Зоя


Когда в детстве я жил в генеральском доме напротив Сокола, то не расставался с книжкой «Английских песен и баллад» в переводе Маршака (так она примерно называлась). Три строчки из нее я запомнил на всю жизнь:

«Из чего только сделаны девочки?
Из конфет и пирожных
И сластей всевозможных».

Таких девочек я долгое время нигде не мог обнаружить. Да и повстречал случайно всего лишь одну, было ей 27 лет и работала она врачом. Происходило это на внутреннем дворе престижной московской больницы у фонтана, воду в котором никогда не включали. Вася Сивков мне сказал:

– Пойдем, увидишь бабу неземной красоты.

Мы спустились во внутренний двор, где курили эскулапы и куда пациентам строго запрещалось проникать.

– Ну, как? – спросил он, когда я увидел.

– Ничего, – сказал я, побагровев от собственной неправды.

– Зоей Стрешневой зовут, – Сивков сделал вид, что не обратил внимания на мое смущение. И я ему был благодарен за это.

История началась с моего дяди- художника. Работы его были мало кому известны, зато он хорошо был известен в различных правлениях и секретариатах, а в МОСХе – просто боготворим. По окончании медицинского института меня направили в Тмутаракань, существовала такая практика. Дяде, конечно, с одной стороны, было наплевать, но, с другой – он почему-то воспринял мое распределение как удар по собственному имиджу. И, недолго думая, позвонил самому академику Чазову с жалобой на то, что племянника затирают и обижают. Вопрос был решен мгновенно в мою пользу.

Я тоже имел самолюбие и сообщил дяде, что без однокурсника и отличника Васьки Сивкова в Москве не останусь и переоформлять распределение не буду. Василий для меня – троечника и лентяя – был неким прикрытием: мол, оставляют не только по протекции, но и по знаниям и усердию. Так и он очутился в элитной клинике.

Мы попали в отделение неврологии, но нам сначала предложено было потренироваться в качестве терапевтов под присмотром опытных врачей, которые подстраховывали нас под видом медсестер. Так здесь было заведено. Мне, конечно, досталась в напарницы Зоя, но я категорически отказался. Не помню даже выставленных мною аргументов. Но для себя я отчетливо понимал, что в ее присутствии напрочь забуду и то, чему я все-таки худо-бедно научился за долгих шесть лет обучения.

Стрешневу перевели к Сивкову, и он отлично справился. С тех пор начался его неуклонный карьерный рост.

Однажды я заглянул в ординаторскую и застал Зою одну. Я собирался дать деру, но вдруг почувствовал, что подобное бегство будет еще более позорным, чем то, что мне, возможно, предстояло вытерпеть. Она сидела и глядела на меня через зеркало. А потом совершенно спокойно констатировала:

– Павел Дмитриевич, вы в меня влюблены.

– Я вас совсем не знаю, – стал оправдываться я.

– А для этого, Павел Дмитриевич, – также спокойно продолжала она, – ничего знать не надо. Это есть или этого нет. Я решила поговорить с вами, потому что скоро перестану вас мучить. Вы знаете, что у меня муж – серб и ему предложили работу в Швейцарии. Мы нынешним летом улетаем.

В нашей среде ее красавчика-супруга называли «югославом». Так тогда было принято. Я спросил:

– Зачем, Зоя, вы это рассказываете, если вскоре перестанете меня мучить?

Она задумалась и мне показалось, что даже смутилась.

– Вас назначат в этом году заведующим отделением, – невпопад ответила она.

– Вы – пророчица?

– Нет. Уже бумагу прислали.

Мне было 24 года.

– А Сивков? – поинтересовался я.

– Не пропадет.

– Зачем этот странный разговор? – пробормотал я, собираясь уходить.

Зоя посмотрела на меня внимательно, вдруг положила ладонь выше груди и почти шепотом произнесла:

– Здесь – всё черным-черно. Вокруг ходят блестящие мужчины, и я хочу, чтобы все они были мои. Это, Павел, – непосильная тяжесть, это – сумасшествие...

Я нашел в себе силы покинуть ординаторскую.


Прошло десять лет, и я услышал ее голос по телефону.

– Узнали, Павел?

– Как же вас можно не узнать?

– У него – болезнь Шарко, – сообщила Зоя без предисловий.

– Сколько ему осталось? – спросил я, понимая, о ком и о чем идет речь. Деградация мускулатуры в те годы, впрочем, как и сейчас, считалась неизлечимой.

– Месяца два предположительно, – ответила она.

– Я дам распоряжение срочно его сегодня же положить, – заверил я, а что еще можно было сделать?

– Дело не в этом. Он хочет работать.

– Как?.. Как это возможно?

– Физические силы почти оставили его, но он прекрасно соображает, даже каким-то образом просветлел и думает, что может принести пользу.

– За две недели?

– Я буду всегда рядом. Я бы вам не звонила, если бы не возникли столь необычайные обстоятельства.

– Давайте попробуем. Я предоставлю ему кабинет, в пациентах недостатка не будет. А что выйдет, то выйдет. Никому мы не навредим, но исполним его желание...

Он продержался неделю. Она усаживала его в кресло, укладывала руки на стол, и он мог только смотреть на больного своими ясными и чистыми глазами. Речь была не задета. Его диагнозы и советы были необычайно точны. Мне пациенты, а их оказалось не менее двух десятков, потом говорили, что он творил просто чудеса, лишь мегера-помощница мешала ему. Зоя, на мой взгляд, выглядела лучше, чем прежде...


Прошло еще десять лет. И как-то дядя, который теперь едва помещался в хороший дверной проем, пригласил меня к популярному московскому публицисту, который жил в высотке на Красной Пресне. Там собрался столичный бомонд, чтобы торжественно проводить Зою на чумную эпидемию в Шри Ланку. Дядя произнес тост:

– Вот взял с собой своего племянника Пашку, который начинал в одной клинике вместе с нашей будущей матерью Терезой... Зоечка, остаться тебе в живых перво-наперво и прославить, в-десятых, Отечество!

Он выпил бокал французского шампанского до дна и хрястнул его о паркет.

Зоя до чумы не добралась, она погибла в автомобильной катастрофе. Об этом меня проинформировал Василий Сивков, он уже был проректором Второго меда.

– Приезжай посмотреть.

– Куда?

– В морг. Никаких повреждений. Прекрасна, будто живая. Нефертити...

Я отказался. Потом как шкодливый студент поехал к заветному окну, где мы в свое время обозревали тела умерших знаменитостей. На том месте уже торчали люди на стремянках. Я выбрался из машины и пошел прочь.

30.06.2017




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 10
Количество просмотров: 156
Опубликовано: 30.06.2017 в 09:32
© Copyright: Михаил Кедровский
Просмотреть профиль автора

Николай Кульгускин     (01.07.2017 в 12:58)
Почти классика - 10 лет спустя, 20 лет спустя...
Однако вспоминается Жванецкий - Я пронёс это чувство через всю жизнь и наконец-то могу сказать тебе дорогая - я не люблю тебя...

Михаил Кедровский     (01.07.2017 в 16:13)
Жванецкий никогда никого не любил, кроме себя. В этом и заключается особенность его юмористического дара. Да и настоящих женщин он не видел, некогда было.

Николай Кульгускин     (03.07.2017 в 09:20)
О, вы с ним так близко знакомы))
Ну тогда конечно.

Михаил Кедровский     (04.07.2017 в 14:21)
Очень хорошо знаком с его творчеством, многое помню наизусть. О женщинах он пишет слабо и пошловато: "У меня такая маленькая грудь, так что надо уметь с ней обращаться" или "Он вошел в ее положение и оставил ее в ее положении".

Давид     (01.07.2017 в 06:16)
Михаил, если вы не обидетесь
на форму отзыва - прочёл от
первой до последней строки.
Спасибо.

Михаил Кедровский     (01.07.2017 в 16:09)
Спасибо, что прочли.

Давид     (01.07.2017 в 18:20)
читаю только то,
что увлекает сразу,
не заставляйте меня
скучать в ожидании)))

Лидия Левина     (30.06.2017 в 16:34)
А поставлю-ка в РА!

Михаил Кедровский     (01.07.2017 в 16:16)
А что такое РА? Извините за серость.

Лидия Левина     (01.07.2017 в 17:29)
РА - редакторский анонс. Справа, на главной странице.
Это что-то вроде рекламы вашего произведения. Чтобы его заметило и прочитало как можно больше читателей.






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1