернулся к запруде с остановившимися на ней мунгалами, рот у него ощерился в бесовском оскале:
- А ну давай еще стрелу! – стукнул он кулаком по плечу дружинника, стоявшего рядом с ним, и сразу приказал другому вою, уже пускавшему такую стрелу. – А ты наводи арбалет теперь на нехристей, вишь, один свесился как раз над болтом.
- А ни то! – вытянул тот шею. – И что из того выйдет?
- Надо, чтобы мунгал упал как раз на болт, тогда бревно должно провернуться вовсе, - торопил его Вятка. – Нацеливай, индо он в седле успеет выпрямиться.
Но ратник не спешил приседать возле арбалета, он сорвал с плеча лук, добытый в бою, и быстро насадил стрелу на тетиву:
- Спина-то у него как раз без доспеха, - по инерции пробормотал он. – А у меня лук из турьих рогов, должен достать энтого нехристя.
Снова между ратниками на прясле возникло напряжение, заставившее их замереть на месте, никто не обращал внимания на свист стрел и на шелест дротиков вокруг, выпущенных ордынцами, поддерживавшими снизу соплеменников, стремившихся по лестницам на навершие стены. Защитники были уверены в товарищах, рассекавших веревки мечами и секирами, и рубивших чеканами головы нехристям, взгляды их были устремлены не на края стены, а на одного из мунгал на плотине, пытавшегося срубить болт, засевший в дереве, кривым мечом. Наконец ратник с луком медленно выдохнул и задержал дыхание, цепкие пальцы, натянувшие тетиву до уха, дрогнули и вмиг растопырились, показав всю пятерню. Тетива громко хлопнула по рукаву его кафтана, выглядывавшего из-под бахтерца, и стрела растворилась в воздухе, в котором вспыхивали яркими отблесками множество наконечников стрел и дротиков. Вятка сунулся было к углу вежи, чтобы проследить ее полет, и едва успел убрать голову – за спиной мелко задрожал оперением ордынский гостинец с гарпунными зазубринами на железном конце. Но желание увидеть результат было таким большим, что сотник приник глазом к расщелине между защитными досками. Тысяцкий Латына тоже опустил на нос личину и придвинулся к краю навершия. Они увидели, как мунгалин на плотине, рубивший саблей болт, вдруг изогнулся назад, он бросил уздечку и судорожно зашарил рукой по гриве коня, стараясь за нее схватиться, чтобы упасть не в русло Другуски, а на доски на заторе. Но это для него оказалось уже не под силу, грузное тело начало мешком падать вниз, продолжая хвататься растопыренными пальцами за все, что попадалось на пути. Ратники смотрели за его кувырканиями с верха стены как завороженные, они желали одного, чтобы нехристь не проскользнул мимо болта, торчащего из бревна, а упал прямо на него. Но мунгалин и без пожеланий стремился удержаться в этой жизни любыми путями, он продолжал цепляться ногами и руками за любой выступ или ветку, сознание, еще не угасшее, подсказывало ему, что это единственная надежда на спасение. И он впивался ногтями в дерево, в одежду на трупах, в шкуры животных, в пучки сена, торчавшие из плотины, провожаемый разъяренными взглядами товарищей, сидящих в седлах с высокими спинками, еще не осознавших, откуда прилетела к ним урусутская смерть. Не пропустил ордынец и древка болта, хотя не падал прямо на него, его рука ударила по стволу молодой сосны с наконечником, глубоко вошедшим в конец бревна, обвилась вокруг и потащила за собой, не в силах расстаться с ним. От усилия бревно выперлось еще на несколько вершков, а затем будто кто им выстрелил, словно вылетела пробка из узкогорлого жбана с перебродившей медовухой. Мощная струя воды ударила в тело нехристя, отбросив его на несколько сажен от плотины, а затем принялась расшвыривать толстые стволы деревьев во все стороны как сохлые хворостинки. Середина плотины просела так быстро, что никто из конных мунгалов не успел ускакать, они поползли вниз вслед за соплеменником, надрывая горла в визгливых воплях. За ними в образовавшийся водопад рухнули остальные всадники, спешившие на помощь осаждающим крепость ордам, или возвращавшиеся с ранами и переломами в военный лагерь, расположенный на возвышенности перед темной кромкой леса. Это была картина, похожая на конец света, когда прокатились по земле громадные волны потопа, и когда из всех жителей земли спаслись только те, кто успел занять место в струге. Полые воды Другуски ринулись в Жиздру, вымывая трупы из рва перед стеной, сметая их с вала, на котором они раскидались. Волны заплескались у самого основания стены, заставив атакующих нехристей издать душераздирающий вой. Ордынцы барахтались в ледяных водах, не умеющие плавать, в зимних шубах и в сапогах, обвешанные оружием и баксонами с добычей, отнятой у урусутских женщин, мужчин, священников и даже детей. Они цеплялись за уздечки коней, но те сами погружались на дно, хватая ноздрями не воздух, а мутные потоки воды из реки, решившей скинуть с себя грязь, чтобы очиститься раз и навсегда. Вой метался над стенами, никогда неслыханный жителями Козельска за его историю, но ужасные вопли не призывали их бежать на помощь утопающим нехристям, а вызывали понимающие усмешки. Это означало только одно – беспощадность вятичей к врагам, люди подтверждали равнодушием правильность выбранного ими на вече решения стоять до конца.
Вятка прижал десницу к левому плечу и воздел глаза к небу:
- Слава тебе, могущественный бог Перун, слава нашему Сварогу и великому богу Ра, - он склонил голову в знак наивысшего уважения к своим богам. – Ур-ра!
- Слава! Слава! Слава! – разнеслось по стене от проездной башни до воротной, выходящей на напольную сторону. Клич полетел по ее периметру, опережая слух о потоплении множества врагов и умножаясь троекратно. – Ур-ра-а!
Наступила неделя- воскресенье, прошло уже четырнадцать дней после начала осады, а ордынцы не продвинулись к городским стенам ни на шаг. Наоборот, им пришлось перебраться подальше от крепости, потому что полые воды Другуски обнажили луг, превратившийся в непроходимую топь. Везде сверкали под солнечными лучами лужи и глубокие полыньи, заполненные водой, готовые поймать конного или пешего и утащить на дно, покрытое ледяным, еще не растаявшим, панцирем. Зато с напольной стороны наскоки нехристей стали такими яростными, что отбивать их приходилось днем и ночью, при свете факелов. Защитники вдруг осознали, что к мунгальским полкам, осаждавшим крепость, пришли на помощь новые орды, выдравшиеся из лесов, окружавших ее со всех сторон. А подмоги от русских городов как не было, так и не предвиделось. Козляне понимали, что пробиться к ним по распутице, превратившей дороги в непролазные хляби, было непросто, но мысль о том, что мунгалы умудрялись как-то по ним двигаться, да еще с огромным обозом, набитым русским добром по крыши повозок, не покидала их, наводя на размышления о ненадежности союза всех славянских племен, объявленного Георгием Всеволодовичем, владимирским князем. Такой клич новгородские и киевские князья, а теперь владимирские, бросали в славянские народы со дня основания государства Русь, с тех пор оно то объединялось, то снова распадалось на отдельные уделы, продолжавшие жить каждый по своим законам. Разведчик посланный за подмогой, принес весть, что дружина черниговского князя вышла из стольного града княжества, но застряла примерно на полпути, не сумев преодолеть разлившихся рек. Так-же произошло с ратями, высланными Смоленском и Киевом, но это были малые дружины, которые если бы и подоспели вовремя, пользы все равно принесли бы мало. Надеяться оставалось только на себя, горожане с еще большим усердием взялись ковать оружие. На стены полезли молодые бабы и отроки от двенадцати весей, не сидели по истобам и старики - все, кто мог удержать в руках меч, секиру или топор, были на пряслах. Дружинники создавали из них отряды и посылали разить врага из луков с близкого расстояния, когда тот или толпился под стенами и промахнуться по нему было невозможно, или прорывался на стену и завязывал бой с защитниками. В таких случаях бабы и подростки подлавливали момент, когда нехристи подставляли незащищенные доспехами спины, и отпускали тетивы на луках. Наконечники впивались в тела ордынцев, отвлекая их от поединка, а ратники довершали начатое дело.
Вятка не смог выйти в поход в назначенное время, несколько дней он вертелся на стенах крепости как праведник на сковородке, не ведавший за собой грехов. И все-же наступил момент, когда он наконец-то нашел отдушину, чтобы подтащить с охотниками ушкуи к воротам проездной башни, теперь оставалось дождаться ночи, столкнуть их в воду и загрузить припас с инструментом для сбегов из горожан, чтобы они смогли на новом месте быстро обустроиться. Так было во все времена, когда враг подходил к стенам русских крепостей, так-же порешили отцы города, побеспокоившиеся о продолжении рода вятичей. Уже отобрано было около пяти сотен сбегов, в основном детей, под присмотром малого количества женщин в возрасте до сорока весей и двух десятков матерых дружинников, вооруженных до зубов. Вот почему Вятка брал с собой только тридцать воев, остальным не хватило бы места, хотя сотня вся ходила в желающих пойти с ним в поход. Но разбойничьи лодки лишь внешним видом напоминали струги, на которых русские витязи пересекали Русское море и прибивали щиты к золотым воротам Царьграда, эти могли взять на борта до сотни ратников и более. Ушкуи же вмещали в себя не больше тридцати человек, всех их было двенадцать, а так как дети и бабы занимали места меньше дружинников с оружием, вдобавок облаченных в доспехи, было принято решение посадить в них как можно больше детей.
И этот час наступил. Воротные петли, смазанные гусиным жиром, спели едва слышную песню, обе воротины распахнулись настеж, выпуская из крепости нескольких разведчиков, тут-же пропавших в темени ночи. Вятка положил руку на яблоко меча, охотники, стоявшие за ним, схватились за рукоятки засапожных ножей, висящих в ножнах на кожаных поясах. Через небольшой промежуток времени один из разведчиков вернулся назад, он жестом показал, что проход до берега Жиздры свободен. Дружинники разом налегли плечами на корму и борта ушкуев и покатили их к воде. Перед крутыми носами торопились ратники, подкладывавшие под днища деревянные катки, которые передавали товарищи, собиравшие их за кормой. Поезд от первого ушкуя до последнего разом тронулся с места, рядом с ним потянулись молчаливые толпы из баб и ребятишек, заранее закрепленных за своими лодками. Было тихо, лишь на берегу легкий ветерок шуршал ветками краснотала, не успевшими еще налиться весенними соками. Когда до него осталась пара сажен, Вятка знаками показал, что больше катки подкладывать не надо, чтобы нос первой лодки опустился ниже и она не шлепнула днищем по поверхности воды, а плавно вошла в нее. Первый ушкуй тихо закачался на мелких волнах, прижимаясь к берегу боком, в него прыгнули несколько охотников, должных сидеть на веслах, они зашарили вокруг, выискивая течь. Ее не было, и сразу середину заполнили дети и женщины, прижавшиеся друг к другу, а гребцы взялись за весла, они отогнали лодку подальше и замерли в темноте, невидимые с расстояния в несколько сажен. Когда последний ушкуй скользнул в воду, Вятка запрыгнул в рыбачью лодку с одним гребцом и поплыл вдоль поезда, он проверял устойчивость их на плаву и готовность охотников дать отпор врагу в случае неожиданного нападения. Еще не поздно было повернуть обратно и под прикрытием дозорных, следящих с проездной башни за отплытием сбегов, снова укрыться за стенами крепости. Когда объезд был закончен, сотник поднялся на борт ушкуя, находившегося посередине, послышался вой матерого волка, собиравшего стаю, ему откликнулся вой, донесшийся сначала спереди, а потом сзади. Если бы кто чужой прислушался к жуткой перекличке, он задал бы себе вопрос, почему волчья стая решила собраться не на берегу, а посередине реки. Но мунгальская орда откатилась после прорыва затора, унесшего в Жиздру многие жизни воинов, к лесному массиву, она продолжала зализывать раны и терзаться чувствами мести за позор, который пережила. Речная гладь была пустынна, единственной трудностью для гребцов оказалась борьба с течением, поэтому ушкуи держались поближе к зарослям краснотала, где вода была спокойной. Впрочем, течение даже на стремнине было пока медленным, не стесненным естественными берегами реки.

Глава восьмая.

Прошло немало времени после того, как ушкуи отчалили от берега, луна, выглядывавшая изредка из-за туч, переместилась на другое место. Река начала как бы сужаться, по курсу лодок стали попадаться стволы деревьев, это говорило о том, что равнина осталась позади, а впереди был только лес, не обойденный тоже половодьем. Сбеги заметно оживились, ведь ордынцы боялись лесной чащобы как черт ладана, а для вятичей она была родным домом. Теперь их беспокоило лишь одно, чтобы охотники поскорее нашли место для нового поселения, выбранное в предыдущую вылазку, и чтобы Вятка с дружинниками подбросили туда зерна и других продуктов из недалекого Серёнска, когда они будут брать из кладовой припасы для горожан, оставшихся в осажденном городе. Но воевода малой дружины не разделял успокоения сбегов, ему было ведомо, что как раз в лесу находилось становище ордынцев, перенесенное туда после разлива Жиздры. Они выскакивали из него полками как стаи леших, оголодавших за зиму, лезли на стены крепости, не давая передыху жителям. Вот почему он не посылал сигнала, чтобы поезд остановился и гребцы отдышались, а заставлял их работать веслами в полную силу, углубляясь все дальше в дебри, откуда дорогу находили лишь старые медвежатники, или можно было выбраться зимой по застывшему руслу реки. Скоро течение воды усилилось, ветви краснотала уступили место жестким ветвям деревьев, продираться сквозь которые стало труднее. Днище ушкуя все чаще скребло по кочкам и невысоким буграм, грозя взгромоздиться на вершины, пришла пора выходить на стремнину, потому что больше прятаться было не от кого. Вятка чутко прислушался к шороху ветра между стволами, затем сложил руки перед губами и завыл волком. Ему откуда-то спереди откликнулся второй волк, третий подал голос сзади, слабый и не совсем уверенный. Значит, задний ушкуй еще не прошел черту, за которой начиналась лесная чаща, а передний плыл по стремнине, там река уже вошла в берега, стесненная древесной стеной, поэтому вой был звонкий и направленный. Вятка два раза повторил сигнал и приказал гребцам править на середину реки, пришла пора лодкам сбиваться в кучу, чтобы определить место нахождения. Кладовая Козельска, спрятанная от косых глаз степняков еще князем Мстиславом Святославичем, должна была находиться в глухом урочище, добраться до которого могли только посвященные. Это был маленький городишко, состоящий из десятка истоб и нескольких амбаров, доверху набитых зерном, мясом и другими плодами вятской земли. Сбегов можно было бы повести и туда, но это было бы ошибкой, потому как если бы враг нашел дорогу к кладовой, он не только разграбил бы ее, но не пощадил бы и жителей. А ордынцы день и ночь без устали рыскали по округам в поисках съестных припасов.
Луна, укрытая косматыми тучами, источала неяркий свет, Вятка прошел на нос лодки и наклонился вперед, напрягая зрение. В темноте заблестели борта других ушкуев, скрытые свежими слоями смолы, раздался глуховатый стук просмоленных досок друг о друга. Вятка схватился за выступ на носу прибившегося к лодке ушкуя и оттолкнул его от себя, стараясь сблизить оба судна боками. Скоро к ним подошли еще несколько таких же с бортами, облепленными сбегами.
- Вятка, ты где? – негромко спросили из темноты.
- Перелезайте сюда, - откликнулся тот, расчищая место. – Все тут?
- Прокуда и Звяга еще не доплыли, но ихние ушкуи недалече, уже слыхать, как весла бултыхаются в воду, - отозвались разом Бранок с Охримом, заваливаясь через борт. – А Темрюк с Якуной вот они.
- А куда нам деваться, - загудел Темрюк, вырастая перед воеводой поезда квадратной воротиной. – Мы завсегда со всеми.
Скоро послышались размеренные шлепки весел и еще несколько лодок торкнулись бортами друг в друга. Вятка облегченно перевел дыхание, радуясь тому, что никто не отстал и никому не пришлось ввязываться в бой с отрядами ордынцев. Он подождал, пока Прокуда со Звягой и несколькими старшинами присоединятся к собравшимся вокруг него и спросил:
- Кто может точно сказать, где мы сейчас находимся?
Темрюк со значением огляделся вокруг, он был одним из лучших охотников и знал эти места как Копейную улицу, на которой жил:
- Деревню Дешевки мы прошли давно, там у поганых ставка и было слышно, как оттуда доносился ихний клекот и запах конского навоза, - он умостился на днище поудобнее. – Поворот к Лосиному урочищу мы так-же оставили позади, значит, надо пройти еще немного вперед, до следующей излучины с бобровой плотиной, и там приставать уже к берегу.
- Оттуда недалече как до Серёнска, так и до капища богам на холме, куда мы ведем сбегов, - дополнил Прокуда сведения дружинника, он тоже не раз возвращался из глухих урочищ со шкурой медведя на плече. – Расстояние между ними будет верст пять, а если мерить от берега, то до каждого места получится по две с небольшим версты.
- И то ладно, - кивнул Вятка головой и добавил в тихий говор приказного тона. – Темрюк, тогда ты правь свою лодку первой, а за тобой пусть идет ушкуй Прокуды.
- А мы с Охримом занимаем их места? – встрял с вопросом Бранок.
- Знамо дело, - подтвердил Вятка, он оглянулся на старшин. - Готовьте рогожи для припасов и толкайте сбегов, чтобы не спали и не мешкали с высадкой на берег.
Ему тут-же ответил чей-то женский возглас, в котором прозвучал упрек:
- Мы не спим, воевода, даже дети не заснули, - на корме покашляли в кулак. – Нам только не по себе и жалко родных, которые остались в городе.
- Там все надежно, - оборвал жалобу Вятка. – Вота еще припасов для защитников крепости привезем, и хоть все лето будем нехристей стрелить, пока они не передохнут под нашими стенами.
- Дай-то бог!
По ушкую послышалась легкая возня, и чтобы сбеги не завязали разговоры между собой, Вятка отдал ратникам последнее распоряжение:
- Оружие держать наготове, ежели какая нелегкая занесет сюда ордынцев, отбиваться по волчиному, не давая им прорваться к реке и пострелять прямо на ушкуях детей с женщинами.
- Спаси и сохрани нас Перун, поганые давно рыскают по лесам в поисках Серёнска, - буркнул Прокуда, перелезая через борт. И добавил. – Да и мы не сидим сиднями.
- Посчитаемся! – пообещал Бранок будущим врагам, подталкивая Охрима к борту. – Не последний день живем.
Первые ушкуи успели пристать к берегу, а люди из них подняться на бугор, когда Вятка схватился рукой за ветку ивы и притянул к ней свою лодку. Он легко спрыгнул на землю и поспешил наверх, чтобы проследить за разделением ратников на две части. Большая должна была сопровождать сбегов до поляны на холме и помочь им срубить там истобы из дубовых бревен, почти все воины в ней имели семьи, поэтому возврата в крепость никто от них не требовал. Командовал ими рослый мужик по имени Рымарь, сотский из тысячи Бугримы, он постарался отобрать с собой дружинников, ходивших на медведя в одиночку. А меньшая часть, готовилась направиться к Серёнску, в нее входили ратники, державшиеся Вятки от начала обстояния. Когда сбеги сбились в плотную кучу, Рымарь приказал старому охотнику вместе с боярским отроком присоединиться к отряду Вятки, они должны были привести поезд с припасами к новому месту жительства козлян. Лошади в Серёнске были, их там разводили отсельцы, оберегавшие скрины с мясом и клети с зерном.
- Будь здрав, Вятка! – поднял Рымарь ладонь перед расставанием. – Пусть наши боги Сварог и Перун укрепят ратный дух вятичей и помогут им одолеть поганых нехристей.
- Будь здрав и ты, сотник Рымарь со всем воинством и гражданами Козельска, - воздел вверх десницу и Вятка. – Обживайтесь на новом месте, пока ворог под стенами города, да не теряйте связей с нами.
- Так оно и будет.
Отряды отвернули друг от друга и пошли каждый своим путем, темнота растворила их между стволами деревьев, лишь изредка раздавался треск сухой ветки, или всплеск весел сторожей, оставшихся при ушкуях. Но скоро затихли и эти звуки. Вятка шел рядом с Темрюком, не раз бывавшим в лесной кладовой, он прислушивался к шороху ветвей и вскрикам диких зверей, нарушавших сторожкую тишину. Правая рука сжимала яблоко меча, а левая придерживала налучье лука, перекинутого через плечо, позади мягко вышагивали по мокрой земле Бранок с Охримом и вертлявый Звяга, то и дело цеплявший концом секиры невидимые сучья, замыкал шествие дружины неторопливый Прокуда. Кругом было тихо, лес жил размеренной жизнью, устоявшейся за века, он не трогал пришельцев до тех пор, пока они не начинали распоряжаться его добром со злым умыслом. Тогда лесные духи могли заманить лихоимца в бездонные топи или завести в непролазные чащи, откуда человеку не было выхода. Все шло ладно до того момента, когда предутренний ветерок вдруг донес до ратников запах жареного мяса с запахом горьковатого дыма. Темрюк остановился как вкопанный, он чуть присел, стараясь вглядеться в кромешную тьму.
- Вота беда, неужто ордынцы! - дохнул Вятка ему в затылок. – Откуда они объявились, когда тут самая ни то чащоба…
Дружинник переступил с ноги на ногу, затем снял с плеча лук и зашарил пальцами по колчану со стрелами, его спутник не замедлил проделать то же самое.
- Они проклятые, ихней вонью понесло, - тихо сказал Темрюк. – Тут недалеко дорога на два колеса, мы ранней осенью возили по ней лошадьми телеги с припасами.
Скоро между ветвей сверкнули огоньки от костра, разведенного на далекой еще поляне, до охотников донеслось едва слышимое фырканье лошадей. Вятка тихим голосом подозвал к себе Охрима, а Бранку приказал, чтобы он с остальными ратниками приготовился к бою, оставаясь пока на месте. Втроем осторожно двинулись на огоньки, по звериному втягивая воздух ноздрями, чтобы не нарваться на постовых, надежды на глаза было мало, а вонь от грязных тел нехристей вместе с лошадиным потом могли вовремя предупредить их об опасности. Наконец, охотники приблизились к месту стоянки незнакомцев настолько, что стал слышен треск охваченных пламенем сучьев, еще через несколько шагов взору предстала полянка, на которой расположился отряд ордынцев. Всех воинов было не меньше полусотни, они имели заводных лошадей, чембуры от которых были привязаны к поясам. Нехристи, в большинстве кипчаки, сидели вокруг костра, разведенного посередине поляны, на толстой жердине жарился молодой олень. Жердь, продетая сквозь тушу, лежала концами на двух развилках, сотворенных из крепких дубков, вбитых в землю по бокам костра, она имела с одной стороны короткий и толстый сук, за который кипчак в колпаке изредка ее поворачивал, подставляя тушу огню то одним, то другим боком. По краям поляны маячили несколько воинов в длинных шубах и в теплых халатах, прошитых до низа длинными строчками, они сжимали в руках сабли с луками, прислушиваясь к лесу то одним ухом, то другим, кося туда же глазами. Вятка знаками показал Темрюку, чтобы он пошел вокруг поляны, а Охрима послал в другую сторону на случай, если ордынцы спрятали в чаще засаду, сам остался на месте следить за их поведением. Никто из вятичей не встречал врага хитрее и подлее, и ни один из врагов не проявлял по отношению к противнику столько хитрости и кровавой жестокости, как мунгалы и татары. Тем временем кипчак, крутивший над костром оленью тушу, отрезал ножом большой кусок мяса и сунул в рот, на лице у него расплылась довольная улыбка. Монгол в треухе и с нашивкой на рукаве подбежал к нему, вырвав нож, он откромсал тоже себе ломоть и жадно пропихнул между зубов едва не половину, после чего махнул рукой нескольким ордынцам, видимо, десятникам. Повскакивали на ноги и кипчаки, дремавшие у ног коней, скоро вся поляна пришла в движение. Вятка вгляделся в одну сторону, потом в другую, но помощников пока не было, он собрался было бежать за дружиной сам, когда рядом остановился запыхавшийся Темрюк. Через несколько мгновений объявился и Охрим, стараясь сбить запальное дыхание короткими и сильными выдохами.
- Зови Бранка с ратниками, - обратился Вятка к дружиннику, поняв по виду обоих, что засад кипчаки не устроили. – Надо окружить поляну и стрельнуть по нехристям из луков одновременно.
- Самое то время, - выдохнул Темрюк, он, несмотря на мощную фигуру, хорьком метнулся под нижние ветки сосны и растворился в темноте.
А Вятка уже наклонился к Охриму и зашептал ему в лицо:
- Беги опять на ту сторону поляны, будешь размещать ратников, которых я пошлю к тебе, а я тут расставлю других, - он передвинул колчан на живот. – Предупреди воев, чтобы догадались напугать ордынских коней свистом, тогда бить нехристей будет легче.
- Я понял, друг, - подхватился Охрим, прижимая к боку ножны от меча, звякнувшие о корень дерева.
- Сигналом к началу охоты будет рысий рык, - прошипел Вятка вслед, сторожко покосившись на поляну.
Но на ней, несмотря на то, что лошади, почуявшие чужаков, запрядали ушами, разгорался пир ордынцев, окруживших костер с оленьей тушей на самодельном вертеле, и десятников с выделенными им джагуном кусками мяса, там власть в руки взял звериный голод. Вятка подобрался поближе к поляне, скрытой кустарником, заметил почти рядом с собой косоглазого мунгалина, вытаскивавшего из-под седла заячью ошкуренную тушку, отбитую его задницей до вида плоской лепешки и провяленную как рыба под гнетом. Видимо, ордынцу больше нравился запах его припаса, нежели теплый дух от плохо прожаренной оленины. Снова затянув ослабленную перед этим подпругу, он вонзил зубы в добычу, кося глазами на свору сородичей, продолжавшую вырывать друг у друга полусырые куски мяса. У воеводы руки зачесались – так близко был мордастый мунгалин и так он был увлечен пожиранием вонючей зайчатины. Вятка достал засапожный нож, взял за лезвие и собрался метнуть в спину врага, прикрытую грязной шубой, когда тот резко обернулся и вперился косыми зрачками в то место, где он скрывался. Вятка на какой-то момент оторопел, его не оставляла трезвая мысль не торопиться с броском, чтобы не допустить ошибки, но теперь выбора не оставалось. В следующее мгновение нож сверкнул в отблесках костра стальным лезвием и глубоко вошел под узкий подбородок мунгалина, приоткрытый отворотами шубы. Захрипев, тот вытолкнул через рот клубок крови и как подрубленный упал вперед. Воевода рысью метнулся к добыче, вцепился пальцами в воротник и потащил ее за кусты на случай, если кто из ордынцев надумает бросить на это место мимолетный взгляд. За спиной послышался осторожный шорох, это спешили ратники, оставленные в засаде, они без подсказок разделились на две группы под началом Темрюка и Бранка и потянулись брать поляну в кольцо.
- Не утерпел! - только и вымолвил Темрюк воеводе, когда вдруг споткнулся о труп мунгалина под ногами.
- Он сам полез на рожон,- буркнул Вятка, норовя попасть лезвием в ножны. Это оружие теперь не требовалось, надо было разить врага стрелами, пока тот праздновал час живота. Напомнил. – Коней распугайте свистом и волчиным воем, чтобы нехристи за них не прятались. А потом соберем их в табун.
- Знамо дело, - негромко отозвался дружинник, собираясь пропасть во тьме. – Они еще и нам, и нашим сбегам послужат.
Мимо Вятки тенями проскользнули ратники, вооруженные мечами, секирами, кистенями, цепами и ослопами, и снова установилась тишина, лишь двое отроков замерли по обе стороны от него, опустив луки со стрелами, готовыми слететь с тетив. Но воевода медлил подавать команду, он прислушивался к звукам, доносившимся с поляны, он знал, что враг, расслабленный едой, гораздо неповоротливее врага голодного, которого и в сон не клонит.
И момент наступил, Вятка увидел, как принялись облизываться нехристи, отбрасывая обглоданные кости от себя, как стали они посматривать на кошмы, расстеленные возле ног коней, икая и закрывая узкие глаза. Он одобрительно усмехнулся на наблюдения предков, подумав, что не зря в народе испокон веков бытовала поговорка -сытый голодного не разумеет и не видит его в упор. Скоро кипчаки начали отворачиваться друг от друга, словно мешали себе переваривать кровавую пищу. Сейчас они представляли стаю хищников, обожравшихся лосятиной, которых можно было брать голыми руками. Он приложил особым способом ладони к губам и зарычал злобно и настойчиво, словно это матерая рысь почуяла жертву. На какое-то мгновение на поляне замерла жизнь, будто вятский колдун сказал заветное слово и воины вражеского отряда превратились в степных истуканов. И в этот момент в ордынцев со всех концов полетели стрелы и сулицы, они впивались им в спины, пробивали наконечниками кожаные и железные доспехи и панцири, вылезая с той же спины. Поляну наполнили визгливый вой и суматошные крики, заставившие дрогнуть громко заржавших лошадей, которые шарахнулись от хозяев, бросившихся к ним, как овцы от волков. Но это было только началом задумки, звуки боя перекрыл вслед за зудением стрел пронзительный свист ратников, перемежаемый яростным воем стаи серых разбойников, неизвестно откуда взявшейся.Это дружинники зловещими криками наводили ужас на ордынцев и на их лошадей. Степные кони оскалили зубы и взвились на дыбы, они заметались по поляне опрокидывая навзничь недавних всадников, затем бросились в спасительную темноту, ломая кусты и молодые деревья. Ратники едва успели уступить дорогу, они выскочили на поляну с обнаженными мечами и ножами, и взялись добивать кипчаков, оставшихся в живых. Пленные вятичам были не нужны, они привыкли жить своим трудом, не подминая под себя малые народы и племена, исключая тех, кто оставался жить среди них по доброй воле. Скоро все было кончено, лишь несколько отроков, подгоняемых окриками старых ратников, продолжали гоняться за ранеными ордынцами, петлявшими по поляне зайцами. Молодых воинов подобным жестоким образом учили не бояться врага, чтобы они смелее вступали в смертельную схватку.
Вятка отер лоб рукавом фофудьи и хотел присесть на мунгальскую кошму, разложенную под кустом на краю поляны, бой был хоть и недолгим, но напряженным. Но неприятный запах, исходивший от нее, заставил его изменить первоначальное намерение и пройти снова к костру, у которого начали собираться воины дружины.
- Вятка, гли-ко, чего я раздобыл, - окликнул его Соботко, сунул руку в баксон – переметную суму, и вытащил аксамитовую ширинку с завернутой в нее коруной, украшенной драгоценными камнями, и колты со смарагдовыми крупными зернами. – Вота, дивье блазное.
- А ни то, коруна-то дивно хрушкая - большая, - присмотрелся к трофеям Бранок, продолжая прикладывать к ране на щеке кусок понявы – беленого полотна. – Кабы она была не из стольного града Владимира, у нашей княгини такая будет куда скромнее.
- Я и сам о том помыслил, - согласился Соботко, потряхивая ширинкой. – А колты-то чисто новгородские, словенские, и смарагды в них кипчакские, у ромеев таких крупных не бывает.
Воины стали доставать из баксонов кто чем разжился и рассматривать добычу в неровных отсветах костра, в который они забыли подкинуть хвороста. Здесь были золотые и серебряные украшения, принадлежавшие когда-то русским людям, кипчакское и мунгальское оружие с гнутыми кинжалами в самшитовых ножнах, с узкогорлыми кувшинами и кожаными поясами с бляхами из драгоценных металлов. Особенно много было мехов и нежного шелка из страны Нанкиясу, и еще круглых монет с изображением бородатых чужестранных князей и воина в рогатом шлеме, которого ордынцы величали трудным именем Искендер Зуль-Карнайн, или по русски Александр Двурогий. Наконец дружинник Темрюк, стоявший напротив старого ратника Соботко, похвалившегося добычей первым, насмурил брови, видные у него из-под шлема, и неприязненно произнес:
- Нам от заносчивого Новгорода с его князем Александром Ярославичем проку никакого, ни единого полка не прислал князь на подмогу Козельску, - он сунул прямой меч, очищенный от крови, в ножны и продолжил. - Этот город пекется только о своем благополучии через торговлю хоть с ромеями, хоть с теми же кипчакскими купцами.
-Твоя правда, Темрюк, – угрюмо подтвердил Вятка слова дружинника, он жестко произнес. - Нам пора идти дальше, сдается мне, что ордынцы нащупали дорогу к Серёнску.
Ратники притихли, затем торопливо распихали добычу по баксонам, руки у них сами собой потянулись к оружию. Тишину нарушил только один голос, он принадлежал молодому вою, опиравшемуся на древко секиры с окровавленным лезвием:
- В такой темени вряд ли распознаешь, откуда поганые нагрянули на эту поляну, то ли из становища в Дешовках, то ли правда из Серёнска.
Тишина усилилась еще больше, теперь малая дружина ждала нужного слова от воеводы. И оно прозвучало, но уже ввиде приказа:
- Звяга и Прокуда, сзывайте своих воев и ведите их ловить ордынских коней, они далеко не ушли, - распорядился Вятка. – Остальные ратники сбирайте мунгальское оружие и складывайте в кучу, нам теперь каждая стрела подмога.
Звяга крутнулся на месте и громко оповестил дружинников, сгрудившихся вокруг догорающего костра:
- А то не они показались? – он махнул рукой по направлению к краю поляны, на который вышли первые лошади. – Вишь ты, сами на свет потянулись.
- А ни то, гли-ко, какие у них зубы, ажник наперед выперлись, - подхватил шутку Охрим. – Враз откусят что надо по самую хряпку.
Вятка ухмыльнулся и прояснил картину:
- Обратно коней пригнали рыси, волки и медведи, если бы они не вернулись, те их давно бы обглодали. У зверья по весне тоже имеется свой голодный промежуток.
Ратники побросали трупы кипчаков в овраг за поляной, прикрыли сухостоем, чтобы звери не сразу смогли добраться, и двинулись по тропе, укрытой снегом вперемешку с прошлогодней листвой. Впереди вышагивал Темрюк, за ним шел, как вначале пути, Вятка, ведя на поводу двух ордынских скакунов, за воеводой спешили неразлучные его друзья с остальными ратниками, одарившими себя лошадьми. Замыкал поезд не слишком разговорчивый Прокуда. Ехать верхом было почти невозможно, потому что тропа была узкая, а ветви деревьев свисали низко, по такому пути могли продвигаться только невысокие ордынцы, пригинавшиеся к самым гривам низкорослых коней. Но когда воины зажгли факелы, то никаких следов от копыт не обнаружили, это означало, что нехристи пришли на поляну, где отыскали свою смерть, с другой стороны. Надежды на то, что Серёнск еще не найден врагами и что припасы остались нетронутыми, значительно прибавилось. Скоро небо, загороженное ветвями, начало сереть, в предутренних сумерках тропу все чаще стали перебегать олени, косули, зайцы и целые кабаньи выводки, спешащие заполнить опустевшие за ночь желудки молодой травой, желудями и кореньями. Наконец она взбежала на вершину пологого бугра, впереди показался просвет, за которым открылось внизу небольшое поле с несколькими истобами, клетями, порубами и стожками сена между ними, истаявшими за зиму, укрытое синеватой утренней дымкой, подсвеченной розовыми лучами солнца. Даже с бугра было видно, что мощные заворины на дверях клетей остались нетронутыми. Вокруг лесного погоста был вырыт, как вокруг крепости, ров с валом по его краю, за ним высились стены сажени в четыре с несколькими вежами по углам и с проездной башней посередине с крепкими воротами. В центре городка был выстроен невысокий терем с резным крыльцом, огороженный заостренными столбами, это был детинец, в котором жила семья серёнского старшины. Темрюк тряхнул плечами и оглянулся на Вятку:
- Вота мы и дошли, все тут покамест осталось в нетронутом виде, - он улыбнулся, показав сквозь пшеничные усы белые зубы. – Как выйдем на луг, так нас обложат серёнские собаки, их тут страсть как много, есть такие, которых отсельцы спускают на медведя.
- Дивное место, не сразу отыщешь, - сказал Вятка, оглядывая поле, окруженное со всех сторон черной стеной леса. – Мстислав Святославич, наш удельный князь, знал, где прятать от ворогов козельские припасы.
- На то он был и добрый князь, что слава о нем на Руси не угасла до сей поры, - согласился Темрюк. – Когда Мстислава Святославича призвали на Черниговский трон, он и стольный Чернигов укрепил по подобию нашего Козельска. Ни одна ганзейская рать со степной ордой не сумели взять его приступом.
В это время на колокольне деревянной церквушки, построенной на подворье детинца, зазвонил колокол, и сразу по округе разлился собачий лай, а на единственной улице показались ратники, облаченные в броню. Их было мало, да и всех жителей городка посчитали бы мальцы, постигавшие науки в монашеских кельях при монастырях, черкавшие гусиными перьями буквы по листам харатьи – пергамента, и складывая из них первые слова. Но по тому, как быстро построились вои в единый клин и ощетинились копьями, закрывшись каплевидными щитами, можно было угадать, что взять с наскока их не удалось бы никому. Отряд ратников устремился к проездной башне, горожане стали занимать за их спинами другие вежи.
- Вятка, выходи вперед, - прогудел Темрюк. – Пришла пора брататься с серёнской дружиной, иначе она выйдет за ворота и пройдет нас наскрозь.
- Вижу, что зрелая, - пошевелил плечами воевода. Он отдал поводья Охриму, стоявшему рядом с ним, поправил на себе пояс с длинным мечом и засапожным ножом с правой стороны. Пригладив ладонью бороду, покосился на копье в руках у Темрюка. – Дай-ка сулицу, собаки то здесь что козельские годовалые телки.
- А ни то, в здешних местах надо держать только таких выжлецов-охотничьих собак, - засмеялся дружинник. – Держи, Вятка, сулицу, да не вздумай какую из них ранить – в один миг на куски порвут, окаянные.
Между тем защитники лесной кладовой добежали до взбегов и заняли места в вежах вокруг проездной башни, луки в их руках приготовились к стрельбе. Суматоха внутри погоста не утихала, скоро на улице замелькали женские шабуры с длинными сарафанами под ними, и лопоть-одежда маленьких размеров, пошитая на детей и подростков. Это бабы с мальцами спешили на помощь своим братьям, семеюшкам и родителям. Вятка одобрительно усмехнулся на слаженные действия серёнцев и взялся привязывать к наконечнику сулицы кусок беленой понявы, чтобы вступить с ними в переговоры. Но не успели они с Темрюком пройти половину расстояния, как со стены послышались громкие крики:
- Темрюк, хватов сын, ты кого к нам со своей ловитвы привел?
- А пошто сам не торкнулся в воротину?
- Это дружина козлян, или к нам на помощь пришли черниговцы?
Темрюк шел рядом с Вяткой и улыбался в лопатистую бороду, ему было приятно, что его здесь не забывали, но с ответом не торопился, соблюдая ратный устав. Вятка думал по другому, он махнул рукой дружине, оставшейся на вершине бугра, чтобы вои начали спускаться, затем сказал дружиннику:
- Отвечай серёнцам как надоть, индо они продержат нас перед воротами до вечера, а нам нужно загрузиться припасами до полдня и отправиться в обратный путь, чтобы вернуться в крепость не среди бела дня.

- Это так, а еще надо проводить хлебный поезд до сбегов, что пошли обживать Святой холм, - согласился тот, не в силах согнать с лица улыбки.
- Поезд поведут два воя от сотника Рымаря, а нам надо скорее домой, там ноне каждый ратник наперечет.
- Это так, - снова подтвердил собеседник. Он набрал полную грудь воздуха и крикнул – Старшина Евстафий, отворяй ворота шире, да встречай походную козельскую дружину. Выжлецов-то своих придержи, индо порвут нас, медвежьи выследы.
От кучки кметей на башне отделился бородач в тегиляе, надетом на толстую свитку, он приветственно поднял руку, потом наклонился с навершия вниз и что-то крикнул воротным. Окованные железом створки громко заскрипели и открылись вовнутрь погоста, от них начиналась единственная улица, по бокам которой стояли крытые соломой истобы. Дружина Вятки вошла в городок и ворота сразу затворились, предоставив ратников пристальному рассмотрению огромной стаей темно-рыжих и дымчатых выжлецов, кровожадно облизывавших языками морды со вздернутыми носами. Но это неудобство было еще не главным, за стаей собак переминались с лапы на лапу несколько медведей с железными кольцами в носах. Поводки от ошейников находились в руках отроков со смурыми лицами и с взрослой решительностью в глазах.
- Нас тут встречают как княжьих тиунов, - негромко сказал Темрюк, не переставая вертеть шеей по разным сторонам. – Того и гляди отдадут на съедение вон тем зверям.
- Сами звери-то вроде гладкие, значит, еще не оголодали, а мы в весе за время осады крепости успели потерять, - присмотрелся к животным Бранок. – Это нас надо подкармливать.
- Длятого сюда и пришли, - усмехнулся Вятка, довольный бодрым настроением в дружине. – Гли-ко, собаки начали от нас носы воротить.
- Зато медведи стали точить когти, - засмеялся Охрим. – Чую, братья, будет нам тут и обед, и медовуха.
К ратникам спешил староста Серёнска, за которым не поспевали несколько помощников, обремененных мечами. По улице к ним бежали горожане, облаченные кто во что и вооруженные кто чем успел, лица у всех выражали любопытство, смешанное с долей доброжелательности. Это придало Вятке забот, он повернулся к отряду и скомандовал:
- Пока не обзаведемся припасами, строя не покидать и не растелешиваться.
- Вятка, под такой охраной разве далеко уйдешь? – отозвался кто-то из дружинников под общий смех. – Как бы серёнцы нас самих не полонили, вота будет потеха.
В хоромах Евстафия было жарко натоплено, дым от печки поднимался крутыми космами к продуху под крышей, иногда порывы ветра заталкивали его обратно и он начинал стелиться по бревенчатым стенам, ища новый выход. Длинные сенцы соединяли все помещения в единое целое. В клети, пристроенной к терему, сохли натянутые на роготули шкурки белок, колонков игорностаев с лисами, там же были бычьи и медвежьи шкуры, между ними ходили телята с козлятами, выскочившие из яслей. В прихожей бегала челядь с разносолами на больших тарелках, с мазями и тряпками для перевязки ран. На женской половине в светелке висели образа, перед которыми горели лучины, полати были застелены покрывалами, сплетенными из лыка, поверх лежали аксамитовые накидки. Оттуда выбегали бабы и девки, это были жены, сестры и дочери большого семейства Евстафия, они помогали челяди управиться с делами. Вятка вместе с Темрюком и другими помощниками сидели в гриднице на лавках, поставленных вокруг крепкого стола из дуба с яствами на нем, они уже загрузили припасы в рогожки и навьючили их на мунгальских коней, готовясь отправляться в обратную дорогу. Супружница старшины, живая баба за тридцать пять весей, прикладывала к ране на щеке Бранка толченую смесь из подорожника, кипрея и тысячелистника, залитую медом и какой-то вонючей смолой. Этой же мазью она снабдила других ратников, пострадавших во время стычки с ордынцами, их врачевали в прихожей. Старшина серёнской дружины Евстафий, крупный мужик в бахтерце и при мече небывалых размеров в ножнах, украшенных рубиновыми камнями, взялся за серебряный кубок с рубинами же по его бокам, наполненный хмельным пивом, и сказал:
- Дорогие гости, вы подтвердили плохие вести, которые принесли сбеги, добравшиеся на наш погост несмотря на распутицу. Теперь мы будем знать, кто может нагрянуть в эти глухие края, чтобы дать поганым достойный отпор, а до этого дня мы жили только слухами о нашествии на Русь ордынского войска, - он поднялся из-за стола и перекрестился двуперстием на темные образа в углу гридницы. Но потом махнул рукой и воздел глаза к потолку. – Помогите нам боги Перун и Сварог, освети ратный успех бог Ярила, а дух вятичей всегда был непокорный. Козельск ордынцам не одолеть, за это мы зелье в кубках и пригубим.
Ратники, бывшие за столом, поднялись и разом воздели кубки с пенным напитком, никто из них не сомневался в словах Евстафия, так-же, как все желали своим истобам только мира.
- Вот и ладно! – одобрил порыв гостей серёнский старшина, когда те стукнули донцами чаш о столешницу. – Передайте козлянам мою веру в крепость духа малолетнего князя Василия Титыча и его матушки княгини Марии Дмитриевны. А мы послужим им здесь верой и правдой.
- Исполать тебе, старшина Евстафий, за хлеб, да за соль, - поклонились гости. - Пусть скрины и поруби Серёнска всегда будут полны добра.
- Так оно и будет, потому как наше добро надежно защищено не только темными лесами и полноводыми реками, но и мечом с вот этими кубками, врученными нам за ратную службу еще Титом Мстиславичем, отцом козельского князя Василия Титыча, - старшина положил ладонь на рукоять меча, затем поставил на стол опустевший кубок и повторил напутствие. – С богом, дружинники, доброго вам пути.
Обратная дорога была не так тяжела, как вначале, может быть потому, что солнце успело пройти по небу только половину пути, и лесной сумрак еще не давил на плечи ратникам, а может потому, что возвращаться домой всегда было легче. Когда дружина дошла до поляны, на которой нашли смерть ордынцы, Вятка хотел было устроить привал, но потом передумал и махнул десницей, указывая вперед – тяжелый дух от трупов, заваленных в овраге ветками, успел расползтись по небольшому пространству, затрудняя дыхание. Но Бранок, обладавший острым зрением, вдруг отбежал на другой конец поляны и вскоре все услышали громкий вопль, оборвавшийся так-же внезапно, как он возник. Ратник возвращался обратно, волоча за воротник лохматой шубы какое-то существо, спешащее за ним на карачках:
- Видал ты, какие тут дела! – потянулся Охрим пальцами к бороде. – Откуда здесь объявился этот нехристь?
Бранок бросил на землю сначала кривую саблю, затем подтолкнул к ногам воеводы странное существо, положив ему на плечо свой тяжелый меч:
- Вота, Вятка, поганый туганин прятался в кустах, да не один, - он провел рукавом фофудьи под носом. – Первого я успел срубить, а то бы получил от него стрелу каленую, а этот бросился на меня с саблей.
Воевода малой дружины пристально взглянул на ордынца, мелко трясущего головой и плечами, потом обернулся к ратникам:
- Прокуда, обойди со своими воями поляну по кругу, а вдруг еще кто притаился в кустах, - он снова посмотрел на кипчака. – В той темени они надысь и проскользнули между наших ног, а потом прятались, надеясь на подмогу своих. Без лошадей-то они не лучше летучих вампиров без крыльев.
- А ни то, на кривых ногах-то далеко не убегишь, - согласился Бранок, и снова обратился к другу. – Так что будем делать, воевода, с собой его заберем или отпустим в овраг, где лежат остальные разбойники?
Вятка проследил за тем, как ратники Прокуды исчезли в густых зарослях кустов вокруг поляны, он хотел было дождаться результатов разведки, но Темрюк, стоявший в стороне, громко сплюнул себе под ноги, заставив ордынца воздеть руки к небу и взвыть волчьим плачем, словно он почуял неладное. И воевода, нахмурив брови, сказал ровным голосом:
- А куда нам такого животного, на цепи его держать и кормить без толку? – он покривил одну щеку. - У самих припасов не так много.
Бранок понял, о чем ему намекнули, он резко наклонился и дернул пленного за шубу:
- Тогда пошли, будешь еще тут смердеть, - жестко сказал он. – Твои кипчаки-кровопийцы хотели нашей крови, да сами лежат в овраге. И тебе место между ними.
Но ордынец бросился вперед и ухватился грязными руками за воеводины поршни, он звериным чутьем угадал в нем главного. Воздух огласился пронзительными воплями, от которых заложило уши, Вятка хотел было отойти назад и вдруг почувствовал, что кипчак тянется к засапожному ножу у него на поясе. Он успел выдернуть его из ножен и воткнуть по рукоятку в бритый затылок нехристя, оголенный воротником со свалявшейся шерстью. Тот подавился криком и ткнулся плоской мордой в снег, перемешанный с грязью и листьями. Еще одного ордынца ратники Прокуды не довели до поляны, зарубив на месте и бросив тело в овраг. Больше дружина не встретила никого до самой реки, на волнах которой качались порожние ушкуи. Когда пришла пора отправлять поезд с припасами к сбегам и погружаться на струги самим, возникла проблема с мунгальскими лошадьми. Загонять их в лодки оказалось опасным, они кусались, косили глазами на воду и старались вырвать поводья из рук.
- Может пустить их рядом с ушкуями? – неуверенно предложил Охрим. – Снять рогожки, чтобы они были налегке, а потом привязать к корме концы чембуров, и пускай себе плывут.
- Вота радость дивно хрушкая! Это ж не реку переплыть, а толкаться в ледяной воде ажник до утра, - недоуменно повернулся к нему Темрюк. – Тут у человека члены сводит, а животное враз пойдет на дно.
Вятка оглядел поезд, вытянувшийся вдоль берега, и без сомнений в голосе отдал ратникам приказ:

- Снимайте рогожки и раскладывайте их на ушкуях, а лошадей пускай забирают проводники сотника Рымаря, они там будут нужнее, - затем помолчал и добавил. – Ежели кони нам понадобятся, то мы опять сходим на охоту.
Поезд для сбегов почти в сотню коней, соединенных между собой чембурами, втянулся в лес под водительством старого ратника и отрока, растворился между деревьями. Вятка запрыгнул в ушкуй, качавшийся у берега, пришла пора торгаться в путь по реке, разлившейся подобно озеру. Солнце успело закатиться за черные вершины деревьев, оставив после себя лишь светлые полоски между грозовых туч. Весла, обмотанные тряпками, разом вошли в воду и просевшие бортами ушкуи отошли от берега, на середине реки их подхватило течение и понесло вниз, к стенам крепости, до которой было немало верст. Теперь первой плыла лодка воеводы, потому что на обратном пути опасность могла подстерегать только спереди. Все было хорошо до момента, пока поезд не дошел до поворота, перегороженного бобровой плотиной. Свободной от бревен оставалась лишь стремнина и другая сторона реки с торчавшими из воды деревьями и кустами, вдоль которой они пробирались, когда шли в Серёнск. Посередине течение было таким быстрым, столько было водоворотов, что Вятка решил опять прижаться к противоположному краю. Но усилия гребцов вывести ушкуи на спокойную воду оказались напрасными, во первых, они не успели начать разворот заранее, когда течение было не таким сильным, а во вторых, лодки, груженные рогожами с продуктами, оказались неповоротливыми, похожими на тяжелые бревна. Так они и вошли в створ, оставленный бобрами для схода воды и прохода рыбы на нерестилища, кто боком, а кто кормой. У плотины ушкуй Вятки поймал бортом высокую волну, его втащило в воронку и начало закручивать наподобие осеннего листа, погружая все глубже. Гребцы поняли, что попали в западню, из которой вряд ли выберутся самостоятельно, к ним приближалась вдобавок лодка Темрюка, грозя наскочить носом на борт, низко сидевший в воде. Вятка вырвал из рук у одного из ратников весло, уперся в нос надвигавшейся лодки, но оттолкнуть такую махину ему было не под силу. И он захрипел, с трудом поворачивая к воям напряженную шею:
- Упирайтесь веслами и сулицами в лодку, толкайте ее от нашего ушкуя.
С десяток весел воткнулись с обеих сторон в доски бортов, увеличивая расстояние между ними, но эта мера оказалась бессильной против стихии. Водоворот продолжал наращивать мощь стараясь затянуть в темную глубь и второй ушкуй, вода билась тугими струями в корпуса, перехлестывая через них и клоня лодки вниз. В какой-то момент Вятка почувствовал, что дно уходит из-под ног, он инстиктивно присел на корточки и уцепился пальцами в борт, стараясь удержаться в судне. Рядом с лицом стремительно понеслись ледяные струи воды, закрученные в жгуты, от которых пахнуло реальной опасностью. Они показались такими жесткими, будто отлитыми из металла, что избежать их объятий не представлялось возможным. Вятка приготовился дотянуться до рогожек с зерном и другими продуктами, чтобы выбросить их в воду и облегчить тем самым лодку, мельком заметил, как ратники нацелились освободиться от доспехов и от поясов с мечами и ножами. Так-же надумали поступить гребцы Темрюка, побросавшие весла на дно и начавшие срывать с себя оружие. Расстояние до берегов было не близкое, они успели укрыться за тьмой, продолжавшей стремительное наступление, превращавшей реку в глубокое озеро. Если бы случилась беда, вряд ли кто из ратников сумел бы доплыть до кустов краснотала и ухватиться за них, тем более, что воронки чернели одна за другой, они возникали внезапно и так-же внезапно исчезали, успевая заглотнуть все, что в них попадало. А ледяные струи продолжали гон, они словно стремились достичь дна по узкой спирали, не оставляя шансов на спасение. Вятка смахнул рукавом обильные брызги и обратил лицо в ту сторону, где находилось капище славянских богов, то самое, куда ушли козельские сбеги обустраивать новое место жительства. Губы его беззвучно зашевелились, призывая на помощь богов, которые крепко сидели в сознании вятичей, не давая с наскока окунаться в православную новую веру. В следующее мгновение ушкуй напрягся и стрелой вылетел из воронки, сумевшей наполовину затащить его вглубь, за ним устремилась вторая лодка, будто поддатая под корму речными духами. Сильное течение подхватило их, отнесло ближе к берегу и закачало на спокойной волне, дозволяя перевести дух. Вятка отер со лба пот рукавом фофудьи и оглянулся назад, но в темноте можно было разглядеть лишь одно, как остальные ушкуи ныряют утками в водовороты за плотиной и как объявляются опять на поверхности реки, пытаясь развернуться носом по стремнине. Когда стало ясно, что все благополучно прошли опасный участок, воевода покосился на Темрюка, державшегося за ним, но ничего не сказал. Ведь дружинник ходил этим путем летом, при том налегке, а по распутице охотники сидели по истобам, значит, он не мог ведать, что река по весне таит в себе много опасностей. Да и бог Перун, которому ратники отбили перед походом поклоны, не дал никого в обиду, так-же, как пришли сразу на помощь другие боги, призванные Вяткой. И это было главным.
Когда ушкуи подошли к крепости, на небе светила луна, она плавала между тяжеловесных туч круглой льдиной на реке посреди кучи мусора, высвечивая голубыми лучами зубцы на стенах и башнях городка. Вятка принял решение вывести поезд из стремнины, ходко несущей груженые лодки, и подплыть ближе к берегу, чтобы не проморгать пристань рядом с проездной башней. К подобному действию его подтолкнул опыт, полученный перед бобровой плотиной и сразу за нею, когда только чудо вырвало ушкуи из цепких воронок. Кто-то из гребцов издал громкое восклицание, не в силах удержать радости возвращения, в середине поезда сверкнул огонек, должный упредить защитников крепости о конце похода. Вятка не успел оборвать радость дружинников, как на берегу заметались скорые тени всадников, над ними вспыхнуло пламя факелов, осветившее горбатые фигуры и побежавшее отблесками по прибрежной воде. И тут-же десятки стрел зашумели оперением над головами охотников, а некоторые из них воткнулись в борта ушкуев.
- Прикрыть гребцов щитами, - приказал воевода поезда дружинникам, не сидевшим на веслах, он с тревогой оглянулся на лодки, шедшие следом. – Не отвечать ворогу на обстрел, пока не подойдем под самые стены.
Гребцы навалились на весла, стремясь побыстрее пройти опасное расстояние и встать под защиту родных башен с лучниками на навершии стен. Уже видно было, как на пряслах и в заборолах возникло шевеление, там тоже запалили факелы и начали нацеливать арбалеты с толстыми болтами на отряды нехристей, метавшихся по берегу. Наверное, стражники поняли, что это возвращается с ловитвы Вятка со своими ратниками, но расстояние до поганых было еще велико. А ордынские стрелы втыкались в воду все ближе и все реже случался у них перелет, скоро деревянные щиты в руках воев, покрытые толстыми кожами, потяжелели от веса тростниковых и камышовых палок с острыми наконечниками, принуждая обламывать их руками. Кто-то из раненных вскрикнул, кто-то громко охнул, некоторые из гребцов схватились за луки, но Вятка продолжал упорно молчать, не давая команды на ответную стрельбу. Он понимал, что поезд можно взять голыми руками, стоит только ордынцам пристреляться, а потом завернуть в воду с полсотни всадников с саблями и арканами, чтобы одни отвлекали внимание обороняющихся, а другие накинули волосяные петли на носы и потянули лодки к берегу.
- Весел не бросать, - громко крикнул он, поняв, что скрываться стало бесполезно. – Пригнитесь за бортами и гребите к проездной башне что есть мочи.
Гребцы наклонили головы и дружно навалились на весла, за кормой вспенилась вода, казалось, деревья и льдины, плывущие по течению, остановили свой бег и начали отходить назад. Прибавили ход ушкуи, шедшие следом, по бокам у них возникали в лунном свете белые всплески, которые множились светляками в лесу. Если бы можно было отойти от берега и снова отдаться стремнине, Вятка поступил бы так не задумываясь, но он помнил, как мощно потащило их к плотине и с каким трудом вырвал он ушкуй из водоворота. Если бы потом потребовалось вернуться обратно, этого бы сделать уже не удалось - груженные припасом лодки просели в воду почти до краев бортов, превратившись в островки сплавного леса. Оставалось одно, упорно пробиваться к стенам крепости, выраставшим черными изгибами на фоне посветлевшего неба. Но ордынцы тоже догадались, что к Козельску стремятся проплыть на ушкуях либо подмога из других городов, либо защитники решили пополнить припасы из кладовых, спрятанных в потайных местах, которые они не могут отыскать. К всадникам на берегу прибавились новые орды, оттуда понеслись гортанные крики некоторые из нехристей подвели коней к воде, намереваясь пуститься вплавь. Тучи стрел сыпались со всех сторон, особенно опасными были пущенные навесом и падающие в середину лодки, от которых не было спасения.
- Всем укрыться за щитами, - надрывал голос Вятка сквозь беспрерывное визжание стрел и дротиков, в его щит и кольчугу их ударилось не один десяток. Он подбодрил гребцов. – Наддай, вятичи, индо поганые почуют нашу слабость.
- Мы почти на пороге дома! – поддержал его кто-то из дружинников. – Вота, уже можно разглядеть, что и моя выперлась на стену, давно ее не видали.
Среди ратников пробежал легкий смешок, шутка придала силы, рукоятки весел выгнулись, они затрещали, едва не разлетаясь пополам, а воевода поезда не давал никому расслабиться. Он кинулся на корму и вгляделся в силуэты позади, скользящие по поверхности воды, их было не больше пяти, а конец каравана поглощал темно-синий туман. Если бы ордынцы надумали сунуться в воду, сдержать напор было бы некому, весь берег был заполнен ими, и конца полкам не было видно. И вдруг Вятка понял, что мунгальская сила сосредоточила основной удар на передних лодках, стремясь перебить на них ратников и захватить добычу, пока она не проскользнула под защиту стен города. А задние ушкуи еще не были ими атакованы, даже на четвертом и пятом судне гребцы не прикрывались щитами. Он вскочил и закричал во весь голос:
- Темрю-ук, Охри-им, Проку-уда-а! Цельтесь из луков по поганым, отвлекайте их на себя!
Вятка, поджав ноги, камнем упал на дно, заваленное рогожами с зерном, над ним почти мгновенно просвистела стая стрел, за ней вдогонку пустилась вторая. Он приподнял голову и прислушался, по речной глади разнесся зычный бас Темрюка, повторенный эхом многократно:
- Вятка-а, задумка красная-а! – и через паузу прилетел конец ответа. – Пущай Латына ворота ладит, иначе мы упремся в детинец!..
Воевода поезда довольно хмыкнул и хотел уже перебраться на свое место на носу лодки, когда вдруг услышал, что визгливые крики ордынцев заметно ослабли, а непрерывный свист стрел почти прекратился. Он насторожился, прислушиваясь к шуму воды за просмоленными досками, готовясь к самому худшему, положив руку на яблоко меча, осторожно выглянул из-за высокого борта. Черный вал нехристей замедлил бег по берегу, множество факелов начали сшибаться в стаю, будто кто-то невидимый приказал развести из них жаркий костер. Вятка поджал губы, не зная, радоваться ему или огорчаться, и вдруг увидел, что от крепостных стен отделилась черная тень, она летуче запласталась по лугу, быстро сближаясь с ордынцами. Он понял, что защитники крепости решили открыть ворота, выходящие на напольную сторону, выпуская большой отряд дружинников с мечами и копьями, оседлавших мунгальских коней. В груди у него полыхнуло чувство радости, он бросился на середину ушкуя и зарычал:
- Козляне, вздымай луки, поможем нашим братьям меткими выстрелами!
Ратники словно ждали этого призыва, они отбросили весла и щиты и вскинули тугие луки, с тетив сорвались первые стрелы, понеслись к плотной стене из ордынцев, готовившихся отразить удар защитников крепости. Шаткую тишину просверлили сулицы, пущенные с лодок, идущих следом, они впивались в спины мунгал, внося в их ряды смятение. Скоро визги отдельных нехристей перешли в заполошный крик, часть ордынцев завернула снова к берегу, а другая помчалась навстречу атакующим их козлянам. И это действие стало ошибкой ордынских военачальников, потому что вятичам в ближнем бою равных не было, они не только умели рубиться мечами, но успевали достать противника острыми ножами, которые всегда были при них. Бой вспыхнул недалеко от берега, он сверкнул яркой полосой, как сшибаются две грозовые тучи, заставив множество факелов взметнуться сплошным пламенем над головами воинов. И стал затухать, будто сбитый крупными каплями дождя, застучавшими по земле. Это поскакали от защитников в глубину поля отборные полки поганых, получившие мощный ответ. За ними устремились ордынцы, надумавшие расстрелять охотников, в спину им ударила туча стрел с ушкуев Вятки, и редко какая из них не нашла цели.

Глава девятая.

Кадыр остановил коня в стороне от дороги и поигрывая плеткой наблюдал, как сотни из его тысячи пропадают одна за другой в зарослях кустарника, поднявшегося перед лесом. Впереди со своей сотней ехал Джамал, друг и соплеменник, с которым они выросли в одном ауле, замыкала отряд сотня Рамазана, абрека из одного из кавказских племен, заросшего черным волосом не хуже араба из далеких и знойных пустынь, за которыми возносились в небо пирамиды египетских фараонов. О них среди кипчаков ходило много легенд, как о садах Семирамиды, которых никто никогда не видел. Много на земле было чудес, открытых купцами, странниками и завоевателями, подобными Искендеру Двурогому или Аттиле, разграбившему Рим, к ним с уважением относился сам священный Потрясатель Вселенной, имя которого нельзя было произносить вслух, ушедший, как два предыдущих полководца, в иной мир. Но еще больше чудес было скрыто от человеческих глаз глубокими морями, высокими горами и непроходимыми лесами. В стране урусутов большую площадь земли покрывали эти леса, встававшие сейчас перед Кадыром сплошной черной стеной, конца которой не было видно, в них крылось немало такого, чего не было у него на родине. Дорогу прямо под копытами лошадей могли перебежать непуганные стада диких свиней или оленей, или лось с ветвистыми рогами ломился сквозь заросли кустов, на которых висели вкусные орехи или красные гроздья ягод, очень сочных на морозе. Часто в поисках поживы забредали на временные уртоны войска огромные медведи, вокруг юрт ходили кругами волки и лисы, в реках плавали бобры и куницы с выдрами, в них так-же было много рыбы. Но это мясное лакомство и пушное изобилие не давалось в руки - ныряло в воды или убегало в леса, а лес для ордынца таил в себе кроме чудес множество опасностей. Вот почему в отрядах, уходивших на охоту или в разведку, было не меньше полусотни воинов, по этой же причине Кадыр отправился искать таинственные амбары крепости Козелеск, заполненные зерном и мясными припасами, с тысячью сипаев, добровольно примкнувших к татаро-монгольской орде. Купцы, которые закупали у булгар и арабов имбирь, перец, гвоздику, изюм, сушеные фрукты, у китайцев шелк, парчу, порох, китайский огонь, и ехали менять товар в урусутские земли на мед, воск, меха, шерсть, щетину, смолу, деготь, кожи, сало, кудель, а у галлов и германцев на добротное сукно, оружие и железо, на рейнское вино с изделиями из драгоценных металлов с камнями, на предметы из меди, оловянные и стеклянные тарелки и кружки, и даже на свинец и краски, эти купцы рассказывали про урусутов много интересного. Они называли северо-западные народы самыми просвещенными, учившими детей разным наукам в кельях при монастырях и в княжьих хоромах, и самыми чистыми из всех, посещающих купальни не реже одного дня в неделю. Они восторгались крепостью тел мужчин и красотой урусутских женщин с белой кожей и с соломенными волосами. Сведения подтвердились, как только орда навалилась огромным телом дракона о трех головах на страны, оказавшиеся беззащитными, как большинство азиатских ханств и китайских провинций, перед напором бесчисленных смуглых черноволосых всадников с раскосыми или миндалевидными черными глазами, скачущих на низкорослых выносливых лошадях.
Кадыр окидывал внимательным взглядом сеидов в зеленых чалмах и с зелеными поясами, суннитов и шиитов в тюрбанах и в замысловатых головных уборах, в теплых халатах и разноцветых сапогах. Каждый предмет одежды мог рассказать многое о вере владельца с принадлежностью к определенной национальности. Но тысячника эти вопросы давно перестали интересовать, он мечтал об одном – вернуться домой на белом верблюде, тянущем за собой повозку, доверху набитую урусутским добром, чтобы провозгласить себя перед соплеменниками ханом и стать хозяином в собственном богатом улусе. Судьба была благосклонной к нему до того момента, пока орда не подкатила к стенам Козелеска, здесь Кадыр едва не потерял все, нажитое за время похода. Урусуты сумели вернуть повозку с награбленным добром, напав на обоз позади войска, а джихангир едва не лишил жизни за дурную весть, принесенную им в его шатер. Но теперь звезды вновь стали благоволить к нему, их расположение обещало не только повышение в звании, но и получение хорошего куша, должного оправдать все потери разом. Так истолковал монгольский шаман расположение бобов, которые он кинул перед тысячником на потертый ковер, об этом же спел ему улигерчи, когда левое крыло орды стало уртоном под стенами крепости. Первая часть предсказаний сбылась, за исполнением второй части бывший сотник, а теперь тысячник, повел воинов сам.
Узкая дорога среди голых и мокрых деревьев не давала Кадыру возможности развернуть сотни так, чтобы обеспечить их безопасность со всех сторон, отряд растянулся на несколько полетов стрелы, уязвимый отовсюду. Оставалось надеяться лишь на собачий нюх разведчиков, рыскавших в лесных дебрях и по берегу реки, не спешащей входить в берега. Заканчивалась пятая неделя осады Козелеска, не принесшая заметных результатов, крепость по прежнему можно было атаковать только с южной стороны, выходящей воротами в половецкие степи, а с трех других она была защищена полыми водами, подмявшими под себя не только русла нескольких рек вокруг нее, но и затопивших луга и часть леса. По этой причине Кадыр со своей тысячей не сумел показать Ослепительному, а с ним и Сиятельному, в подчинении которого находился, той удали, которую обещал продемонстрировать, если первый не отберет у него жизнь, а второй одарит званием тысячника. Он кидался на стены как барс, сам побывал на них, но закрепиться не сумел, воинов сбрасывали вниз не только урусутские ратники, но и женщины с детьми, вооруженные чаще рогатинами. И когда джихангир отдал приказ прекратить штурм и дождаться спада половодья, Гуюк-хан напомнил ему об обещании найти кладовые крепости, построенные Мстиславом Святославичем, врагом орды. Тысяча сипаев в разноцветных чалмах и одеждах немедленно отправилась на поиски, ими двигали те чувства, которые владели их военачальником, тарпаном, взлетевшим на глазах на вершину туга, которую всегда занимал шонхор - серый кречет с черным вороном в когтях. То, что обещали кипчакам татаро-монголы, становилось явью, и такие примеры могли двигать несметные орды в любых направлениях, сметая с пути любого противника.
Кадыр с трудом протиснулся сбоку отряда поближе к его голове, прикрыв глаза, закачался в седле, ожидая донесения от разведчиков, ушедших далеко вперед. Мысли его вертелись вокруг одного и того же события, должного произойти после взятия Козелеска – возвращения домой на белом верблюде, тянущем за собой огромную повозку с добром, за которой будет идти табун лошадей и стадо коров с козами и овцами. Не зря он возил в чувале железную тамгу, ее можно было нагреть на огне и поставить клеймо на боках домашних животных, захваченных в селениях урусутов, чтобы у них был новый хозяин. Тысячник не раз прикидывал, кого из девушек в ауле возьмет в жены, и кого он назначит старшей женой, а кто будет охтан-хатун – младшей. Она будет разводить огонь в дзаголме – круглой земляной печи, и выпекать в тандыре пресные лепешки, ловко приклеивая их к стенам, обмазанным глиной. А кто-то будет готовить ему вкусный плов, сочащийся от жира хусы - барана, приправленный зеленью, потому что джугара – кукурузная каша – за время войны порядком надоела, как шурпа-похлебка, как и хурут – сушеная творожная масса, взятая в поход в качестве сухого пайка. Бывший тысячник, ставший важным ханом, будет только руководить улусом, по вечерам играть в шатар – разновидность индийских шахмат, в которых главными фигурами были тигры и собаки, а пешками служили зайцы и петухи Это была жизнь, о которой мечтал каждый харакун в несметном войске Бату-хана, но не всем суждено было стать тысячниками.
Прошло довольно много времени, полки продолжали углубляться в непроходимые дебри по едва заметной дороге, ведущей неизвестно куда. Кадыр сунул руку в чувал и вытащил аяк– чашу для питья, вырезанную из березового наплыва, затем передвинул на живот турсук и наполнил ее орзой. Он жадно припал к краям, словно не пил несколько дней, на самом деле он решил заглушить чувство страха, которое поселилось в груди, как только отряд обступили стволы деревьев с цепким кустарником, старавшимся порвать одежду или расцарапать открытые участки кожи до крови. Затем наполнил аяк еще раз и поднес к губам, ощущая нутром пенную жидкость, начавшую играть в желудке, и в этот момент в плечо тысячника, открытое сдвинувшимся круглым щитом, впился наконечник стрелы. Кадыр взвыл от неожиданности, он скосил глаза на грубо обструганный прут, увидел, как быстро набухает кровью рукав халата в том месте, куда воткнулся наконечник. Выронив аяк, он рванул свободной рукой стрелу из тела и закричал от боли, забыв о том, что она могла быть не последней. В тот же миг еще две стрелы не пролетели мимо него, одна запуталась в густой гриве лошади, не причинив ей большого вреда, а вторая скользнула по доспехам кипчака. Кони ордынцев вставали на дыбы, пытаясь сбросить визжащих всадников, они сшибались друг с другом, не зная, в какую сторону направить бег. Дорогу обступал сумрачный лес, ощетинившийся тысячами острых веток, а спереди и сзади образовался затор, пробиться сквозь который не представлялось возможным.
- Байза!!! – крикнул Кадыр, и повторил, выбросив здоровую руку вверх. – Байза!!
Но его никто не слушал, каждый стремился спасти жизнь всеми доступными способами. Кадыр привстал в стременах, пытаясь определить, откуда стреляет противник, но сделать этого было уже нельзя, стрелы посыпались со всех сторон, и чем сильнее воинов охватывала паника, тем гуще становился их рой. Тысячник обломал с жутким ревом стрелу и швырнул ее под ноги коню, отбросив мысль о щите как бесполезную, он рванул уздечку на себя и полез напролом, стараясь втиснутся в гущу сипаев.
- Байза!!! – снова закричал он по монгольски, оттесняя соплеменников на обочину дороги. – Приникайте к лошадиным крупам, не давайте урусутам стрелять прицельно!
Кто-то прислушался к его голосу, упав на холку коня, кто-то змеей скользнул под пузо четвероногого друга, ухватившись руками за попоны под седлами, с десяток кипчаков спешились и начали стрелять из луков в нападавших, укрывшихся в глубине леса. Эти меры немного ослабили натиск, видимо, урусутов было не так много, но скоро из-за кустов полетели короткие сулицы, разившие не только воинов орды, но и лошадей. Снова паника, начавшая было спадать, бросила людей и животных друг на друга, смешав их в единый клубок, внутри которого хозяйничала смерть. Никто не хотел оставлять дорогу, боясь углубляться в кошмар из зарослей кустарника и переплетений древесных стволов, за каждым из которых чудился громадный урусут с острым ножом. Чтобы усмирить смятение, Кадыр начал с силой хлестать трехвостой плетью с тугими узлами на концах по лицам и спинам подчиненных, не переставая осыпать их грязными ругательствами. Он не жалел сипаев, умирающих на его глазах, он боялся за свою жизнь и за то будущее, о котором так долго мечтал. Если отряд вернется назад, не выполнив обещания, если воины погибнут в проклятом лесу, а дьяман кёрмёсы, слуги Эрлика, снова обойдут его строной, этого ему не простит уже никто, даже соплеменники. И тысячник коршуном набрасывался на воинов, забыв о безопасности, он отскакивал назад и снова замахивался плетью, свитой из сыромятных ремней, понимая, что без подчиненных он ничего не значит. Необузданная ярость, которую часто применяли татары и монголы к воинам других национальностей, принесла плоды, из клубка стали вырываться всадники со зверским выражением на залитых кровью лицах, они вынимали из ножен кривые сабли и бросались вглубь леса. Скоро оттуда донеслись звуки боя, начавшегося в разных местах, они усиливались, стягиваясь к одному месту, видимо, урусуты не бросали своих в беде, бросаясь им на выручку.
- Уррагх!!! – закричал Кадыр на монгольский лад, заменив плеть на клинок и показав им в сторону леса. – Уррагх, кыпчак! Яшасын!!!
Всадники стали один за другим исчезать среди ветвей, было видно, как борются они со страхом, искажавшем черты их лиц, как натягивают тетивы луков раньше времени, не увидев противника, но начало отпору было положено. Кадыр заметил, как спешат на выручку сотни, ушедшие вперед, и как подтягиваются отставшие полки, они сходу устремлялись на звуки боя, издавая боевые кличи. К нему по дороге приближался джагун Джамал, за ним торопились его воины, на скаку обнажая оружие. Тысячник хотел уже смахнуть со лба обильный пот, как вдруг почувствовал, что его голова отделилась от тела и полетела вперед, он машинально натянул уздечку, стараясь удержаться в седле, и в следующее мгновение понял, что это воткнулась в сетку, защищавшую шею, очередная урусутская стрела. Если бы ее не оказалось, выкованной из мелких колец, ему бы пришлось догонять голову. Снова всадники справа и слева начали падать под копыта коней, пораженные сулицами в спины, незащищенные доспехами, послышались вопли раненных и последние проклятия убитых. Кадыр замотал головой, собрав все силы закричал Джамалу, указывая клинком теперь в противоположную сторону:
- Туда, Джамал, урусуты атаковали нас с обоих сторон, - он бросил взгляд на плечо, из которого продолжал торчать обломок стрелы. – Наверное, они прячутся в кронах деревьев.
- Я понял, тысячник, - сунул тот клинок в ножны и, придержав коня, отдал сотне команду. – Луки и стрелы готовь, неустрашимые, вперед!
Зазвенела дамасская сталь, упрятанная в ножны, в руках сипаев вместо сабель оказались налучья, запели звонкие тетивы, натянутые до предела, они разом хлопнули по лоскутам кожи, привязанным к рукам, посылая в гущу веток множество злых стрел. Всадники ринулись в заросли, угиная головы от сучьев и стараясь держать луки натянутыми, первые ряды вырвались на небольшую поляну и наткнулись на брошенные в упор сулицы и выставленные рогатины. Сипаи откидывались от точных ударов на спинки седел, по инерции продолжая движение вместе с конями, или перелетали через их головы и падали под копыта. На них набрасывались рослые люди в меховых треухах и полушубках и добивали мечами, секирами и ножами, бородатые лица были сосредоточенными, они не выказывали ни тени замешательства. Но вторые ряды кипчаков оказались расторопнее, нежели бесшабашные их соратники, воины отпускали тетивы на луках почти не целясь, а если урусут не падал, они добивали его пикой или саблей. И все равно потери сотни были ощутимыми, словно на защиту урусутов встали лесные духи, то один, то другой сипай вскидывал вдруг руки и плашмя падал с седла на землю, укрытую толстым слоем сопревшей листвы и сучьев, хотя рядом не было ни одного вражеского стрелка. Не получалось продвинуться вперед, хотя казалось, что никто не мешает этого сделать. Скоро глаза воинов привыкли к туманному сумраку, царившему повсюду, кипчаки вдруг увидели, что их отстреливают как зайцев в загоне урусуты, прятавшиеся среди ветвей на вершинах деревьев. Стрелы находили просвет между древесным хитросплетением и били точно в цель, они впивались минуя доспехи в спины и плечи, попадали в глаза, в рот, в уши, застревали в шеях, это говорило о том, что урусутские воины были прекрасными охотниками. Джамал, получив очередной удар наконечником стрелы в кожаный доспех на груди, пригнулся к холке и крикнул:
- Сбивайте урусутов с деревьев, - он поднял щит, прикрываясь одновременно спереди и сверху. – Делай как я!
Ордынцы загородились щитами, как показал джагун, но прием мало чем помог, железные жала проникали даже в те места на телах, куда во встречном бою невозможно было попасть. Джамал направил коня за толстый ствол и стал наблюдать за происходящим, поначалу показалось, что урусуты оседлали все вершины вокруг – стрелы летели со всех сторон, но вскоре он разгадал уловку, стрелки расположились полукругом, пристреляв пространство перед собой. Поляна стала зоной смертельного риска, входить в которую означало расстаться с жизнью, там уже лежало не меньше полусотни сипаев, с которыми он прошел путь от города Резана до крепости Козелеск. А пешие урусуты, которые встретили всадников рогатинами и сулицами, оказались приманкой, состоящей из добровольцев, как это часто делалось и в ордынском войске. Заманив кипчаков в мертвую зону, они или погибли, или постарались укрыться в лесной чащобе под прикрытием товарищей, спрятавшихся в ветвях высоко над землей. Выковырнуть оттуда последних можно было только долгой охотой, на что требовалось немало времени и на что были способны лишь лесные жители. Джамал скрипнул зубами, хотел отдать приказ оставшимся в живых сипаям отходить к дороге, когда из зарослей выскочил на коне тысячник в окружении приближенных. Он двинулся к джагуну, но тот упреждающе вскинул руку:
- Кадыр, здесь опасно!
- Ты не смог справиться с десятком урусутов? – не замедляя хода, насмешливо крикнул бывший друг, сумевший взлететь так высоко. Увидев, что сипаи пятятся назад, а на земле распласталось до полусотни трупов, он подобрал сухие губы. – Рамазан перебил урусутских харакунов на той стороне дороги и готов продолжить путь, а ты умудрился потерять здесь лучших воинов?
- Урусуты нас обманули, - воскликнул джагун в сердцах. – Они встретили нас пешими, а когда мы уничтожили отряд, оказалось, что на деревьях засели еще стрелки. Кадыр, здесь все пространство простреливается лучниками.
Тысячник встал рядом с ним и впился черными зрачками в его глаза, вокруг остановилась свита.
- У Рамазана было так-же, но его воины проскочили засаду и нанесли по стрелкам удар сзади. Урусуты падали с деревьев переспелыми плодами, они усеяли подножия деревьев кормом для диких свиней, - жестко сказал он. И с шумом втянул воздух дырками от ноздрей. – Джамал, ты поступишь как он. Уррагх, кыпчак!
Джамал ощерился большим ртом, показав длинные клыки, затем выхватил саблю и всадил шпоры в брюхо коня, тот совершил мощный прыжок и очутился впереди всадников, оставшихся от его сотни.
- Уррагх! – завертелся джагун на одном месте, он повторил приказ тысячника. – Уррагх, кыпчак!
Кадыр со вниманием следил за его действиями, он не понял, что отразилось на лице бывшего друга – ненависть к нему, или это взрыв ярости на врага едва не разорвал тому рот. Если первое, то это зависть, которая в крови у всех азиатов, великое чувство, без которого он сам не стал бы большим начальником. А если второе, то Джамала пришла пора приближать к себе – ярость на врага объединяет людей, она делает человека настоящим другом, на которого можно положиться как на себя. Тем временем остатки сотни сорвались с места и понеслись к центру поляны, сипаи доскакали до трупов соратников, усеявших землю, они уже приготовились прорваться через смертельную зону, чтобы ударить по врагу с тыла, когда их накрыл рой стрел и дротиков с наконечниками гарпунного типа. Острые жала впивались в спины и в открытые участки тел, и не было возможности от них спастись, сразу несколько их, похожих на ножи с зазубринами, пробили Джамалу кожу и проникли глубже, заставив запрокинуть голову. Он привстал в стременах и, минуя спасительное седло, опрокинулся всей массой на землю. Вокруг падали друзья и товарищи, но он этого уже не видел, одна мысль пронеслась в голове – повезло Кадыру, его сделали тысячником монголы. Если бы они знали, что до прихода в орду Кадыр был скотокрадом, все могло бы повернуться иначе, ведь за преступление такого рода в Монголии предавали смерти. Но видно им было все равно, кто примкнул к орде для похода в северные страны, главным здесь был успех в военных действиях и богатая добыча. Теперь тысячник приедет на родину с несколькими арбами добра и табуном выносливых урусутских скакунов, и станет в улусе ханом. А у него в обозе плетутся лишь две коровы и несколько коз, которых нечем кормить из-за нехватки фуража и продовольствия, тогда как оружие для воина стоило целое стадо из пятнадцати-восемнадцати коров. Повезло Кадыру…
Некоторое время тысячник наблюдал, как гибнут от урусутских стрел и дротиков остатки сотни Джамала, как сам джагун ударился о землю головой, не успев выдернуть ногу из стремени. Конь протащил тело через поляну и с диким ржанием скрылся между деревьями, за ним устремились остальные лошади, которых урусуты избавили от седоков. Скоро все было кончено, лишь несколько раненных пытались уползти с открытого места и спрятаться в зарослях кустарника, но вряд ли они нашли бы там убежище - урусуты пленных не брали. Рядом с лицом Кадыра просвистела стрела с белым оперением, заставив его отшатнуться за толстый ствол дерева, он потянулся рукой к саадаку с луком и перекосился от боли, из плеча еще торчал огрызок древка с наконечником, почерневший от запекшейся крови. Надо было подозвать лекаря, чтобы тот расширил рану и подцепил конец стрелы щипцами, а рану прижег сухим порошком, тертым из разнах трав. Вместо этого Кадыр обернулся к приближенным, которых с получением звания тысячника у него обнаружилось не меньше двух десятков, и зашипел сквозь зубы:
- Окружить поляну, чтобы ни один урусутский стрелок не сумел проскользнуть мимо ног наших коней.
К нему подобострастно наклонился юртжи в малахае из меха куницы:
- Я думаю, что с этим заданием лучше всего справится Рамазан,- негромко посоветовал он. – У смелого джагуна уже есть опыт.
Кадыр скосил на него черные глаза, налитые болью и раздражением, молча кивнул головой, юртжи обратился к одному из кешиктенов, назвав имя кавказца, и махнул рукавицей, будто отпустил тетиву, на которой тот сидел. Но пока воины во главе с Рамазаном окружали лес вокруг поляны, в нем никого не осталось, урусуты успели выпустить по свите тысячника и по ним еще несколько десятков стрел и ускользнули в непролазные дебри, откуда на чужаков даже днем таращились каландары – совы с острыми когтями и лохматые мангусы и сабдыки с крепкими клыками. Барабаны отстучали отбой, рожки собрали сотни под туги и отряд двинулся дальше по дороге, стесненной черными стволами, словно она вела в преисподнюю.
Тысячник, покачиваясь в седле, в который раз прикидывал, правильным ли путем он повел отряд на поиски козелесских амбаров, после стычки с лесными карапшиками, когда пришлось разводить костер, унесший в царство Эрлика вместе с искрами полторы сотни душ сипаев, его снова начали мучать дурные предчувствия. И опять он приходил к выводу, что другой дороги не должно быть, сотни шли против течения реки, не удаляясь далеко от берега - так расшифровал он последние признания урусута с погоста Дешовки, пытавшегося направить ход мыслей мучителя другим путем. Он просчитался, этот громадный мужик в овчинном полушубке и в лаптях, сплетенных из липового лыка, будто в лесах, в которых жил, водилось мало зверей с отличными шкурами. Даже если допустить, что кладовые находятся в другом месте, Кадыр не вернется в уртон с пустыми руками и не предстанет перед Гуюк-ханом и перед джихангиром обманщиком, место которому на острие кола, потому что урусуты селились вдоль рек. А это означало, что по ходу движения встретится немало селений, в которых ордынцев еще не было, там можно будет насытиться не только самим, но нагрузить припасами урусутские подводы о четырех колесах, прихватив заодно несколько десятков хашаров. Эта добыча должна послужить оправданием не только его обещаниям найти амбары крепости, но и признанием нужности похода, ведь за это время будет разведано большое пространство и убито немалое количество урусутов во славу монгольского оружия. Так думал Кадыр, стремясь заранее оградить себя от наказания, избежать которого в случае неудачи было невозможно. Остановившись на спасительной мысли, он пожевал губами и огляделся вокруг. Картина с момента въезда отряда в лес не изменилась, с обеих сторон дороги так-же стояли сплошной стеной голые деревья, а черные ветви норовили выбить глаз или хлестнуть по лицу, так-же доносились из дебрей жуткие рыки и завывания с шорохами едва не под ногами, от которых шкура на лошадях, как кожа на воинах, покрывались будто от мороза крупными пупырьями. Страх, зародившийся в начале пути, гулял волнами по груди и по животу, казалось, за отрядом из-за каждого куста следит множество урусутов с луками, мечами и острыми ножами за поясами, которыми они перебивали раненным горла, а хищные звери только и ждут, чтобы прыгнуть на плечи из гущи ветвей и начать рвать на части всадников. Кадыра потянуло передернуть плечами, но он вспомнил, что в обработанной лекарем ноющей ране может проснуться острая боль, и покривился, стараясь сдержать мучительный стон. Впереди мерно покачивались широкие спины кешиктенов его гвардии, над головами у них сникли пятихвостые стяги, но туг с подвешенным под наконечник рыжим хвостом не менял положения, он всегда служил путеводным символом. Кадыр сложил ладони и хотел поднести их к лицу, чтобы омыться воздухом, как вдруг заметил сипая из куманов в одежде, расшитой красными лентами, спешащего навстречу движению. Он тряхнул головой, прогоняя остатки полудремы, и откинулся на спинку седла.
- Рамазан передал тебе, тысячник Кадыр, что из глубины леса потянуло сильным запахом вони, - сипай приложил руку к груди, останавливаясь сбоку. – Джагун решил, что такой запах источают только мертвые люди.
- Почему он не послал к тому месту разведчиков? – прищурился на него Кадыр.
- Там собралось много диких зверей, я видел сам, как несколько крупных рысей прыгали с дерева на дерево, а еще в зарослях сверкали глаза волков. Их там не одна стая.
- Волки сейчас голодные, если их потревожить, они могут пойти по нашему следу, - согласился Кадыр.
- Или напасть на заводных коней, - добавил юртджи, подъехавший сзади. – Зверей лучше не трогать.
Кадыр неприязненно поджал губы и, не взглянув на добровольного помощника, приказал посыльному:
- Рамазан должен разведать это место, нам еще надо возвращаться назад.
- Так и будет, тысячник, - поклонился тот.
Кадыр хлестнул коня плетью и поскакал вслед за сипаем, не удостоив вниманием юртджи, он с трудом влезал сознанием в тысячника, ощущая себя на деле уже темником.
Возле развилки дороги с едва заметной тропой собрались несколько джагунов, заросших черным волосом по глаза, лица выражали нерешительность и страх перед стеной бурелома, сквозь которую нужно было проехать, чтобы узнать причину зловония, исходившую из-за нее. Кадыр втянул в себя воздух дырками ноздрей и с трудом выдохнул его обратно, вонь начала ощущаться задолго до подъезда к этому месту, но здесь она висела над дорогой густым облаком. Рамазан тронул коня в его сторону и указал плетью по направлению к завалу из стволов и сучьев:
- Тысячник, за этой преградой не одна стая волков, лисиц и диких вепрей, а по веткам скачут крупные рыси, готовые броситься на нас, если мы потревожим их территорию, - он покривил губы под черными усами. – Там, скорее всего, произошел бой и звери после негоотожрались на трупах, они стали бешенными от вкуса человеческой крови.
Кадыр наклонился вперед и выхватил у джагуна плеть, затем несколько раз ударил его наотмашь по спине и по ногам, сотник, не ожидавший этого, рванул уздечку на себя, отпрянув вместе с конем, на его лице отразилось явное недоумение, ведь он только недавно получил от тысячника благодарность за успешную вылазку. А тот бросил плеть на землю и потянулся к сабле:
- Джагун, ты сейчас же узнаешь, в чем там дело и доложишь мне, - по бороде у Кадыра поползла белая пена. – Если ты повторишь трусость, я прикажу привязать тебя между двух стволов и разорвать пополам.
Рамазан сорвал с плеча лук и стал посылать в завал стрелу за стрелой, выкрикивая одновременно воинам грозные приказы. Раздался треск от спущенных тетив, воздух наполнился гудением от множества стрел, полетевших к цели, и тут-же лес взорвался жутким воем, тявканьем и рычанием. Звери будто набросились друг на друга и стали рвать когтями и клыками живое мясо, и если бы кто из всадников сунулся к ним, от него не осталось бы клочка одежды. А рев продолжал усиливаться, переходя в звериный хрип, казалось, лесные хищники воплотились в огромное чудовище и оно ждет только момента, чтобы вырваться из дебрей и напасть на людей. Лошади под ордынцами вывернули глазные яблоки и присели на задние ноги, задрожав шкурой так, словно хотели из нее выскочить. Рамазан поднял коня на дыбы, всадив в брюхо острые шпоры, бросил его на стену из стволов и ветвей:
- Яшасын, кыпчак! – выкрикнул он уран-клич, общий для всех кипчаков. – За мной, воины аллаха, и пусть духи зла познают крепость булатной стали!
Но монгольский одомашненный тарпан, доскакав до зарослей, вдруг угнул голову и закрутился на месте, едва не сбросив всадника на землю, перемахнуть через кустарник его мог заставить только еще больший ужас. Так-же вели себя другие лошади отряда, не перестававшие выворачивать глаза и прядать ушами. Кадыр молча наблюдал за сценой, недостойной воинов орды, на длинном лице угнездилась маска презрения, наконец тронул мохнатого друга шпорами, заставив его набрать за мгновения приличную скорость, и вздернул уздечку лишь в последний момент. Конь вскинул передние ноги и влетел вместе с всадником в сумрачные дебри, сквозь которые едва пробивался дневной свет. Он приземлился за колючей стеной из кустарника сразу на четыре копыта, громко екнув селезенкой, вокруг сверкали чьи-то глаза, горящие жаждой крови, отовсюду раздавался треск сучьев. По вершинам деревьев метались летучие тени, по земле бегали какие-то юркие существа, принуждавшие коня поджимать ноги и ржать визгливо и утробно. Кадыра охватило смятение, словно он ворвался в преисподнюю и за ним закрылись ворота, он оглянулся и увидел, что рядом нет ни одного сипая - они остались за сплошной стеной кустарника, стараясь заставить лошадей повторить прыжок тысячника. Оттуда доносились проклятия и звонкие стегания плетями по крупам, но лошади словно обезумели, они пятились, заворачивали головы с огромными от ужаса глазами и пытались сбросить седоков. Кадыр скрипнул зубами, стремясь перековать страх внутри себя в ненасытную ярость, от которой никому не было пощады, он выхватил саблю из ножен и принялся рубить все, что попадалось под руку. Ветви и молодые стволы деревьев, не одевшиеся еще листвой, замерев на мгновение на весу, стелились под копыта коня жесткой подстилкой, кто-то пронзительно взвизгивал, кто-то жутко всхрапывал, оставаясь на месте или ломясь сквозь бурелом подыхать в своей норе. А тысячник рвался вперед как одержимый, он поймал то состояние, которое возносило его на стены крепостей, не ведая смятения и повергая врага, возникавшего перед ним, в безволие. Он не рукой, а телом натягивал на себя уздечку, разорвав железным мундштуком губы, заставив ее исходить кровавой пеной. Наконец впереди показался просвет, Кадыр ударил коня по крупу саблей, повернув ее плашмя, и тот вынес его на островок в глубине дебрей с черными остатками костра посередине. От дальнего края прыснули во тьму, из которой он вырвался, серые хищники вперемешку с другими зверями, заставив тысячника придти в себя. Он с шумом втянул воздух, загустевший от вони, завертел головой, стараясь определить место и осмыслить картину, представшую перед глазами. Наконец кровавый туман, висевший на веках, начал рассеиваться, Кадыр вильнул зрачками вслед зверинцу, исчезавшему в зарослях, и пожевал губами. Такое могло быть только тогда, когда добычи хватало на всех обитателей леса, тогда медведи терпели подле себя диких свиней, а рыси не точили когти при виде волков. Тысячник почувствовал как бьет крупной дрожью коня под ним, увидел, что удила окровавлены до ремешков уздечки, закрепленных серебряными заклепками, ощутил, что не в силах развести коленей, сведенных на боках скакуна. Он наклонился вперед и похлопал ладонью по холке, призывая того успокоиться, затем сунул кулаком между ушами, не натягивая ременный повод, и медленно тронулся к краю поляны, облюбованному почему-то хищниками. То, что увидел, заставило его прокусить губы от бешенства и забыть о мимолетной жалости к животному, не раз выручавшему из беды. Из неглубокой ямы, разрытой зверями, торчали обглоданные руки и ноги, повсюду валялись человеческие головы с глазами и без них, отсеченные острыми клыками от туловищ, землю вокруг укрывали лохмотья окровавленной одежды, среди которой выделялись остатки синих чапанов и серые лоскуты от кипчакских халатов. Звери дотащили один из трупов почти до середины поляны, оставив от него скелет с клочьями от полушубка на ребрах и зеленым сапогом на ноге с вставкой из синей кожи по верху. Кадыр понукнул коня, чтобы тот подъехал ближе, нагнулся с сидения, рассматривая останки, ему показался знакомым необычный сапог, такие имел только сотник Оганес, пропавший много дней назад вместе с воинами. Он подцепил сапог скрюченным пальцем, но тот был тяжелым, заполненным остатками ноги, тысячник хотел уже бросить его, как вдруг заметил за клочьями от брюк какой-то предмет. Им оказался небольшой нож с ручкой из слоновой кости, джагун выиграл его когда-то в шатар у сипая-араба из древней страны, находившейся в междуречье Тигра и Евфрата. Кадыр вытер тусклое лезвие о лоскуты брюк, принадлежавшие бывшему другу, и сунул за пояс, на лице появилась странная улыбка, снова превратившая его в бешенного воина орды, когда тот рвется за добычей по улицам павшего города, успевая изнасиловать беременную женщину и распустить ей живот. Он перестал слышать короткие стоны животного под ним, которому поранил губы, он готов был ради достижения цели разломать его череп руками на две части. Сзади послышался топот копыт, но тысячник не обернулся, он знал, это прорвались наконец сквозь завал сипаи во главе с Рамазаном, сейчас он был способен не отстегать его плетью, а срубить голову, если тот снова проявит нерешительность. Понял Кадыр и то, что до заветной цели осталось совсем немного, кладовая была где-то рядом, может быть, за стеной леса, окружившего поляну. Он завернул морду коню и поскакал мимо ордынцев, заполнявших пустынный островок посреди дремучего лесного массива, над которым зависла вонючая туча, поднимавшаяся от полуразложившихся трупов.
- На дорогу! – привстал он в стременах, властно показав клинком направление. Заметив, что кто-то из джагунов намеревается спешиться, чтобы предать останки соплеменников священному огню, снова повторил приказ. – На дорогу!
Узкая лесная колея, на которой с трудом умещались два всадника в ряд, оборвалась внезапно, перед отрядом разведчиков, ехавшим впереди, вдруг предстал сказочный городишко в низинке с крепостной стеной вокруг него, с несколькими башнями, проездными воротами, церквушкой и теремком за ними. Позади погоста вилась по лугу речка, она выбегала из леса, почти касаясь левым берегом основания стены, и скрывалась снова в зарослях. Солнце, редкое на вечно хмуром небе, еще не упало за зубчатую стену из деревьев, окружившую погост со всех сторон, неласковые лучи лишь наклонились, продолжая ощупывать бревенчатые строения с одного бока. От леса поскакал по направлению к воротам одинокий всадник на рослом коне, облаченный в урусутские одежды, в сапогах и в меховой шапке на голове. Это был скорее всего юноша, у которого еще не пробились усы, за спиной у него было приторочено налучье, а возле седла болтался тул со стрелами, в одной руке он держал длинную пику наконечником вперед. Но меча не было, как доспехов со шлемом, видимо, он был поставлен сторожевым при единственной дороге, ведущей к крепости. Пролетев птицей половину склона, отрок вскинул пику и что-то громко закричал, обращаясь к ратникам на проездной башне, скоро там засуетились воины в доспехах, засверкавших в солнечных лучах, на улицах показались первые горожане. Тяжелые воротные створки стали медленно приоткрываться, намереваясь пропустить сигнальщика. Десятка два разведчиков из передового отряда орды с дикими криками помчались вдогонку, подгоняя лошадей тычками между ушей и на скаку натягивая тетивы на луках. Стрелы понеслись вперед, стремясь настигнуть беглеца, но расстояние между ним и преследователями было великовато, к тому же быстро увеличивалось, и когда ордынцы докатились под стены, сигнальщик успел скрыться за толстыми досками ворот, окованных железными пластинами. Зато из веж и заборол в них полетели стаи стрел с белым оперением, некоторые нашли жертвы, пославшие урусутам проклятия. Это был второй город, встретивший непобедимых завоевателей ответной стрельбой, остальные погосты предпочитали принять вначале ханских послов. Скоро на склоне пологой горы показался выехавший из леса Рамазан с сотней сипаев, за ней выкатилась и растеклась по бугру еще одна сотня. Джагун приставил руку к шлему, увидев внизу небольшое поселение урусутов с защитниками в несколько десятков человек, он решил его атаковать, надеясь оправдать себя в глазах тысячника, уличившего его в трусости. Тем более, что многие ратники не успели занять места в башнях и заборолах, они только спешили к стенам кто с чем в руках. Обе сотни ринулись вперед, подбадривая себя уранами и дикими воплями, первые десятки воинов подскочили на расстояние выстрела и выпустили тучу стрел, за ними заняли рубеж вторые десятки, потом третьи. Предстояло перескочить ров, а за ним вал, чтобы закинуть на навершие бревенчатых стен штурмовые лестницы. Рамазан вылетел вперед, в руках вместо лука оказался укрюк с веревкой на конце, сипаи поняли без призывов, что нужно идти на штурм, они сорвали с седел волосяные арканы с крюками, привязанными к ним.
- Яшасын, кыпчак! – разорвал Рамазан рот в крике, ударил коня в бока каблуками сапог со шпорами и погнал его к ближайшей башне, намереваясь успеть проскочить пристрелянную зону и затаиться внизу бревенчатых выступов, чтобы оттуда закинуть зацепку укрюка на навершие. Впереди был ров, но джагуна это препятствие не могло остановить. – На штурм, непобедимые воины!
Ордынцы бросились в атаку, они без помех доскакали до глубокого рва перед стенами с крутым валом над ним, и снова схватились за луки, многие стали искать слабое место для прорыва к крепости. Оно нашлось быстро, участок рва напротив срединной и угловой башен был почти присыпан землей, перескочить его на конях труда не представляло. Казалось, это оплыл оползень с плохо утрамбованного вала, который защитники не успели укрепить снова. Воины во главе с Рамазаном ринулись туда, предвкушая быструю победу, кони перенеслись через ров и стали карабкаться по валу, от него до стен оставалось меньше полета дротика в руках неопытного юнца. Первые ряды, достигнув вершины, уже намеревались разбежаться в разные стороны, чтобы растянуть урусутских ратников по стене, не дав сконцентрировать стрельбу на скоплении сипаев в одном месте, когда земля под ними дрогнула и потекла вниз, обнажая песчаное нутро. Лошади заскребли подковами, стараясь удержаться на склоне, но все было напрасно, они опрокидывались вместе с всадниками назад, создавая преграду для наступавших. Эта уловка урусутов была не последней, когда надо рвом, почти засыпанном землей, скопилось достаточно ордынцев, вся насыпь рухнула вниз, увлекая их на дно. А сверху продолжали падать всадники, не успевшие затормозить или сброшенные напиравшими сзади. Это была хитрость урусутов, не уступавшая хитрости древних народов во времена римского господства, когда они на середине дороги копали глубокую яму, помещали в нее огромный глинянный горшок, покрывая все снова землей. Горшок выдерживал вес пеших легионеров и разлетался на куски под тяжестью вооруженных всадников и тяжелых осадных машин. Горожане же соорудили на дне рва шаткий навес из жердей и досок, присыпав сверху тонким слоем земли, а участок вала напротив возвели из сыпучего песка, который был везде, как и глина. Но и этого было мало, место оказалось пристрелянным с угловой и срединной башен, в сипаев полетели кроме стрел короткие сулицы с калеными наконечниками и болты с камнями, пущенные из арбалетов и камнеметательными машинами. Когда Кадыр выехал вслед за тургаудами из леса, все было кончено, от двух сотен отборных кипчакских воинов во главе с Рамазаном осталось десятка три всадников, сумевших чудом избежать кровавой бойни. Сам джагун оказался в числе первых, полетевших на дно рва, вытаскивать оттуда его тело не нашлось желающих, как не поступило такого приказа от тысячника. Зато второй сотник, прятавшийся от гнева Кадыра среди жалких остатков, был выдернут из седла тургаудами и когда последний воин выехал из леса и остановился на склоне холма, поставлен на колени перед отрядом. Тысячник не стал выяснять причины гибели лучших сипаев, он сделал знак и палач отрубил ему голову, предварительно освободив шею от свалявшегося воротника тулупа.
Перед заходом солнца Кадыр отослал разведчиков к маленькой крепости, приказав им обследовать ее со всех сторон, он почти не сомневался, что дорога вывела отряд на кладовые Козелеска, упрятанные в лесах так хорошо, что их не могли найти десятки отрядов, многие из которых не вернулись в уртон в Дешовках. Не осталось сомнений и в том, кто устроил нападение на отряд на половине пути сюда, хотя разум подсказывал, что после нашествия ордынцев на Русь, она подалась в леса от мала до велика. Но слишком хорошо подготовили засаду урусуты, потеряв своих ратников не больше двух десятков, так же грамотно расправились они с двумя сотнями во главе с Рамазаном, загнав сипаев в пристрелянное место. Итог получился печальным, за две стычки кипчаки потеряли больше трехсот воинов, тогда как у защитников крепости счет почти не изменился. Кадыр разогнал из шатра подчиненных, предлагавших известные варианты действий, и закачался на ковре из стороны в сторону, пришла пора делать выводы самому. Но в голову лезло то же самое, на что было потрачено немало времени, тысячник понял, что подниматься первым на стены крепостей одно, а быть стратегом – другое. Перевоплотиться с наскока в нового Потрясателя Вселенной не получалось, хотя мечта об этом не оставляла его в покое. Значит прав был Непобедимый, когда он принес в шатер дурную весть, что задал один вопрос – почему сотню перебили урусуты, а джагун остался жив, прав оказался и джихангир, что оставил его в живых не за ум, а за отвагу. Кадыр потянулся рукой к турсуку из мягкой кожи и стал развязывать узел, чтобы налить орзы в чашку с высокими боками, она была крепче хорзы и дольше бродила в жилах. С некоторых пор емкость с напитком находилась при нем всегда, хотя старался не расставаться с ней с тех пор, как занялся скотокрадством, но тогда он припадал к пиале с пенной жидкостью от случая к случаю, а теперь не мог представить без нее жизни. Хмель начал туманить голову постепенно, потому что Кадыр отпивал из чашки маленькими глотками, скоро тело под теплым халатом взопрело влагой, мышцы расслабились, а взгляд замутился. Но сознание никогда не путалось, наоборот, оно становилось яснее, до тех пор, пока рука могла оторвать пиалу от ковра, после чего наваливался сон, глубокий, без сновидений. Утром донимало лишь одно неудобство – кислая горечь во рту, в отличие от кипчакских и заморских вин с болями во всем теле, которых было выпито тоже немало. Кадыр знал когда нужно остановиться, чтобы не стать бесчувственным пнем, поэтому когда ощутил расслабленность, кликнул кебтегула – воина ночной стражи, и приказал ему позвать юртжи. А когда тот вошел в шатер, твердым голосом изложил смысл распоряжения, который тот обязан был донести до каждого военачальника в тысяче, оно заключалось в том, что ров перед проездной башней должен быть к утру завален землей и ветками, поверх нужно набросать досок и всякого хлама, чтобы конный мог проехать к стенам крепости без помех. И все обязаны исполнить сами сипаи, оставившие своих хашаров, которых берегли, в уртоне под Козелеском. Юртжи склонил голову и вышел из шатра, а тысячник после его ухода уже не сумел дотянуться до чашки, он превратился в тот самый бесчувственный чулун.
Едва солнце разогнало хмарь над небольшой равниной, как взревели трубы, надрывно захрипели рожки, а грохот барабанов заставил тишину уползти в глубь леса. Впереди сотен, готовых к штурму городка, ждали сигнала к атаке отряды конных лучников, за ними застыли джагуны в полном боевом облачении с щитами, приторченными не сбоку седел, а вздетыми на локтях с левой стороны до шлемов, украшенных перьями и разноцветными лентами. Сипаи опустили наконечники пик вниз, они должны были встретить ими врага, если тот надумал бы выехать за ворота. Кадыр занял место на склоне холма, откуда открывался обширный вид на панораму внизу, он успел сделать инспекцию работе, проделанной ночью сипаями, убедившись, что ров перед проездной башней почти засыпан землей и ветками, кроме того, сверху было наброшено много всякого хлама, который они возили за седлами. Лишь одно обстоятельство мешало ощутить радость скорой победы – сипаи не спали всю ночь, что могло отразиться на точности стрельбы и на их ловкости при поднятии по лестницам, где осаждающие несли наибольшие потери. Но давать отряду время на отдых не собирался, торопясь взять крепость и отправиться с докладом к джихангиру. Мир вокруг состоял из противоречий, и если он однажды принес в ханский шатер дурную весть аллах обязан был предоставить ему возможность одарить Ослепительного доброй, за которой обычно следуют дорогие подарки и новые назначения. Так думал Кадыр, осматривая окрестности. Тем временем на стены крепости высыпали урусутские ратники и заняли вежи и заборола, спрятались за щитами перед арбалетами и машинами для метания камней и горшков с кипящей смолой. Урусуты были малочисленны, если не считать баб и подростков, тоже крутившихся на навершиях стен. Кадыр подумал, что коназ Мастислав Черниговский построил кладовые в невыгодном месте – с бурга они как на ладони – охрану козелесцы приставили к припасам ненадежную, перебить такую можно было при благоприятном стечении обстоятельств до полуденного солнца. Он отвернулся от главных ворот и зашарил взглядом по стене, выискивая слабые места, их было много, особенно на противоположном конце крепости, где ратники, показалось, отсутствуют. Но там текла речка, между ней и стеной, как донесла разведка, защитники вырыли еще ров, дополнив естественную преграду искусственной. Это не являлось причиной для отмены штурма с той стороны, к тому же, оставался задел для отвлекающего маневра. Если послать полторы сотни сипаев в обход погоста и обстреливать деревянные строения, крытые досками и соломой, стрелами с пучками горящей пакли, то часть ратников и горожан пойдет тушить жилища. Главное, чтобы не загорелись амбары с зерном, иначе поход окажется никчемным, дело было в том, что строения за стенами выглядели одинаковыми, если не считать церкви и терема воеводы. Кадыр сделал знак юртжи, застывшего позади него, и негромко сказал:
- Сотню Нукзара ты сейчас отправишь на противополжную сторону крепости, пусть она расстреливает стрелами с огнем дома урусутов, к ней прибавь оставшихся от вчерашнего штурма сипаев. Но стрелять они должны только по жилым домам, - он в упор посмотрел на помощника. – Направь отряд лесом.
- Тысячник, все будет исполнено.
Юртжи прижал к груди правую руку, затем завернул голову лошади и помчался между сотнями, каждая из которых имела свой туг, высившийся над нею. Скоро одна из них вышла в полном составе из строя и растворилась между стволами деревьев, ей в хвост прицепился отряд из нескольких десятков всадников с поникшими головами, в знак вины за неудачный штурм крепости и скорби по погибшим товарищам. Эти воины были все, что осталось от двух сотен ордынцев во главе с Рамазаном, решившим опередить события. Кадыр скосил глаза на шамана, вертевшегося под ногами его коня, но тот еще не закончил камлания, он бил в бубен и катался на спине, закатывая глаза, мыча и кривляясь словно одержимый иблисами. Пузырьки слюны просачивались сквозь губы с пучками волос по краям, они лопались, превращались в липкую влагу и бежали струйками к подбородку, покрытому островками тех же волос неопределенного цвета, собираясь в мутную каплю. Наконец шаман вскочил на ноги и заскакал по кругу, делая грязными руками с кривыми ногтями движения, словно вытеснял из него нечистую силу, после чего бросился в середину и забился курицей с отрубленной головой. Он выворачивался наизнанку, показывая черное и тощее тело, исполосованное множеством шрамов от плети, которой бил себя, и от острых предметов, ими он наносил священные раны. Наконец слюна пошла изо рта потоком, как у взмыленной лошади, он упал навзничь, выронив бубен, задрыгал руками и ногами. Шаман дергался так до тех пор, пока не иссякли силы, затем поднялся, похожий на дьяман кёрмёса, сбежавшего из подземного царства Эрлика, прижавшись к сапогу тысячника, пролопотал несколько слов и, оттолкнутый тем же сапогом, распластался на земле, никому не нужный. Кадыр с неприязнью покосился на сапог, потом вскинул руку и указал на крепость внизу холма, трубы взревели еще страшнее, их поддержали жутким ревом рожки, но все звуки заглушил барабанный бой, под который передовые отряды лучников сорвались с места и ринулись к воротам городка, натягивая на ходу тетивы с насаженными стрелами. Тучи их устремились к стенам, они перелетали навершия и втыкались внутри погоста во все, что попадалось на пути. За первым валом атаки последовал второй, за ним третий, они накатывались на стены по нарастающей, не давая защитникам высунуться из укрытий, подавляя их волю и призывая принять условия более сильного противника. И надо было обладать железными нервами и непоколебимой волей, чтобы дать отпор ордынцам, не знавшим поражений. За лучниками подскакали к башням сипаи с дротиками, они выслеживали урусутов в проемах между зубцами и в бойницах, норовя проткнуть насквозь – такими сильными были броски. Наконечники копий проникали в дерево до конца, затаскивая в пробоину даже древко, выдернуть их оттуда было невозможно. Всадники стремительно проносились у основания стены, не боясь ни стрел защитников, ни коротких сулиц с наконечниками гарпунного типа, насаженными на толстые палки, ни горячей смолы, ни кипятка, заготовленными заранее. Им стали не страшны огромные болты с не менее объемными камнями, годившиеся для поражения противника на расстоянии, никто из ратников не собирался открывать ворота, чтобы выйти навстречу врагу и вступить с ним в бой на виду у жителей погоста, как это делалось в других урусутских городах и весях. Когда стало ясно, что явное превосходство достигнуто, на штурм бросились всадники с лестницами, укрюками и арканами с крючками на концах. Они забрасывали их наверх, одергивая сразу вниз, чтобы острые концы вошли в дерево глубже, и обезьянами поднимались к пряслам под защитой лучников с копейщиками, державших на прицеле каждый угол и бойницу. Дружинникам не было возможности показаться на навершии, чтобы обрубить веревки и волосяные арканы, они встречали штурмующих уже на пряслах или на полатях, проложенных внутри дубовых стен для прохода по ним, и сходу вступали в поединок. Низкорослые и кривоногие воины орды редко выходили в схватках победителями, уступая урусутам в силе и ловкости, и если за одним сипаем не объявлялось нескольких соратников, он становился смертником. Ордынцы побеждали не силой и умением а уловками и числом, то есть по азиатски, где такие приемы ведения боя были в чести. В отличие от славян, встречавших врага грудью, то есть силой и правдой, как делали испокон веков римляне, германцы и галлы.
Кадыр почувствовал, что внутреннее напряжение достигло крайней точки, после которой нервы могли не выдержать, но продолжал следить за развитием событий не меняя позы, приподнявшись в седле и подавшись вперед. Лицо выражало только одно чувство – нетерпение, и когда сипаи облепили наконец навершие стены и бой перекинулся за башни с заборолами, когда на единственной улице городка, прилегающей к стенам, показались первые кипчаки, рвавшиеся с безумной храбростью к домам горожан и к женщинам с детьми, метавшимися возле домов, тысячник вскинул подбородок и оглядел победоносным взлядом сотню тургаудов охраны со свитой из знатных ханов, окружавших его. Он был готов отдать приказ войти в крепость и включиться в дележ добра, которое добудут для них и для орды простые воины. Но время для этого пока не пришло, еще не были открыты ворота проездной башни с десятком дружинников на ней, оказавшихся отрезанными от своих. С холма было видно, как урусуты упали на полати и спрятались за деревянными щитами, не предпринимая никаких действий. Еще кружили по берегу реки на противоположной стороне погоста сипаи, посылавшие через стены стрелы с горящей паклей, от которой занялись огнем большинство домов защитников. А кипчаки, прорвавшиеся внутрь, еще не создали ударный отряд, заставивший бы урусутов броситься от них в разные стороны, облаченные в металлические брони, они отходили к терему воеводы, сохраняя ряды и отбивая атаки нападавших длинными мечами. Их вид говорил о полной решимости драться до конца, несмотря на то, что им пришлось оставить стены крепости. Но Кадыр знал по опыту, что это конец, он даже мог предугадать, чем закончится сражение, потому что не единожды был свидетелем поражений. Самые непокорные войдут в церковь и закроются изнутри, оттуда послышится протяжное пение, затем повалит густой дым. Если ворота не удастся разбить, чтобы добраться до церковного золота с драгоценными камнями, до женщин и детей, не доросших до оси колеса повозки, от всего останется лишь пепел вперемешку с бесформенными чушками, бывшими крестами, кубками и цепями. Урусуты в отличие от других народов не просили пощады, если они проигрывали бой, то предпочитали унижениям достойную смерть. Вот и сейчас ратники не спеша пятились назад, закрывая собой женщин, детей и стариков, бывших при них помощниками, видно было, как бегут к терему воины, отставшие по каким-то причинам, и дружинники с дальних веж. В это время ворота распахнулись и в них хлынули конные ордынцы, находившиесяснаружи, они развеяли последние сомнения по поводу падения погоста. Кадыр сделал знак юртжи, чтобы тот направил сотню Нукзара, продолжавшую обстрел домов с тыла, к воротам крепости, он всегда придерживался золотого правила, гласившего, что каждому сипаю должна достаться его доля добра, чтобы зависть не толкнула воинов друг на друга. Так поступал Потрясатель Вселенной, сумевший своим умом создать великую империю чингизидов. Когда последний из отряда Нукзара скрылся за проездной башней, тысячник поднял руку, призывая к вниманию, свите и тургаудам предстояло неторопясь спуститься с холма и въехать победителями в поверженный городок для принятия участия в разграблении. Он махнул рукой, не сомневаясь в том, что все так и будет, ощущая, что все вокруг разделяют его мнение, подчиненные лишь сдерживали нетерпение напущеннным на себя равнодушием, выдавая его кто беспокойным взглядом, кто частым подергиванием плеча. Отряд отборных воинов, за которым следовали высокие чины во главе с Кадыром, спустился по склону, миновал часть равнины перед рвом и не оглядываясь на беспорядочный навал трупов возле стены проследовал к воротам. Когда взору открылась небольшая площадь городка перед теремом, загроможденная телами ордынцев вперемежку с трупами урусутов, тысячник уже хотел отдать приказ о том, чтобы верные тургауды не забыли предать смерти дружинников, прятавшихся на полатях проездной башни, которых он заметил с вершины холма. И вдруг увидел, что ворота стали закрываться сами собой, он вскинул брови, готовясь излить гнев на первого подчиненного, попавшегося под руку, и услышал ужасающий рев с яростным рычанием неизвестных животных. Страшные звуки доносились со стороны просторного подворья за теремом урусутского воеводы, там творилось что-то невероятное. Сначала раздались истошные человеческие вопли, перешедшие в крик ужаса исторгнутый сотнями глоток, через мгновение на площадь выбежали сипаи в окровавленных одеждах и без оружия в руках. Такое не могло присниться ни одному ордынцу даже в страшном сне, но это не было видением, а происходило наяву. За валом пеших кипчаков последовал вал всадников на конях с выпученными глазами и вывернутыми ноздрями, конные давили пеших и рвались к воротам, не замечая ничего вокруг. Отряд за отрядом выплескивался из центра городка, словно это началось мощное извержение вулкана, отрыгивающего раскаленную лаву, только вместо огненных потоков мимо Кадыра неслись окровавленные люди, кто без руки, кто без плеча, а кто с половиной лица. Тысячник снова оглянулся в сторону ворот, ему не давала покоя мысль, кто их закрыл, и едва успел уклониться от сулицы, пущенной оттуда сильной рукой. Он пригнулся к лошадиной холке, заставив коня сделать огромный прыжок, повернулся лицом к проездной башне и опешил, на навершии стояли дружинники, которых он посчитал как прекративших сопротивление, они расстреливали из луков и пронизывали сулицами ордынцев, бегущих прямо на них. За спиной Кадыра снова раздался звериный рев, кипчак медленно закрутил шеей в том направлении, вдруг осознав, что рядом с ним нет не только кого-то из свиты, но даже верных тургаудов, обязанных охранять его жизнь, и отшатнулся вместе с лошадью назад. На него мчался разъяренный медведь, поджимавший под себя раненную лапу, от которого не отставали несколько лохматых существ с тупыми мордами, похожие на собак огромного размера. Тысячник рванул уздечку, заставляя скакуна сделать поворот на задних ногах, он понял, что настала пора спасать свою жизнь, и ринулся сквозь толпу воинов к спасительным воротам не соображая, что поступает как все. А когда опомнился, было поздно, поредевшая тысяча попала в ловушку, из которой не было выхода - впереди возвышалась проездная башня с закрытыми воротами, по бокам вздымались бревенчатые строения с высокими крышами, а сзади напирали хищные звери, спущенные с цепей. На стенах вокруг вырастали урусутские ратники, они спешили с холма перед городком, с которого перед этим спускались кипчаки, скорее всего, это были разбойники, напавшие на отряд на половине дороги сюда, а теперь вернувшиеся на помощь осажденным. Или это пришли на помощь серёнцам жители окрестных весей. Их было мало, но на их стороне были силы природы, прирученные ими. За спинами ордынцев все сильнее слышался рев животных, доведенных до бешенства войной людей и глубокими ранениями, полученными от них, он приближался, готовый накрыть все вокруг звериной беспощадностью.
- Яшасын, кыпчак! – закричал Кадыр, понимая, что бездействие может погубить и его. Вокруг мелькали глаза сипаев, полные ужаса и безволия, воины непобедимой орды превращались в стадо овец, атакованное стаей волков. Они опрокидывались навзничь, пронзенные урусутскими стрелами и дротиками, их сбивали с седел мощные собаки с тупыми мордами и рысьими клыками, перегрызавшие им глотки, а в спины впивались медвежьи стальные когти, выпершиеся из мохнатых лап, могущих прихлопнуть человека как муху. Кадыр выхватил саблю и срубил ею кипчака, мешавшего ему занять выгодное положение, затем второго, третьего.
– Яшасын!!! Боро, сипаи! Боро!..
Наконец один из джагунов обратил на него внимание, хрипло прокричав уран, он начал собирать воинов вокруг Кадыра, видимо, сотник успел поучаствовать не только в схватках на земле урусутов, но и пройти насквозь страну Нанкиясу с другими странами. Образовалось ядро, способное отразить атаку неприятеля, нужно было направить его в наиболее слабое место, чтобы выскочить из западни. Кадыр заметил, что вдоль стены нет ратников, расположились они только на навершии, посылая стрелы в скопление ордынцев:
-Уррагх, сипаи!– издал он монгольский уран, должный укрепить подавленный дух соратников, и первым бросился в спасительный проход. Но и здесь ждала беда, видимо, звезды выстроились в этот день в одну линию, образовав стрелу, направленную острием в грудь ордынцам. Навстречу им рвался отряд дружинников в доспехах, взявшийся неизвестно откуда, впереди на мощном коне спешил старшина крепости, это было видно по плащу корзно, украшенному золотой вышивкой, и по красным сапогам. Он вздымал над собой меч, а грудь прикрывал железным щитом с золотыми накладками, широкая борода урусута развевалась по ветру как степной ковыль в пору суховея. Кадыр заметался в поисках выхода, он понял, что столкновения не избежать, что сейчас решится судьба остатков его тысячи вместе с ним. И тогда он повернулся лицом к судьбе, это была единственная возможность вырваться из капкана, если ордынцам повезет стать победителями в поединке. Он крикнул своим воинам:
– Уррагх, кыпчак, у нас одна дорога!
Клич подхватил смелый джагун, державшийся с ним рядом, он вдохновил сипаев надеждой на спасение:
- И мы ее пройдем!
Тысячник сорвался с места, увлекая за собой остальных, ордынцы направили наконечники пик вперед, за первой сотней устремились те, кто сумел вырваться из кровавой мясорубки перед воротами. Это был отряд смертников, состоящий из людей, охваченных желанием добиться цели любой ценой, их лица выражали только одно чувство – безрассудство. Противники сшиблись под стеной, обдав ее яростными криками и звоном клинков, дубовые стволы впитали звуки, пошли трещинами, чтобы сохранить их на века в своих глубинах. Кадыр занес китайскую саблю для ложного удара и сразу отклонился в сторону, предлагая противнику сделать замах с плеча. Но старшина урусутов оказался старым воякой, он не погнался за легкой добычей, а вместо замаха выставил вперед каплевидный щит. Приняв на него мощный удар, отвел щит, чтобы полоснуть по сопернику длинным мечом с витой рукояткой, конец которой был украшен большим рубином. Кадыр едва успел увернуться, толкнув тарпана под бока, заставил его проскочить вперед, чтобы оказаться за спиной урусута, но старшина следил за каждым его движением, рослый скакун под ним был под стать седоку, он без понуканий развернулся на месте. Снова противники оказались друг против друга, готовые нанести смертельные удары, в воздухе засверкали клинки, они то застывали над шлемами, то падали вниз, норовя распороть животы, а то вдруг стрелой летели вперед, стремясь угодить под подбородок или в лицо. Соперники вертелись как на чертовом круге, норовя использовать любое неловкое движение, чтобы добиться превосходства, а потом сделать завершающий бросок. Старшина был рослым мужиком за сорок лет с вислыми плечами и мощными запястьями, тяжелый меч в его руках казался деревянной игрушкой, а противник был моложе лет на десять и успел поднакопить жира, но природная гибкость не исчезла, он по прежнему доставал в седле затылком до крупа тарпана. Меч урусута чаще рассекал воздух, нежели оставлял рубцы на вражеских доспехах, но сабля кипчака тоже не доставала до цели, отбитая ответными ударами. Так они крутились на пятачке, уповая на его величество случай, должный расставить все по местам. Вокруг поединщиков нарастал лязг оружия и затихали боевые кличи, уступая место одиночным вскрикам горя или радости. Кто-то из всадников ронял клинок и валился под копыта лошадей, танцевавших над ними танец смерти, кто-то тянулся к плечу в надежде схватиться за руку, и натыкался на пустое место, а кто-то радовался тому, что лишил врага жизни, избежав тем самым своей смерти. Одни воины, получив ранение, стремились поскорее покинуть поле боя, другие лезли напролом, посчитав, что терять им больше нечего. Скоро оба отряда разбились на небольшие группы, таявшие на глазах, и какая из них взяла бы верх, предсказать не решился бы никто. По полатям к месту стычки торопились защитники крепости, успевшие спуститься с холма и подняться на навершия по лестницам, оставленным штурмовыми группами ордынцев. Они натягивали тетивы со стрелами или целились в кипчаков верткими сулицами, за ними спешили бабы и подростки с тулами полными стрел и охапками копий. Этих урусутов было так мало, что их можно было пересчитать по пальцам, но они могли склонить чашу весов на сторону защитников, потому что не имели перед собой противников и занимали выгодную позицию. Кадыр понял, что капкан может повториться, отвернув коня от старшины, он сорвал с плеча лук и пустил стрелу в него, вскинувшего продолговатый щит. Это урусуту не помогло, наконечник нашел щель между воротником кольчуги и стальными застежками шлема, пробив горло, он показался окровавленным острием из его затылка. Воевода отряда ратников махнул перед собой мечом и завалился на холку лошади, шарахнувшейся к стене. Следующая стрела полетела в рослого ратника с дротиком в руке, стоявшего на краю навершия и выбиравшего жертву среди ордынцев, который так-же вскинулся руками и полетел вниз, едва не угодив на лошадь старшины. Кадыр, увидев результаты своих уловок, выдернул из колчана очередную стрелу с черным оперением, нужно было спешить закрепить успех, пока не приключилась новая напасть.
- Сипаи, отходите от урусутов! – отдал он приказ высоким голосом, стремясь перекрыть звон клинков. – Луки на изготовку!
Несколько десятков воинов услышали его голос, они вырвались из боя и схватились за саадаки и за тулы, некоторые видели, как тысячник расправился с воеводой городской дружины и с ратником на стене. Это вдохновило их, они отжимали от себя налучье левой рукой и посылали стрелы с калеными наконечниками в недавних противников и в защитников на стене, не разбирая, кто мужчина, кто женщина, а кто ребенок. Предсмертные крики заглушил посвист оперения и гудение глиняных свистулек, прикрепленных под наконечниками, пешие урусуты падали со стены тряпичными игрушками, а конные, связанные боем с остальными ордынцами, только начали закрываться щитами, перестраиваясь для атаки на Кадыра и его неуловимый отряд.
- Гих, гих! – тысячник не уставал подгонять сипаев, красное лицо его было исковеркано яростью, фигура выражала ненависть к защитникам, пришедшей на смену страху, испытанному им у ворот крепости. Он брызгал слюной, не замечая, что оскорбляет и соратников. – Гих, гих, харакун!
Ему было все равно, какой ценой достанется победа над небольшой дружиной погоста, главное заключалось в том, что кладовая была найдена, и что об этом узнает джихангир всего войска. Он тронул коня шпорами, собираясь повести за собой отряд лучников, чтобы снова включится в рубку, потому что урусуты успели закрыться щитами, а ратники на стене почти все были перебиты за исключением нескольких баб с подростками, попрятавшимися за щитами над пряслами. И вдруг опять услышал рев животных, только теперь он был куда страшнее. Кадыр вильнул глазами по направлению к главной башне крепости и увидел, как на него несется стая зверей с оскаленными мордами, с которых срываются капли крови. Закричав от ужаса, он бросился к урусутам, стремясь прорваться между ними, и получил тупой удар сулицей в грудь, выбивший его из седла и заставивший грохнуться о землю. Он еще слышал, как пронеслись над ним с визгом лучники, как вновь зазвенели клинки, чтобы поставить в споре окончательную точку, он ещеощутил боль в ноге, раздробленной копытом, и боль в боку, прокушенном клыками. Кадыр попытался приподняться, чтобы рассечь саблей неизвестного зверя, надумавшего сожрать его живьем, и понял затухающим сознанием, что пригвожден острием урусутской сулицы к земле. К мокрой и мягкой, так не похожей на каменистую землю в степи, прожаренную солнцем и перевитую корнями вечно сухих трав. Здесь же она пахла прелыми листьями и зерном, за которым он пришел в это место, окруженное со всех сторон вековыми лесами…
…Старик в рваной лопоти и двое отроков в заячьих тулупчиках, подпоясанных кожаными ремешками, и в сапожках с отворотами, закидывали на дровни трупы поганых и отвозили их за версту на поляну, по которой были разбросаны кости их соплеменников. Они не желали, чтобы останки нехристей пропитывали вятскую землю ядовитой кровью, после чего могли подняться в рост злые потусторонние силы, способные погубить род вятичей.Они убедились воочию, что это за нелюди и к чему привело их нашествие. Вокруг не угасал огонь, то затихавший, то набиравший силу, горели церковь, терем старшины, истобы, тлели амбары, полные зерна с другими припасами, на всем лежала печать разорения и погрома, будто по Серёнску прошлась нечистая сила, сломавшая строения и напустившая на развалины всепожирающее пламя. Ордынцы, оставшиеся в живых после битвы с дружиной под водительством старшины Евстафия, спасаясь от выжлецов и от медведей, вбегали в истобы и в хоромы и рубили всех от мала до велика, не оставляя после себя даже младенческого плача. Но они тоже не сумели уйти далеко, одомашненные серёнцами животные, ошалевшие от людского зла, одуревшие от вкуса крови, вламывались в двери и окна и рвали на куски их плоть до тех пор, пока не осталось ни одного воина орды, могущего пустить стрелу или замахнуться саблей. На городок посреди дремучего леса опустилась тишина, нарушаемая лишь треском пепелища и ревом раненных животных, но и медведи с собаками, потеряв хозяев, скоро разбрелись кто куда в поисках целебных корешков. Единственная улица заполнилась горьким дымом, в котором бродили неясные тени, пришедшие ниоткуда и принадлежавшие неизвестно кому.
Еще одна группа людей собирала убитых вятичей и свозила их к реке, плескавшейся волнами под дальней стеной, они опускали тела в воду в полном облачении, приговаривая:
- Вода смоет с вас грехи и вы предстанете перед Перуном в первозданном виде, чтобы заново начать жизнь на земле. А этот погост ни вам, ни нам ни к чему, он испоганен нехристями, пускай теперь силы природы очищают его от скверны. Захотят они, чтобы здесь снова поселились люди – так и будет. Не захотят, люди сохранят память об этой крепости в былинах.
Река принимала тела вятичей и уносила их в неизвестные дали, откуда возврата никому небыло. Когда городок был очищен от мертвых, люди, прибиравшие его, сели на дровни и поехали по едва заметной дороге к бугру в глухом урочище, на котором стояло языческое капище с деревянным истуканом, изображавшем Перуна. Они не сумели добраться до скрины, забитой рогожами с зерном, объятой как все вокруг дымом и пламенем, где остались лежать недвижные тела мужчины и женщины, прошитые несколькими ордынскими стрелами. Огонь подбирался к рогожам, в некоторых начало тлеть зерно, и никто бы никогда не узнал ни про скрину, ни про городок Серёнск, если бы ночью не пошел дождь и не залил пламя небесной водой.

Глава десятая.

Пошла шестая седмица, как крепость Козельск продолжала держать оборону, не получая военной помощи ни от родственного племени голядь, селившегося рядом, ни от новгородских словенов во главе с молодым семнадцатилетним князем Александром, которого не отпустили бояре, огрузневшие на торговле с ганзейскими и варяжскими купцами. Князь правил Новгородом Великим только год, он сумел, несмотря на давление знати, снарядить отряд ратников числом около трехсот и уже вышел с ним за ворота города, направляясь в сторону Козельска. Но малую рать вскоре нагнал посыльный от думских бояр, сообщивший о нападении крестоносцев на земли вольной республики. Александр, сын Ярослава Всеволодовича, не замедлил повернуть обратно, помыслив, что с мунгальской тьмой Русь вряд ли справится, пока она раздроблена, честолюбием же народной славы не обретешь. Не пришла помощь от дреговичей с древлянами с близкими Брянском и Черниговом, не объявилась она от радимичей со Смоленском, от северян за Киевом, с которыми вятичи не раз отбивались от половецких орд. Ни от кого, будто вымерла большая половина русской земли, не стало ее, собранной за несколько веков умами великих князей. Другая часть затаилась, решив довольствоваться малым, но без новых междоусобиц, успевших единое государство разодрать на враждебные друг к другу удельные клочки. За все время к городу не прорвался ни один купеческий поезд, от повозок которых полтора месяца назад невозможно было пройтись по улицам– так плотно они их забивали. Не было лазутчиков, чтобы узнать обстановку в государстве и принять решение, облегчающее положение осажденных, город превратился в остров, будто с наступлением весеннего половодья его отрезало от остального мира и принудило надеяться только на себя. Такого еще не бывало за всю историю вятичей с момента их поселения на берегах Жиздры. Но жители не думали смиряться с участью, уготованной им судьбой, они со стойким упорством отбивали наскоки ордынских полков, нанося нехристям ощутимые потери, и выходили на охоту, вырезая их как запаршивевших от грязи овец. Но на место убитых ордынцев объявлялись новые полчища, стремившиеся с прежней алчностью на плоских лицах взобраться на стены крепости и проникнуть внутрь, чтобы напиться свежей крови. Это походило на мунгальскую карусель, когда несколько отрядов поганых подбегало под стены и образовав кольца пускали стрелы в защитников до захода солнца, не прекращая вращения по кругу. Даже старые ратники разводили руками, хотя слышали о фанатизме ордынцев при достижении ими цели, а некоторые видели его в редкие стычки с ними. Основным направлением штурма стала напольная сторона, она выходила на пологий безлесый бугор, за которым открывались половецкие степи, другие три стороны надежно прикрывала вода. А это место просохло и покрылось молодой травой, которую степные лошади выедали под корень, выбивая и сами корни без остатка острыми копытами. Козляне с тревогой качали головами, ждать новых всходов не приходилось, а значит, приплода от домашних животных тоже. С других сторон надо было прогонять стада по мостам через реки, что доставляло много неудобств, к тому же луга там в мирное время занимал скот посадских.
Вятка успел набить руку на арбалетах, с которых дружинники пускали тяжелые болты, несколько самострелов воевода Радыня велел переместить со стены, выходящей на полноводные Другуску с Клютомой, на напольную сторону, ближе к проездной башне с воротами. Они сумели нанести вместе с праштами, метавшими каменья, немалый урон в живой силе ордынцев и разбить еще две осадные машины с площадками наверху для стрельбы из луков. Эти машины на колесах, увязавшие в грязи, пытались подтащить к воротам хашары из русских, нещадно избиваемые погаными, они напрягали тощие тела с веревочными лямками на шеях и плечах и перебирали ногами в ледяном месиве распутицы, но стенобитные сооружения почти не двигались с места. Заметив, что хашары не слишком стремятся работать, нехристи отобрали десяток самых дохлых и порубили в куски на глазах остальных, это делу не помогло, тараны продолжали ползти к воротам крепости медленнее речных улиток. Когда они приблизились на расстояние выстрела из арбалетов, Вятка забегал возле самострелов, закручивая одни детали и отпуская другие, затем взял несколько кусков пакли, окунул в смолу и обмотал ими болты, положенные на направляющие станин. Снова возле него закрутился тысяцкий Латына, надеясь дать совет, но в этот раз Вятка слушал только себя, он присел перед арбалетом на корточки и прищурил глаз, затем постучал по одному боку, похлопал по другому, налаживая прицел, и приказал помощникам запаливать паклю. Она вспыхнула живым огнем от наконечника до торца, роняя горящие капли на деревянную станину. Тысяцкий с тревогой хлопнул себя ладонями по животу, защищенному байданой, но сказать ничего не решился, опасаясь языка Вятки, а тот, прячась от вражеских стрел за деревянным щитом, зашел сбоку арбалета и ударил что есть силы по клину, удерживавшему ворот. Ратники приникли кто к расщелинам между плахами, кто к бойницам в заборолах, тысяцкий опустил личину и укрылся щитом, в который впилось несколько стрел. Болт шумнул в воздухе толстым древком и полетел в сторону рва, до которого хашары, выбившиеся из сил, докатили высокие машины с тараном посередине в виде бревна с наконечником, висящего на цепях и окованного железом. Он ударил в помост с колесами по бокам, древко задрожало, удерживаемое на весу глубоко вошедшим наконечником, на доски посыпались тысячи брызг от горящего мазута. Хашары попадали на землю, а мунгалы бросились врассыпную, но тут-же они вернулись и взялись стегать их плетями по спинам и головам, заставляя тушить огонь. Настало время показать умение и праштникам, пока ордынцы не пришли в себя, они накидали камней в ковш, оттянутый назад, и с шумом его отпустили. Град из булыжников пронесся над осаждающими крепость и через несколько моментов застучал по шлемам и малахаям, не разбирая кто свой, а кто чужой. К визгам кипчаков, штурмующих стены, прибавились вопли побитых камнями ордынцев, суетящихся вокруг осадных сооружений. А Вятка переметнулся к другому арбалету, он понимал, что успех надо закрепить, иначе более расторопный присвоит его себе. Второй болт легко снялся с ложа и отправился вслед за первым, он воткнулся во вторую машину, едва не опрокинув ее набок, поливая бревенчатые стойки, настил и всех, кто оказался рядом, огненным дождем. К нему прибавился дождь из камней, доделавший дело, начатое огненной стихией. Скоро два факела взметнулись в пасмурное небо, осветив человеческий муравейник внизу и тяжелые тучи вверху. И не было силы, могущей их загасить, потому что те, кто хотел этого, умывались кровью от булыжников, разбивших им лица, а те, кто поджег осадные машины, купались в радости от совершенного ими. Козляне вновь сумели отодвинуть наступление смертного часа, а может, приблизили конец осады крепости ордами хана Батыя, которому никто из жителей не сделал ничего плохого и которого никто из них никогда не видел. Но мир был соткан из противоречий, в нем добро стояло рядом со злом, а зло все равно порождало добро, и надо было кому-то начинать, неважно с чего, чтобы жизнь продолжалась вечно.
И все-таки природа, как ни стремилась она в этот год задержать весенний разлив, не изменила своему правилу, к концу шестой седмицы небо начало очищаться от туч, беременных дождями, деревья обнеслись зелеными дымами от проклюнувшихся листьев, а земля поменяла черный цвет на разноцветный. У Жиздры и у других рек вокруг крепости обозначились берега, вслед за сходом воды стали приближаться к стенам тугарские полки, истощенные – что люди, что лошади – недоеданием и злые от долгого стояния под стенами непокорного города. Они сжимали кольцо осады, не оставляя защитникам надежды на чудесное избавление, козляне поняли, что если ничего не поменять, то придет их последний час, от этого взрослели на глазах отроки с юнцами и мужественнее становились лица ратников. В княжьей гриднице собрались на совет, объявленный воеводой Радыней, пестуном князя Василия, бояре, купцы, мастеровые и военные люди, по другую сторону стола на лавках расселись митрополиты в лиловых бархатных камилавках и другие священнослужители в черных куколях и в фелонях с крестами из драгоценных металлов на толстых цепях. Мать князя Василия княгиня Марья Дмитриевна восседала на стольце посреди гридницы, она перестала тупить взор, а смотрела на всех ясными глазами, в которых чувствовалась внутренняя сила. Под стать ей выглядел сын, заметно подросший за полтора месяца стояния и почти сравнявшийся с матерью, он по прежнему держался рядом с княжеским троном, положив руку на яблоко меча, но теперь это был отрок с открытым взглядом и властно сомкнутыми губами. Его фигуру ладно облегала байдана из плоско раскованных колец, поверх которой был накинут плащ корзно с золотой застежкой на плече, на голове была мисюрка с бармицей сзади, обшитая по низу собольим мехом, а на красных сапогах посверкивали серебряные шпоры. Малолетний князь часто объезжал крепость по периметру в сопровождении матерых дружинников, бывших при нем телохранителями, но со своими советами и указами никогда не влезал ни к воеводе, ни к тысяцким, ни тем более к ратникам на стенах. Все были рады его появлению, отвешивая поклоны едва не до земли, на что князь отвечал открытой улыбкой и приветственным жестом, он знал, что является своего рода идолом для горожан, поэтому стремился всеми силами оправдать надежды людей, связанные с ним. Вот и сейчас он изображал из себя власть, на которую нужно оглядываться, но прежде всего думать своей головой. Боярин Матвей Глебович Мечник, рассевшийся на лавке первым к княжеской семье, смурил кустистые брови, положив обе руки на Т-образный посох – символ боярской власти, на лице у него отражалась усталость, так-же чувствовали себя другие бояре в медвежьих высоких столбунах и в широких одеждах. А купцы во главе с неунывающим Воротыной не потеряли блеска в глазах, они даже в такой момент не переставали искать себе выгоду.
- Свет ясный Федор Савельевич, неужто Козельск все-таки падет под напором поганых и нас ждет участь жителей других городов государства Русского?– обратилась княгиня к воеводе, золотая коруна на ее голове сверкнула холодным блеском драгоценных камней. – Как мне поведал тиун, припасов у нас осталось дней на десять, а к Серёнску вряд ли возможно теперь будет пробиться, по берегам реки скачут поганые и посылают стрелы в бобров на их плотинах и даже в куниц, добывающих пропитание рыбой. Разве их мясом можно питаться?
- Так и есть, княгинюшка Марья Дмитриевна, - поднялся с лавки воевода, громыхнув железными доспехами. – Косоглазые не брезгуют ничем, они употребляют в пищу все, на что срамно было бы покуситься русским людям, и на охоту в кладовые уже не пробиться, вестей оттуда мы давно не получали. Смурное время настало, матушка, как бы наши припасы не разнюхали отряды нехристей, рыскающие по их поиску во всех направлениях.
Боярин Мечник огладил широкую бороду и повернулся к нему:
- Надо бы снова снарядить на ловитву отряд под началом Вятки, - раздумчиво сказал он. - Этот вой пройдет все посты нехристей, как кладбищенское видение, и возвернется обратно.
- Оно-то так, боярин, правда твоя, - не стал спорить Радыня. – Но ежели приключится какая беда, козельская рать опять недосчитается самых лучших воев.
- Тогда что ты предлагаешь?
- Надо не отправлять малый отряд за припасом, а пока есть силы, выйти на охоту к поганым числом поболе, чем было это в первый раз, и навести среди них страху, какого они не знали до сей поры. Тогда в орде может что-то сдвинуться и обнажить наконец тугарский замысел.
- Воевода, ихний замысел известный с начала обстояния, мы надеялись на весеннюю распутицу, но вышло, что радовались рано. Теперь стало ясно, что Батыга не уйдет от стен города до тех пор, пока не добьется от нас покорности, или пока не получит зуботычину, которую еще не получал, – включился в разговор купец Воротына. – Ты забыл присказку – мал золотник да дорог, Вятка тем всегда и брал, что не числом а умением, хоть на охоте, хоть в походе в Серёнск за гостинцами. Нонче тоже надо если снаряжать воев на ловитву, то отряд, одинаковый с тем, тогда проку станет куда больше.
Боярин Матвей Глебович покосился на купчишку, решившего выказать ратное разумение, но все же признал правоту его выводов:
- Верно сказывает Воротына, в крепости за время осады погибло от мунгальских стрел немало воев, а ежели располовинить оставшихся и отпустить их на охоту, то кто будет держать оборону? – он пристукнул посохом о пол, проложенный по краям темными дубовыми плахами, а в середине белыми сосновыми, отчего в гриднице было светлее, и вскинул бороду, закрывающую его грудь до пояса. – Поганые подошли к стенам со всех сторон, того и гляди они полезут на них оттуда, где стоят. У них орды, да за ними орды, а у нас от начала обстояния не набралось и двух тысяч ратников, а теперь разве что тысяча с лишком, в заборолах уже сидеть некому.
Воевода покосился на княгиню и на малолетнего князя, внимавших речам собравшихся со строгостью на лицах, особенно впитывал каждое слово князь Василий, видно было, что он давно был готов встать с ратниками в один ряд и драться с нехристями до последнего вздоха, но воспитание и пытливый ум не давали ему высказывать мнение до тех пор, пока не станет ясной вся картина и пока его об этом не попросят. И все-таки по выражению глаз можно было догадаться, какое решение он принимает как правильное, а какое отвергает как неумное. Вот и сейчас князь скользнул взглядом в сторону боярина Мечника и чуть приспустил уголки губ в знак несогласия с его доводами.
- Правильно ты подметил, Матвей Глебович, теперь в наш город не то что сбег не проскользнет - муха не пролетит, пока не получит ханскую пайцзу, - потянулся к шлему Радыня, он обернулся на Вятку, сидевшего после тысяцких Латыны и Бугримы, словно призывая его в сообщники. – А если собрать большой отряд и сделать вылазку сразу в разные стороны, чтобы показать ордынцам, что защитников много и что брать нас в полон не пришло ихнее время?
В гриднице смолкли оживленные голоса, княжьи гости начали переглядываться друг с другом, примериваясь, с какой стороны обсудить предложение, князь Василий с любопытством осмотрелся вокруг, задумка показалась дельной и ему. Наконец голос подал Вятка, поставивший ножны с мечом между ног, он встряхнул плечами и спросил:
- А руководить кто будет всеми отрядами, Федор Савельевич? Это ж они разбредутся в разные стороны от крепости и станут каждый сам по себе чинить ловитву, а случись какая оказия, помощи ждать будет не откуда.
- А ты на что? – не замедлил воевода с ответом. – Вы, когда ходили в Серёнск на ушкуях, тоже были не в одной упряжке, а управлялись как надо, даже помогли дружинникам, высланным из ворот вам на подмогу, наддать как следует нехристям, наскочившим на вас.
- Все так, - не сдавался Вятка. – Но там была река, волчиный вой разносился над водой как по равнине, ажник поганых всполошил, а тут рек несколько, да все они вкруг города, - он пощипал бороду. – Кабы на стенах поставить сигнальщиков с факелами, с какой стороны они загорятся, значит там среди мунгал сполох, пора возвертаться к воротам. А если на проездной башне будет светиться только один факел, тогда ошкуривай нехристей, пока рассвет не зардеется.
Князь Василий громко пристукнул каблуком по полу, заставив собравшихся обернуться к нему и увидеть, как по его лицу растекается довольная улыбка. Марья Дмитриевна тоже бросила на сына внимательный взгляд и откинулась на спинку кресла.
- Свет наш Матвей Глебович, и ты Федор Савельевич, нам с сыном кажется, что сейчас мы услышали мудрые мысли не молодого ратника, но зрелого мужа. Вы сами сказали, что нам необходимо сбить мунгалам их животный пыл, иначе они никогда не уйдут от стен города, а здесь может выйти замешательство, которое поспособствует ихнему уходу в степи.
- Матушка Марья Дмитриевна, вряд ли ордынцев испугает вылазка козлян, какой бы удачной она ни была, под их хоругвями собраны несметные тьмы, - с сожалением покачал воевода головой. – На место одних поганых придут полчища других, еще алчнее, такое уже было на русской земле не однажды.
- Федор Савельевич, ты предрекаешь нам готовиться принять судьбину? – напряглась княгиня, она вскинула голову, заставив дорагоценные каменья на коруне брызнуть в свете лучин ледяной радугой, ей отозвались морозным отсветом ажурные колты в розовых ушах, отделанные крупным жемчугом. Она повторила. – Ты не оставляешь нам и народу Козельска никакого выхода из кольца мунгальской осады?
В большой комнате с низкими потолками снова наступила напряженная тишина, она продолжалась так долго, что князь Василий не утерпел и пристукнул ножнами от меча по возвышению, на котором стояло кресло. Но его лицо выражало теперь не мальчишеское нетерпение, а негодование человека, с рождения облеченного властью. Видно было, что ему не терпится высказать свое слово, да власть над собственным мнением отобрал у него малый возраст. И тогда в разговор вступил митрополит, сидевший во главе священников, молча тискавших между пальцами золотые, серебряные и медные кресты на груди, положенные им в зависимости от сана. Он чуть склонил бархатную камилавку по направлению к княгине и ее сыну, и заговорил рокочущим басом, которым читал псалтирь на амвоне главной в городе церкви Спаса на Яру:
- Заступница Марья Дмитриевна, Господь всегда дает надежду пастве, каким бы сложным ни был вопрос, разве может он оставить своих агнцев в беде, не явив божественный свет в конце пути?
- И какой же путь подсказывает нам Иисус Христос? – вежливо повернулась княгиня к нему.
- Вы забыли о тайном ходе, прорытом козельскими монахами к чудотворному источнику на другой стороне Жиздры, пробившем себе выход на поверхность земли в глубине соснового бора.
- Но этот ход, если он еще существует, должен быть заполнен полой водой! – приподняла брови княгиня. – И вряд ли она уйдет до начала лета, ведь так было всегда.
- Так было в самые снежные