Смерть Виталия


В этом году Виталий стал совсем плох. Дальше набережной уже и ходить никуда не мог. Выйдет на набережную, уже к вечеру, когда не так жарко, часик полтора посидит на скамеечках с дружками, да потихоньку, угнетённый немощью, пойдёт домой. Проживал он не далеко, можно сказать совсем рядом, в пяти минутах ходьбы от неё. На днях приснился ему сон, как крест лежал во всю водную гладь озера, а он смотрит на него и думает – быть такого не может. Что означает сиё? Неужели кончину его.


Много лет уже он был на инвалидности, наверное, лет с сорока трёх. Но по вечерам, с дружками из отдыхающих и местных, он ещё и в этом году, как обычно летом, ходил на танцы в санаторий «Северная Двина», расположенный в пяти минутах ходьбы, от его дома. В другие санатории, расположенные дальше, куда прошлые годы, он так же по вечерам ходил на танцы, в этом году ходить туда он был уже не в силах. В начале сентября перед закрытием этого санатория, вечером на танцах, так же как и в прошлые годы, он там увидел Куравлёва. Нет, нет, этот Куравлёв не имеет никакого отношения к знаменитому артисту Л. Куравлёву. Так его просто прозвали, потому, что он был очень похож внешне на Л. Куравлёва, правда, он был заметно мельче и худее подлинного Куравлёва, он был как бы уменьшенная копия натурального Куравлёва. Настоящего же имени его, никто не знал. Только знали, что этот Куравлёв уже много лет, наверное, около двадцати, или более, тайно ездит сюда, всякий раз как на первое романтическое свидание к своей возлюбленной Галине, из далёкой Белоруссии, и гостит у неё целый месяц, либо сентябрь, либо октябрь. А, Виталий когда-то, очень давно, ну, лет двадцать пять назад, ещё в пору их бурной и тревожной молодости был с ней довольно близко знаком. Она была его ровесницей, но продолжительного романа у него с ней, почему-то не получилось тогда. Теперь, года два – три назад, её подруга и рассказала Виталию кое, что об этом кудеснике Куравлёве. И, вот, уже который год, когда Виталий приходит сюда на танцы. Он видит, как этот самый Куравлёв без устали выплясывает и вытанцовывает танец за танцем без перерыва со своей возлюбленной. Так же и в этом году, Виталий сидит, ничего не делавший, а уже уставший на скамеечке и видит всё тоже, и так совсем непритворно он удивляется, будто хочет возмутиться и сказать – да, как же это так, такого не может быть, когда же будет конец этому действу. Он сокрушённо, с горечью, готовый в отчаянии чуть не разрыдаться от такой казавшейся ему несправедливости, с завистью глядя на этого, какого-то очень уж, не обычного Куравлёва. Неизвестно откуда, наверное из какого-то прекрасного далёко из года в год являющегося сюда. Будто всякий раз, так назидательно напомнить ему о себе хотел, уничижить его, мол, посмотри недоделок – несчастный и убогий как надо легко и просто жить. Виталий, уже морально не выдерживающий такого издевательства над собой, плаксиво насмешливо отвечает, говорит не то самому себе, не то кому-то из своих дружков, вроде как жалуется на него, бесстыжего хама, своим явлением сюда так обижающего его – что творит…, ну, что творит…, да ты посмотри, только, что он творит. Я ему в сыновья гожусь, каких-то трёх, четырёх лет не хватает. Он с сорок второго года рождения, а я с пятьдесят седьмого года рождения, а я не могу быстрый танец до конца оттанцевать, с половины на скамейку ухожу, чтобы отдышаться. А он, что вытворяет, подумать только, один за другим и никакой устали у него, у этого нахала нет, сохранился же где-то гад! Печалился очень о том, как когда-то давно, ещё в молодости, подорвался он в этой жизни такой не простой, и всё пошло не так, как-то вкривь и вкось, расшаталось, разболталось всё, и вот тебе и результат на выходе. Теперь же, сидя на скамеечке, и глядя на них, он как-то отчаянно тосковал по тем временам былой молодости, завидовал им, будто они всё ещё там и всё у них впереди, а он уже давно выпал оттуда. И ощущал себя каким-то выброшенным из жизни, с её поля аутсайдером, никому ненужным, и неспособным ничего уже изменить, лишённым напрочь и моральных и физических сил. Как-то обречённо с кислым выражением на лице, всматривается он, как ещё силён, подвижен и ловок в своих движениях этот Куравлёв. Как хищно, чуть не с бешеным задором в быстром движении танца, он смотрит на свою возлюбленную Галину, будто видит её впервой, как будто он и не старик ещё, а, вот он совсем немощный и никудышный так не может. А этот самый, не натуральный Куравлёв не знает и не догадывается даже, что ввергает какого-то неизвестного ему Виталия в состояние большой тревоги, тоски и уныния и даже злости, своей такой большой уверенностью в себе, оптимизмом и задором. А там, далеко, далеко у него дома семья, и многие годы в его семье ничего не знают о его проказах здесь на курорте. Он, наверное, точно как тот Гаврила был неверным мужем и своим жёнам изменял. И никак не мог, как тот Гаврила быть примерным мужем и своим жёнам не изменять. Этот Куравлёв был худой, среднего роста, с седой наполовину уже головой. Виталлий же, очень полный, с центнер и чуть более весом при среднем росте, с крупной, седой, на половину лысой головой.


Виталлий живёт теперь со своей младшей сестрой сорока трёх лет, после того, как два с половиной года назад умерла их мать. Когда была жива их мать, с ними жил и его тридцати двух летний сын. Работал он охранником в санатории. А года полтора назад Виталий его изгнал, из их с сестрой, дома. Он сильно стал пить и мало, помалу начал дебоширить. И как-то совсем озлобившись, немного побил Виталия и неуважительно при этом высказался, что, мол, вы с матерью сволочи и гады, ни жилья, ни денег не оставили мне. С первой женой, его матерью, Виталий был давным-давно, более тридцати лет, как разведён. Лет через пять Виталий женился во второй раз. И со второй женой Виталий прожил не долго, около трёх лет. Первая его жена помешалась на пьянстве, вторая на бабле (на деньгах).

Болезнь и немощь, к Виталию, привязались давно, наверное, сразу после сорока лет. Как-то всё слабел и слабел он. Много курил, и бросить не мог. Как ни старался всё тщетно. Сидим как-то мы на набережной, предавшись воспоминаниям – отдыхаем, вспоминаем события двух, трёх, пяти летней давности. Это было, наверное, то, что мы припомнили, лет шесть назад. Ещё (условно если), мы были молодые, Витали пятьдесят один год, Толику шестьдесят пять лет, Володе массажисту пятьдесят. Толик приезжает сюда с Днепропетровска. И, наверное, «любя». От избытка «любви» к этому городу, при всяком подходящем случае упомянуть о нём. Величает свой «любимый» город, когда иронично уничижительно, будто задевает его за живое, презрительно говорит, что он с «Днепрожидовска». Если его спросить как жизнь там в его «любимом» городе, то он кисло иронично улыбнётся, резким движением руки вниз, говорящем всё амба, глубоко пессимистично и даже трагично и ещё таким своим восточным украинским акцентом, говорящим больше слов, ответит – «полный провал петрович». На пенсию он вышел в пятьдесят пять лет, работал почти всю жизнь на железной дороге, водил маневровые тепловозы, так отдыхает теперь, проводит время здесь в Крыму по два, иногда и по три осенних месяца. Ездит он сюда уже давно с семьдесят третьего года прошлого века, и было ему тогда всего тридцать лет, совсем юным был. Когда-то, совсем давно, в молодости он служил четыре года матросом на торпедном катере, базировавшемся на Кубе. Теперь же, он стал семидесятиоднолетним стариком. Когда работал, ездил в отпуск всего на месяц, с заработанными в течение года отгулами, больше. Уже четыре десятилетия он ездит сюда, пропустил только один год. С кем только не был он знаком – рассказывает, с каких только городов и весей не встречал здесь людей, ну разве, что только не довелось за всё это время свести знакомство с каким либо космонавтом, шутя, иронизировал он. Имея в виду, что мало с каким сортом людей он не был знаком здесь за время, вместившее несколько эпох, ну, в житейском смысле. И печалился только, что так быстро пролетело это счастливое для него время. Уже и болезни старческие пошли, на ноги жалуется, плохо ходят, аденома замучила. На танцы приходит, но уже года два не танцует, на скамеечках посидит, посмотрит, что и как кругом делается, поюморит, пошутит - покажет пальцем на танцующего ловкого в движениях, худого, но уже седого, малого роста, пятидесятичетырёхлетнего Женю, и иронично шутейно, несколько раз скажет – мальчик Женя. Ну, ещё пошутит – упомянет Валеру лысого, неутомимого танцора пятидесяти восьми лет, поклонника и укротителя огня, большого мастера изотерики, знающего какой-то толк в ней. Большого любителя молоденьких девушек, для подзарядки какой-то особой омолаживающей его энергией, отлавливал их на танцевальных вечерах. Какой-то особой жизнетворной энергией он всё заряжался от них, как большой знаток всяких премудростей, назидательно говорил об этом. Толика это очень забавляло. Каких только чудотворцев и чародеев не доводилось видеть здесь – весело с иронией говорил он. Ну, и что ни будь, всё так же иронично заметит и о малоподвижном, скоро устающем, угрюмом Виталии, уже тогда уничижительно говорил о нём – Виталя потух. Васю западенца ровесника Жени, уже заметно полысевшего с плешью на макушке, очень энергичного, неутомимого танцора в майке, иронично насмешливо назовёт его, поморщившись «атлэт» за его мощные руки и атлетическую грудь. Конечно же, никак не мог он обойти своим цепким взглядом и оставить без внимания, чтобы не пошутить, не потешиться и Володю Крикуна бойкого и даже виртуозного неутомимого танцора, хотя и был он при этом рослым, весом с центнер и лет ему было уже пятьдесят – пятьдесят один, бывший спортсмен. Теперь же, ну, и раньше конечно, покоритель, и укротитель женских сердец. Вот так и развлекался теперь, Толик на танцах, уже состарившись. Был когда-то и он весьма энергичным танцором лет десять – пятнадцать назад, но время ушло. Не то, что тот самый достопамятный Куравлёв неустанно кружится в вихрях танца, хотя, он даже, на год моложе этого необычного Куравлёва, но здоровья, оказалось поменьше. А с Виталием, он был знаком, уже более двадцати лет.

Вспомнил он тогда, и Лёву с Челябинска, так как-то своеобразно вписавшегося в здешний ландшафт с образом жизни много или мало напоминавшим известного, но может быть теперь забытого Порфирия Иванова, и добиравшегося до Крыма, почти всегда, за редким исключением, автостопом, на попутных машинах. Рассказывает – когда мы познакомились с ним, ему тогда было лет тридцать семь – тридцать восемь. Познакомились они тогда, потому что оба знали какого-то, ну, прямо таки легендарного шведа, неизвестно теперь зачем и как затесавшегося сюда в наши края в то лихое время девяностых, очень плохо знавшего русский язык. Мы, все остальные, (это наш круг общения) тогда Лёву ещё не знали. Каким он был тогда! – с каким-то самозабвением и больше, может быть, напускным восхищением рассказывает Толик, мол, сравните его с теперешним. Чтобы показать, и обратить наше внимание на то, - что за жизнь теперь стала, что она с нами делает, не верите, так посмотрите на Лёву, что она с ним вытворила. – Он тогда высокий, стройный, плечистый, густые тёмно-русые волосы на голове, чёрная как у молодого Фиделя Кастро борода. Острые блестящие глаза. Занимался какими-то ароматическими маслами он – бизнес такой был у него. Такими благовониями, ароматами веяло от него тогда. И ещё, вдобавок ко всему занимался велоспортом, имел первый разряд. И фантазёром, таким как теперь, он, не был тогда. Головой что ли тронулся. И, что с ним стало, когда вновь встретился с ним через двенадцать – тринадцать лет, уже в пятьдесят, продолжает рассказывать, будто повесть о настоящем человеке пересказывать Толик. – Ссутулившийся, узкоплечий, на голове пробирается к затылку ползун – это он так плешь на макушке называет. Почти вся его борода, и оставшиеся волосы на голове, у него теперь седые. Усталый взгляд помутившихся глаз. Ну, просто старцем каким-то стал, позже называли его папа Карло. Иной раз при случае он всё это и самому Лёве говорил, иронично-трагичным голосом вопрошал его – Лёва, как сильно ты изменился, что с тобой стало. Будто, полагал, что тот поможет раскрыть какую-то непостижимую тайну его такого быстрого «чудесного» перевоплощения. Лёва, с гримасой недоумения, недовольный его колкими вопросами и какими-то горькими уничижающими его сожалениями, лишь плечами пожимал. А иногда говорил, что, это случившаяся с ним неудачная женитьба так перепахала и исковеркала его жизнь и привела его к таким печальным последствиям. К этому времени, мы все уже знали Лёву. Теперь ему пятьдесят четыре года. Иногда, кто-то, шутя, спрашивает – где наш папа Карло. А как-то по случаю собрались у Толика, да собственно у него чаще, чем у кого либо, и собирались тогда на отдыхе, он был самым особенно притягательным из всех нас, и жил обычно ближе всех к морю и городской набережной в просторном съёмном жилье. Собралось тогда человек восемь, пообщаться и распить винца и когда все обыкновенно выпили разлитое в стаканы вино, Лёва необычным образом вылил из своего стакана вино в тарелку, покрошил туда чёрного хлеба и как суп или похлёбку не спеша, всё выхлебал. Поглядывая на присутствующих как-то свысока, ну, прямо как учитель на учеников, вроде как, смотрите, кто этого не знает, как надо это делать, мол, поучитесь нашему уральскому шику, или вам всем слабо. Толик, лишь саркастически улыбался, урывками поглядывая на его проделки, ну, и мудр же ты, однако; бывает же такое, прямо целое представление устраивает – думал он. Такой необычной выходкой только у Кольки с Донецка вызвал какое-то презрительное недоумение и неприятие, матерно с раздражением высказанное им позднее. Он, наверное, как бывший милиционер особо остро воспринимал и не одобрял подобные проделки. Остальные же, как-то особо не обратили внимания на его экстравагантное творчество. Так вот и вспоминали тогда всякие шалости и проказы когда моложе и бесшабашнее были.

Пока мы отдыхали и вспоминали прошлое, проходил по набережной тогда, наш приятель уже упомянутый Вася западенец, так его звали, потому, что он был с Западной Украины, с Иваново Франковской области, молодой, здоровый с мощными руками и грудью, и ростом выше, среднего, словом атлет, сорока девяти лет. И голова его, с выражением лица как на медальоне, с ясной, чётко и просто сформулированной мыслью в этой голове, была у него, ну прямо как, у Сенеки. И не было тогда у него и плеши на макушке, и залысин, ползун ещё не пробирался к затылку, как теперь, уже в пятьдесят пять. На что, Толик иронично, язвительно, ему в отместку, стал говорить – ползун пробирается по голове молодого Васи. Когда же он был совсем молодым, с девяносто третьего года, целых восемь лет ездил на заработки в Чехию, теперь, уже не хочет, говорит – да, там заработки значительно больше, чем здесь, но там жить очень скушно и тошно, тоска мучает, нет такой вольности как здесь.

Как обычно, в свободное от работы время (здесь он работал на временных непродолжительных работах), гуляя праздно по набережной, высматривая интересных женщин, он заметил наше присутствие здесь. И от нечего делать присел к нам, посидел не долго, скушно ему, наверное, стало сидеть и слушать полно пессимизма старческое нытьё, и он, молодой и здоровый полный оптимизма и энергии, решил размяться, быть в движении. Встал, позвал нас с Володей, и мы пошли вместе с ним в парк. По дороге, он нам так, наставительно ясно, как опытный, знающий толк в этом говорит – чего это вы там с этими стариками сидите. Им (это он имел в виду Виталия и Толика) по семьдесят лет, они старые, больные, немощные, им женщины не нужны. Мы удивились такой смелой его гипотезе, рассмеялись и говорим, что им ещё не по семьдесят лет, и говорим ему, по сколько им лет. А он не верит сказанному и возражает, видимо, считая нас доверчивыми простаками, которых необходимо, только из побуждений благородства, переубедить, не допустить такого на его взгляд вопиющего обмана. Говорит нам, с такой убедительно наставительно звучащей тональностью, своим западенским акцентом, казалось, больше всяких словесных доводов убеждающим – Это они врут, хитрят, когда говорят, что им столько лет, они молодятся на закате дней своих. Мы непременно поверили бы тому, как было это сказано, если бы не знали, сколько им на самом деле лет. Нам было смешно и очень забавно тем, как он говорил, так забавно, что трудно было удержаться от смеха. Сказанное им, было таким неопровержимым суждением будто вырубленное, прочно сработанное из твёрдого, как металл дерева и никакому сомнению и изменению, и какой либо деформации никак не могло подлежать. Привычные больше слышать какие-то, мало определённые, размытые суждения. Часа полтора мы пробыли в парке, неутомимый Вася затем ушёл куда-то по своим амурным делам. Так что же, он молодой, здоровый, одна нога здесь, другая где-то там. Мы с Володей возвращаемся на набережную. И видим что, Толик с Виталием, как сидели, так и сидят на скамеечках на набережной всё с теми же грустными и унылыми лицами, которые только, чаще можно видеть на похоронах и мирно проникновенно беседуют, жалуясь друг другу на свои недомогания. Подошли, присели и мы. Они, так от нечего делать, может быть, надеясь, что какая-то новость их развлечёт и ещё лучше, если развеселит, прогонит прочь печаль, хандру и скуку, спрашивают нас, чего там Вася. Мы в очередной раз рассмеялись при упоминании Васи с его необычными сентенциями, и говорим им, что Вася не верит, что вам столько-то лет, и говорим, сколько Вася уверяет им лет. Он спорит с нами и настаивает на том, что вам по семьдесят лет, и что вы старые, больные и немощные и вам не нужны никакие женщины. Они были настолько ошарашены, обескуражены, что не сразу нашлись как ответить на это. Виталий, услышав такой устрашающий, и так обезнадёживающий его диагноз, зажмурившись, будто кто-то вознамерился нанести ему сокрушительный удар в голову, замотал головой, как от горечи какой, внезапно попавшей ему в рот, либо от сильной едва переносимой головной боли. Кисло улыбнулся, чтобы может быть от отчаяния не разрыдаться и обречённо несколько раз, махнув рукой, едва скрывая подступившую боль и обиду, только сказал, чуть, может быть, не прослезившись, что Вася дуболом и хам. Толик смутившись, и нисколько не меньше Виталия огорчившись, не ожидавший такого внезапного, безжалостного удара по своему самолюбию, сравнимое, разве, что с тем, как если бы тот прилюдно оплевал его. И, передразнивая сказанное Васей так больно, за самое живое, ущемившее его, и убившее всякие надежды на что-то лучшее в этой жизни, голосом, будто вот, вот готовым разрыдаться от бессилия, и страшной правды невозможности что, либо изменить. Он, растягивая слова, чтобы это было как можно более насмешливо, при этом саркастично насильственно улыбаясь, язвительно, чтоб хоть как-то защититься от таких убийственных слов, врезавшихся прямо в его больное сердце, повергших его в глубокое уныние и скорбь, сказал – да…, а он молодой и здоровый, ему женщины нужны. Вот так и «развеселил» их тогда Вася. Ему в отместку, чтоб как-то поправить и восстановить подорванное душевное здоровье, оправиться от нанесённого ему невосполнимого морального ущерба и обрести покой. Он ещё, вдобавок ко всему, напомнил и зло комментировал, чтоб и ему нанести как возможно больший моральный ущерб, тем, что, несколькими годами ранее, какая трагедия произошла здесь с Васей. – Он стал мудрее после того, как его опоили, нет, не колдовскою травою, а клауфелином. Злорадствуя, и радостно, в пародийном жанре живописал он, как нашлась какая-то стерва – молоденькая дрянь, с целью ограбления подлила Васе в вино эту отраву и ограбила его. После чего, Вася с большим трудом пришёл в себя. Теперь Вася стал мудрым – зло, саркастично улыбаясь и упиваясь, смачно повторял он, что означало – мол, как хорошо, что его так оприходовали, будто это было проделано только для того чтобы наказать Васю посмевшего так смело, хамски, издевательски надругаться над ним. И стараясь как возможно более обратить внимание всех остальных к своей сатире и осмеять его. Этим, он хоть немного утешил себя.

Если, в каких-то обстоятельствах его спрашивали – давно ты знаешь Васю, он зло с иронией и всё тем же своим восточным украинским акцентом, яснее слов передающего настроение желаемого сказать, всячески стараясь его уничижить не уничижаемого, отвечал – я давно знаю Васю и с «рукзачком» и без «рукзачка». Это он так говорил о том времени, когда ещё молодой Вася, это тогда, когда ему было лет сорок – сорок пять. И ещё никакой ползун не пробирался с его макушки к затылку как теперь, неизменно носил тогда, передвигаясь по городу, маленький рюкзачок, было как-то смешно забавно видеть этот рюкзачок на широкой спине атлета Васи. Теперь ему в отместку, так ядовито насмешливо иронизировал Толик, стоило только напомнить ему о нём.

Тяжело переживал такую обиду и Виталий, так безжалостно тяжело раненый прямо в своё больное сердце он ещё долго не мог успокоиться, о чём он ранее едва догадывался, теперь во всей своей правде раскрылось перед ним. Ему никак не хотелось верить в такой совсем уж неутешительный диагноз, так, бассердечно и жестоко, будто перед ним были не живые люди, поставленный безучастным равнодушным не сопереживающим ему Васей, ну, прямо как приговор к смерти. Потому, что, после двух его разводов, он всё ещё жаждал знакомства с женщиной. Он воображал её такой, каких в действительности то, скорее всего, нет. Он грезил той, какой не было никогда. Но у него ничего в этом не получалось. Люди встречаются, может быть влюбляются, иные женятся, ему не везло в этом, ну просто беда. Он думал, что будет только тогда счастлив, когда с ним будет такая женщина, рождённая его воображением, что, только, тогда, покинут его печаль и тоска. Он долго надеялся и ждал, но всё напрасно.

Был и такой забавный, но лишённый всякой лирики эпизод причастный к Виталию, или Виталий к нему. Не так давно, года три назад, ну, вроде так, невзначай, с шутками, да прибаутками, так чтобы немного прикрыть такую деликатную просьбу. Обратились к Толику-таксисту – приятелю Виталия, живущего по соседству с ним, две его знакомые, лет по пятьдесят – пятьдесят два. Нет ли у него, кого ни будь, из знакомых или друзей не женатых и не пьющих мужчин лет до шестидесяти, чтобы познакомиться. Толик перебрал в уме разных своих знакомых, они в большинстве оказались, кто женат, кто-то пьёт, а кто-то всё вместе, как говорят два в одном, и остановился на Виталии. И говорит им, да вот есть один, вроде бы подходящий, и описал все положительные качества и достоинства Виталия, и то, что он не женат, и то, что он ничего спиртного не пьёт. И то, что он даже романтичен. А заключает сказанное, ну, как вроде, мало, значительным, казавшимся ему совсем пустяшным, его недостатком. Предполагая, наверное, что ему ответят на это, что, дескать, такой пустяк не стоит их внимания, все другие его качества гораздо важнее, один романтизм чего стоит, и, непременно попросят, одну из них познакомить с ним. И он, взвесив всё, и говорит им, что, вот только у него маленькая пенсия по инвалидности. Ну, а те, как только услышали это, замахали руками, будто от нехватки воздуха или от наваждения, какого, пригрезившегося им и так сильно напугавшего их. Они в один голос, резко, громко, ну прямо не своим голосом, отвечают ему спешно, кратко, чётко и вразумительно, видимо, чтобы впредь не пугал их так: – нам, таких не требо!!! Да такие, как Макары Девушкины им не нужны, таких они избегают как прокажённых. Не обратили они никакого внимания на то, что Виталий романтик, в этом нет никакой надобности, им этого не нужно вовсе. Так, вот и не везёт Виталию, ну просто беда, будто где-то на необитаемом острове он живёт, или в мало населённой местности. Ну, а такая, как Варвара Добросёлова за многие годы, ему не повстречалась, вывелись такие напрочь. Да, время говорят, такое окаянное пришло. Ветром перемен принесло. А тот Толик, что с Днепропетровска, с его «любимого» Днепрожидовска», когда узнал об этом эпизоде, то иронично, язвительно комментировал этот курьёзный случай так, чтобы нанести ему ещё больший моральный урон, душевно травмировать его, сказал, что с Виталия, при такой его пенсии, не взять «желчи», что в переводе означает денег. Ни на что другое он не годен.

Романтичный Виталий как-то вроде и сочувствовал ему, но весьма критично высказывался по поводу слишком уж сильной заземлённости, не романтичности нашего приятеля Кольки с Подольска. На то, как тот познакомившись с женщиной, и вместо того чтобы, когда Виталий узнав об этом, предлагал, работая над его ошибками. Говорить о её глазах, к примеру – как прекрасны очи, твои глаза цвета моря, или – за твои глаза, сожгли б тебя на площади и мало ли чего ещё, за многие века наработаны тысячи возможных вариантов на такой случай. А Колька, взял да сказал ей, ну, прямо сногсшибательный и, наверное, умопомрачительный комплимент, хотя до последнего времени он был солистом областного хора народной песни. Сколько ж песен он перепел про эти глаза? И лет ему было тогда уже немало – шестьдесят или шестьдесят один, и опыт был. Он же, гуляя с ней вечером в приморском парке, среди большого количества насаженных там всяких разных красивых цветов, одни розы чего стоят, экзотических деревьев, у самого синего в мире, Чёрного моря. Глядя на её лицо и ей в глаза, - такое, могла бы она, наверное, услышать на приёме у врача нарколога, либо уролога – у тебя мешки под глазами, ты наверно, много пьёшь и почки у тебя посажены. Такие ошарашивающие комплименты Виталий как большой романтик ну, никак не приветствовал и не оправдывал вовсе, несмотря даже на такие смягчающие обстоятельства, что этой знакомой Колькиной незнакомке уже лет пятьдесят один – пятьдесят два, а Виталий её знал давно, почти с юности. И то, что уже, к этому времени эти глаза напротив не будут так прекрасны, и иметь цвет моря и не сожгут за них на площади. И уж точно для неё, уже не построит никто, замок из хрусталя. И, хотя она стала бабушкой, для него она не стала ладушкой.

К сказанному тогда Васей в тот примечательный день, совсем уже опечалившийся и морально раздавленный Виталий, покорившись отведённой ему Васей безрадостной участи, предался каким-то самым печальным воспоминаниям, как бы уже согласившись и смирившись с его не утешительными прогнозами. Не смотря на то, что считал его бестактным и обобурным дуболомом, как будто, желая, пожаловаться и удостоверится в том, что дела его действительно плохи, может быть вызвать большее сочувствие к себе. Или может быть хотел разобраться и обнаружить, что возможно есть, хотя и ничтожно малые, но, всё же, какие-то надежды и на лучший исход, он рассказывал, о том, что, было с ним нечто подобное, где-то месяца два назад. Присел он тогда у почтамта на скамейку отдохнуть, через какое-то время, присаживается рядом какой-то старик. Поговорили, старик спрашивает меня, рассказывает далее, ещё более огорчённый Виталий – вам семьдесят, наверное, есть? Мне через год будет уже восемьдесят. Как услышал это Виталий в пятьдесят один год, так, чуть не со слезами на глазах, говорит – у меня тогда, чуть ноги не отнялись, так грустно тошно гадко стало. И ещё перед этим было, продолжает он и дальше рассказывать и всё больше сокрушаться, видимо, молчать ему было ещё труднее, чем говорить о своей такой нелёгкой не дюжей жизни, дополняя перед тем уже сказанное – а, постригаюсь как-то раз в парикмахерской, что напротив рынка, по улице В. Хромых, рядом с аптекой. А, к парикмахерше, молодой девушке, что стрижёт меня, приходит подруга и куда-то её торопит. Та ей и говорит – подожди немного, вот только этого дедушку закончу, и сразу же идём. Так обречённо, с горечью подвёл итог всему Виталий. А молодым ему всё же хотелось быть, ну никак не менее чем лет до шестидесяти.

А как Женя старался помочь ему в деле оздоровления, продления его жизни, писал ему не жалея сил и времени какие-то рецепты и наставления по ведению здорового образа жизни по системе какого-то известного только ему Нарбекова. Обратить хотел его с пути зыбкого на путь праведный. Но, безуспешно, Виталий не внимал ему. На прогулках по набережной, во время их бесед, он внушал ему, что необходимо расстаться с вредными привычками, как это сделал сам Женя уже много лет назад, осознавший ошибки своей молодости. С каким упорством и настойчивостью он исправлял тогда, и до настоящего времени ошибки своей бурной и тревожной молодости, тащившие (тянувшие) его, уже в зрелом возрасте на самое дно и в не бытие. А многое что, из того тёмного прошлого, ему уже никак нельзя было исправить. И теперь осознав несовместимость тех прошлых пороков с жизнью, он старался передать Виталию хоть какую-то самую малую часть своего положительного опыта в деле исправления этих ошибок. Хотел наставить (настроить) его на оптимизм и благополучный исход. И был всего на пару лет моложе его (Виталия). При виде их на набережной, когда мелкий Женя что-то увлечённо доказывает, старательно разъясняет крупному Виталию о необходимости каких-то мер оздоровления, и немедленно, чтобы отходил он от влияния вредных привычек, так сильно измотавших его в последние годы жизни. То здешнему юродивому, пристально наблюдавшему за ними, почему-то пригрезилось же такое – это два тёмных демона – ошалело, тревожно говорил он. – Один мелкий, имел в виду Женю, (пятьдесят три – пятьдесят пять килограммов). Второй крупный, Виталий (сто пять – сто восемь килограммов). Ну, конечно же, никакого значения этому не придавалось. Известное дело, у юродивых полна голова всяких мистерий. Весь их внутренний мир, порождённый ущербной головой, это бессвязная «каша» из мистических образов. И нередко, особенно теперь в настоящее время, когда не могут (не способны) установить причинно-следственную связь каких-то трагических событий в реальной жизни, то многие ищут (находят) такую связь с всякими мистериями, не имеющими никакого отношения к реальной жизни. Во всех трагических событиях, сопровождающих нашу жизнь, многие люди так же, как и в старину, находят происки дьявола, демона, беса и прочих мистерий, имеющих место только в их внутреннем душевном (психическом) мире, подобном внутреннему душевному (психическому) миру юродивых, как фантомы их воображения. Их душевный мир без мистерий, им видимо, был бы не комфортен. И не строится он у них, только из реальных образов. Если и есть в их внутреннем мире реальные образы, то они у них в обилии бессвязно обрастают всякими мистериями – фантомами их воображения.

Это всего лишь совсем короткие фрагменты столь печальной жизни Виталия.

Теперь, Витали было пятьдесят шесть лет. Восемь седьмин, это когда только начинается старость. Это когда жизнь, выходит на финишную прямую. Была уже вторая половина сентября. Через день, через два, как обычно, он выходил, на набережную посидеть, скоротать время. Никуда ни на какие танцы он теперь не ходил, был печален, кроме немощи съедала его и тоска. Уже давно в нём не было очарования жизнью и радостных мыслей о жизни и вообще у него уже давно не было и вкуса к самой жизни. Жизнь с её красками, звуками, мыслями всё больше для него теряла всякий смысл. Как он в последнее время выражался – одна тоска и смрад. Иногда, он вспоминал свой сон, пытался понять к чему он. Была у него одна забава, он всё курил, курил и курил. О том, чтобы бросить он и слышать не хотел, даже обижался. Говорил – единственная радость и осталась в этой тошной, смрадной жизни. Намеревался пойти к Кольке, отметить его день рождения, шестидесяти пятилетие, второго октября. Колька уже давно на пенсии, с пятидесяти лет, или ещё раньше ушёл из милиции в чине капитана, и приезжает сюда на длительное время отдыхать с Донецка. Встречаясь почти каждый день на набережной, они всё об этом обговорили. Полтора года назад у Кольки случился инфаркт, и он тогда больше месяца проходил курс лечения и реабилитации в больнице. К нему всё это время из всех его дружков, приходил только Виталий. И, в самом конце сентября звонит мне Колька, и сообщает, двадцать седьмого сентября умер Виталий. Первого октября похороны. Смерть окаянная пришла к нему внезапно, обширный инфаркт миокарда сердца. Устало его сердце и тело жить. И, душа его, покинув грешное тело, отлетела на небеса и блуждает теперь в лабиринтах царствия небесного, на его задворках в поиске дороги в рай, к вратам вечности. Только освободившись, от греховной плоти, душа обретает вечную жизнь и смысл своего вечного бытия. Это согласно учению всяких пастырей и проповедников, тешащих нас такими откровениями. Ну и фантазёры же они, однако. Из всех дружков Виталия, на его похоронах были только мы с Колькой. Следуя установившейся традиции, в прощальном зале морга, его отпевал священник. Он здесь на земле пением псалмов, уже хлопочет, ходатайствует за душу усопшего, чтоб возвысила его светоносная небесная любовь, ублажая Всевышнего ещё и дымом курения ладана, размахиванием кадилы - лампады, в процессе отпевания покойного. Древний обычай, пришедший из ещё более ранних верований. Будто, он (Всевышний) не примет её, (душу) без его протекции. Мы с Колькой и все его родственники в скорбном молчании прощались с Виталием. У его изголовья стоял искренне скорбящий, совсем не ожидавший такого поворота событий его тридцатипятилетний сын. Наверное, горько сожалел, что при жизни был слишком груб с отцом. Рядом с ним стояла его заплаканная тётка, сестра Виталия. Чуть дальше в стороне стояла его вторая жена. Первой его жены, на его похоронах не было. Ну и многие другие его родственники. Закончив панихиду по Виталию, накрыв крышкой гроб, его погрузили в катафалк, все провожающие расселись в автобусе и поехали на кладбище. Целый день с короткими перерывами шёл дождь с порывами ветра при дожде. Небеса оплакивали его, и скорбели по нём. На кладбище у могилы короткое прощание у открытого гроба с Виталием. Могильщики забивают крышку гроба, и опускают его в могилу, все бросают по горсти земли на гроб в могилу, комья земли тяжело бухаются по крышке гроба, и могильщики быстро закидывают могилу землёй. Постояв ещё несколько минут в скорби у могильного холмика, все провожающие возвращаются, рассаживаются в автобус и едут домой, чтобы справить уже поминки за накрытым для этого столом. На поминках говорят всё хорошее, что было при жизни у Виталия. Желают ему Царствия небесного, (хотя по канонам православной церкви такие пожелания имеют силу только после сорокового дня отбытия в мир иной) и чтоб земля ему была пухом. Всё как положено. После поминок, уже вечером, Колька возвращался к себе домой, а я, простившись с ним, пошёл погулять на набережную, домой идти как-то в такой скорбный день, рано вечером совсем не хотелось. Дождь на короткое время прекратился. Всё вокруг было в сырости. Низко висящие тучи, закрывшие всё небо, обещали продолжение дождя. Промокшая набережная была пуста, и лишь изредка кто-то проходил по ней.

P. S. В августе 2016 года на 74 году жизни в своём «любимом» Днепрожидовске Толик наш старейшина отошёл в мир иной. Об этом безрадостном событии сообщила нам его дочь. Не прошло и трёх лет после смерти Виталия.









Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 24
Опубликовано: 15.06.2017 в 12:20
© Copyright: Александр Карабанов
Просмотреть профиль автора










1