Поэт и повар


                                На каменистом морском берегу на самой окраине курортного городка, где совсем мало отдыхающих, это большей частью, пожилые не любящие пляжной скученности люди. Отдыхал там, совсем пожилой, если не сказать старый, семидесяти лет человек. Называл он себя не много не мало, поэтом иногда и народным целителем, ну, вроде как по совместительству, надо полагать, успевает работать ещё и в качестве целителя. Предлагал иным, расположившимся по соседству с ним, напиться какого-то специально приготовленного им снадобья. Вынимая из сильно заношенной и загрязнившейся сумки, больше годной может быть, нищенствуя, собирать подаяния в неё, бутылку с какой-то мутной дрянью. Периодически, время от времени, попивая из неё прямо с горлышка. Говорил – это помогает от всех болезней и недугов и запивал ей и зажранную хамсу с хлебом, показывал, будто наяву, вот видите, как оно помогает мне сохранять здоровье. Соседствующие с ним отдыхающие обычно вежливо отказывались от его предложений опробовать этот чудодейственный напиток.

Был он среднего роста, и довольно широк в плечах. Был очень худ, сух с большими глубоко запавшими глазами и почти лысой головой, так с висящими клочьями длинных и седых волос и всего несколькими пожелтевшими торчащими изо рта зубами. Ну, как воплотившийся водяной или демон, воспетый в поэтических и прозаических произведениях литературы. Или ещё может быть как дервиш, если представить его в ветхом сильно заношенном рубище с посохом в руке. По этому поводу как-то уничижительно говорил о себе, ударяя большим костлявым кулаком по груди с хорошо выделяющимися ребрами на ней, мол, довела меня литература, что осталась от меня одна арматура. Исстрадавшийся будто, за многие лета своей нелёгкой жизни тоской по справедливому миро устроению.

Называясь народным целителем, он, было, хотел, излечить одного страдальца, приняв его за этакого простачка недотёпу способного поддаться его целительским чарам. Им был Иван Белый, его так звали за длинные, курчавые как у барашка, светлые, почти белые волосы, сильно выгоравшие на летнем солнце, будто копна льна была на его голове, казавшаяся, наверное, от сильно измождённого и исхудавшего лица и тела его, какой-то уж очень большой. Теперь же, когда он постарел, его кудрявые волосы поблекли и стали на половину седые. Но всё же, он был значительно моложе поэта – лет на семь. И был знаком с поэтом, сражаясь с ним на шахматных баталиях. Избрал себе давно забытую, с далёкой молодости забаву, после того, как прекратил, почуяв, что гибнет, длящееся десятилетиями пьянство. Как-то, как обычно вечером, когда унимается дневная жара, поэт, играя с ним в парке в шахматы, просчитав наперёд свой тщательно продуманный ход, подобно решающему ходу в шахматной баталии, ведущему к победе. И посчитав, что этим ходом он безмерно обрадует, осчастливит несчастного такой нежданной радостью, позволяющей навсегда избавить его от столь тяжкого недуга, доставляющего ему ну, если не страдания, то всякие неудобства уж точно. Предполагая, что тот непременно и с большой радостью, как только заслышит об этом, его рассудок будет обворожён столь радужной перспективой избавления, и не в состоянии будет усомниться и воспротивиться, и ему ничего не останется другого, как только дать согласие на своё чудодейственное исцеление. Поэт вкрадчиво, доверительно, почти ласково, на столько, на сколько, был способен он, чтобы только не спугнуть, и развеять всякие возможные сомнения в нём, выступая, уже в новой своей целительской ипостаси. Набравшись смелости, с большой уверенностью он твёрдо сказал ему – У тебя кила, а я народный целитель, вылечу тебя, много не возьму, за небольшую плату. На что Иван Белый, придя после этих слов в ярость, грубо матерно ответил ему – Пошёл ты к какой-то матери народный целитель, сильно ударив кулаком по шахматной доске, не решившись, скорее, едва удержавшись, чтобы не ударить его в голову или лицо. Это был его ответный ход, подобный удачному ходу в шахматной баталии, отводящий угрозу шаха или мата, немало обескуражил поэта, не ожидавшего, не просчитавшего такого поворота, затевая такую авантюру – такой ход. После этого случая поэт дерзко и злобно, украдкой всё посматривал на Ивана Белого, когда приходилось им иногда видеться среди любителей шахмат собирающихся как обычно по вечерам в парке. И Иван Белый так же злобно и с подозрением посматривал на поэта, одаривал его таким искромётным «любящим» взглядом. В парк поэт частенько ходил по вечерам поиграть в шахматы на досуге, интеллектуально поразмяться. Там всегда по вечерам собирались пожилые любители шахмат. Ну, может быть, попутно присмотреть хотел среди них и не дюжих, чтобы исцелить их, доказать делом, что он не только поэт, но ещё и целитель, да ни какой ни будь, а народный, звание не требующее какого-то диплома или сертификата для своего подтверждения. Там он и присмотрел своим зорким внимательным взглядом Ивана Белого, точно так, как высматривает свою добычу коршун или ястреб, и, решив подходящим, вполне возможным опробовать на нём свои целительские способности и таланты. Это был всего лишь, промежуточный эпизод его активной жизнедеятельности в качестве народного целителя, видимо, однажды, заподозрив у себя ещё и такие выраженные способности, и таланты, кроме того, что он поэт. Но, всё же, быть поэтом, у него, наверное, получалось лучше, чем народным целителем.

Литературное поэтическое творчество это всё же, было для него так, для душевной блажи, никаких материальных благ ему не приносящее. И поэту приходилось иногда, временами менять и осваивать новую, полюбившуюся ему ипостась народного целителя, чтобы хоть чуть, чуть поправить своё удручающее материальное положение и совсем не пропасть в этом лютом мире, как-то подстраховаться, видимо совсем не хватало ему крохотной пенсии. Такое обстоятельство и вынудило предлагать свои целительские услуги за небольшую плату нуждающимся – болящим и убогим страдальцам. Но Иван Белый усомнившись в целительских способностях поэта, выразил ему своё глубокое несогласие.

А к морю приходил он обычно пораньше, чтобы до наступления полуденной жары уйти. Разместившись, поудобнее на каком ни будь подходящем камне у воды с потёртыми и сильно замаранными блокнотиком или тетрадочкой, глубоко задумавшись, он что-то карандашиком, в них крапал. Отрываясь, иногда, и подолгу сосредоточенно всматриваясь в морскую даль, будто искал там, где-то в дали, подсказку своему нетленному творению. Уподобившись тому, как когда-то много, много веков назад Гомер целыми днями в глубоком раздумье, сидя у моря, пристально всматриваясь в его даль, находил подсказку движению сюжета в своей «Одиссеи» или «Илиаде».

Однажды, чтобы, может быть, как-то разнообразить свой досуг и получить отдохновение от творческих мук, он стал у самой кромки воды сооружать себе ещё более удобное лежбище из пригодных для этого камней. Славно потрудившись, довольный и вдохновлённый с блокнотиком и карандашиком в руках отдыхал затем под шум морского прибоя, нашёптывающего ему образы и сюжеты его поэтических творений.

Придя на следующий день к морю, предполагая, что он так же комфортно приляжет на обустроенном им для этого месте будет и дальше продолжать так же с карандашиком и блокнотиком своё творение. Он, как избранный счастливец праздный отдастся без остатка творческой страсти, погрузится глубоко в тему и насладится чувством гармонии прекрасного творимого им. И, что же, подойдя, ближе он обнаружил, что на его месте уже лежало длинное, вытянувшееся во весь рост, худощавое тело неизвестного ему пожилого человека. Этот человек, прикрывший своё лицо кепочкой, наслаждался утренними ещё не жаркими лучами солнца. Но этот неизвестно откуда взявшийся, так вызывающе смело разбросавший здесь свои мощи, сломал, надорвал, расстроил все его порывы, устремления и чаяния к созданию глубоко осмысленного сакраментального образа бытия, подчинённого гармоническому закону, его нетленного произведения. Этот человек, оказавшийся здесь на этом месте, спустил его на грешную землю, прервал его фантазию и дум его стремленье. Этот же человек, напротив, был видимо, очень доволен, что среди неудобных, как попало разбросанных камней, нашёл для себя столь удобное лежбище. Ему и в голову не пришло, что его с таким усердием, ворочая тяжёлые камни, устраивал кто-то другой, а именно поэт.

Такое обстоятельство сильно смутило и расстроило поэта, привело его в замешательство и возбудило в нём приступ гнева, и мирится с этим, он никак не собирался. Чтобы привлечь внимание так вальяжно расположившегося на его вчерашнем месте человека к себе, он ходил по мелководью подле него, и резкими движениями создавал шум волнующейся воды. Через некоторое время отдыхающий на его месте человек заметил столь необычное явление возле себя, приподнял голову и вопросительно посмотрел на него. Тот в свою очередь подошёл ближе, и злобно рассматривая его, скрежетащим, будто ножом по стеклу и шепелявящим от недостатка зубов во рту голосом, грозно сказал – ты занял моё место! Тот, убрал с лица кепочку, приподнявшись, саркастически улыбаясь, дрожащим от нахлынувшего волнения и так же шепелявящим от недостатка зубов и в его рту, голосом начал оправдываться и объяснять. Что он здесь расположился по праву раньше пришедшего сюда, и добавил, а вашим здесь ничего не может быть, и, ни чьим оно не может быть, располагайтесь рядом, или чуть дальше места много. Толково, назидательно, терпеливо, разъясняя ему своё право на это место, как в меру строгий учитель своему ученику, плохо усвоившему его урок. И в то же время, говорил с ним как то осторожно, и на всякий случай на «вы», чтобы ни коем образом не возбудить ещё большего гнева в человеке, так неожиданно явившемся перед ним. Услышав какие-то возражения, поэт обозлился пуще, прежнего. Злобно пронзая его своим ястребиным взглядом, он уже кричит на него – ты кто такой указываешь мне? Тот в ответ ему, как-то не уверенно, всё так же саркастически улыбаясь и шепелявя – а вы кто такой? Ещё более разгневанный поэт, пронзая его всё тем же, полным презрения, взглядом, отвечал – я поэт! А ты кто? А я повар тихо, мягко, как-то не уверенно отвечает ему тот, ожидавший может быть, снисхождение и похвалу от представившегося ему поэтом. Что значит поэт, он видимо, мало представлял. Ты повар!!! – не снижая тона, продолжает удивлённый поэт никак не ожидавший такого ответа. Перед ним стоял выше среднего роста и весьма щуплый, с узкими плечами человек, с редкими, но очень длинными с сединой волосами, перевязанными красной ленточкой на затылке. И был похожим он, может быть, больше, на драматурга или джазмена, или на состарившегося шоумена, но вовсе не на повара. Вид такого повара, представшего перед ним, явно противоречил, сложившемуся из опыта его столь длинной жизни, представлению о поварах – с лицами, похожими больше на свиные рыла, и, массой тела у них, ну, никак, не меньше центнера. После непродолжительной паузы, несколько сбитый с толка, не просчитавший как шахматной игре такого хода противной стороны, и соображавший теперь, пока в его голове проносились всякие воспоминания связанные с поварами, в каком направлении вести далее наступательную словесную баталию, позволившую ему как возможно скорее привести противную сторону к поражению. Поэт опомнившись, подобрав скоро нужный ход, громогласно заявляет – меня такие повара как ты лет двадцать назад отравили в одной столовой! Я не такой – тихим, жалобным голосом оправдывается повар, и как-то умоляюще смотрит на поэта, будто прощения просит у него за тех поваров когда-то отравивших поэта. Все вы такие! – Гневно кричит поэт. А вы может быть и никакой не поэт — мягко, жалобно, будто моля о пощаде, жалко улыбаясь, возражает ему повар. Я, не поэт говоришь?! Я пол, века поэт! – злобно прорычал, ещё более разгневанный, выходящий из себя поэт. Ты посмотри эмоционально тупая дубина, ты видишь там, вдали или вблизи что ни будь кроме воды, указывая вытянутой рукой в сторону моря. Повар смотрел вдаль, щурясь на солнце и лишь виновато улыбался. Так послушай – продолжал далее поэт «…залив блистал мильоном зеркал…»! Залив действительно мерцал миллионом прыгающих зайчиков отраженного солнечного света от поверхности возбужденной лёгким утренним ветерком воды морского залива. Или миллион, миллион, миллион блистающих зеркал перед собой видишь ты, очнись и погляди туда – обращается он к повару, всё так же указывая вытянутой рукой, чтобы он непременно смотрел в сторону моря и наконец, увидел что-то, на что так настойчиво указывал ему поэт. Видимо высмотревший там что-то, относящееся к его поэтическим творениям, когда подолгу до того, он, сидя с блокнотиком и карандашиком, всматривался в морскую даль, осенявшую его всё новыми видениями сюжета. Ты видишь там, вдали загораются огни…! Напряги же своё воображение – сетовал в гневе поэт, пытаясь убедить повара, посмевшего усомниться в том, что он поэт. Ты видишь, что ни будь дальше котлов с мясом, или твой любимый натюрморт мясо в котле?! - вопрошал рассерженный его тупым безразличием поэт. Повар был в каком-то замешательстве, ничего не понимал из того, что говорил ему поэт, и всё так же виновато улыбался. Но поэт продолжал, будто перед ним был вовсе не повар, а аудитория литературного бомонда находящаяся во власти его поэтических сакраментальных образов затаив дыхание, боясь пропустить каждое произнесенное им слово, с трепетом слушает его. А он рифмует, и мысль звучит набатом! «…стою в автобусе, а туфля жмёт, какой-то идиот, положил мне на голову свой живот…». И обращается далее, сокрушая поэтичным словом повара – для тебя мир уже давно обесцветился. Тебе очень уютно в твоём сером не изменяющемся мире. Никакой луч света не пробивается в твоё тёмное царство. Жизнь без творчества скушна и примитивна – назидательно говорил поэт. Ошеломлённый и совсем растерявшийся повар с удивлением и с ещё большей опаской взирал на поэта. И ещё много всякого и далее декламировал разошедшийся в творческом экстазе и гневе поэт. Ты можешь разве, толстокожий понять ранимую душу поэта, где всё на нерве – сокрушённо заключил он, обращаясь к повару. Вроде как желая из последних оставшихся в нём сил пробудить того от тяжёлого безнадежно затянувшегося сна. Повар, был человеком, глубоко заземлённым, и не мог понимать и разделять высокий полёт его мысли и дум его стремленье.

В стороне от них неподалеку расположился другой отдыхающий уже совсем старый семидесяти двух лет бывший капитан военного флота, с любопытством посматривал в их сторону. Спустя какое-то время, наслушавшись поэта, повар поднялся с устроенного поэтом пляжного лежбища и обиженный и побитый его острым словом пошёл к капитану пожаловаться ему на этого поэта. Найти у него сочувствия к себе, назвал поэта грубым, обобурным, не воспитанным нахалом. Себя же, он представил тонкой и ранимой натурой, глубоко оскорблённой хамом. Разволнованный поэт не смог на месте долго усидеть, волнение в нём никак не могло улечься. Да ещё видя, что повар что-то говорит капитану, заподозрив, что что-то плохое о нём, он тоже подошёл к капитану выяснить это и ещё может быть, от столь напряжённого диалога с поваром, как нуждающийся теперь в психотерапевте. Презрительно посматривая на повара, он предложил капитану своё целебное снадобье, представившись ему народным целителем, за пивком сгонять, от всего капитан отказался, так поговорили кое о чём, о былых временах.

Поэт жаловался на свою нелёгкую жизнь, как лет десять назад на каком-то вокзале в N-ском городе менты грабители – оборотни в погонах ограбили тогда его. Как же это! – спросил удивлённый капитан. Как, как, их наводчик высматривающий жертву указал им, учуял пёс. Ну, а дальше привели, обыскали, нашли, забрали, понятых не вызывали – втихаря, не всё правда, забрали только половину – расчёт получил тогда месяца за два или за три, как раз перед выходом на пенсию. Их было двое – продолжал поэт. Тот, что постарше, лет сорок или под сорок, с бандитской мордой, стоял неподалёку в стороне, озирался по сторонам, чтоб в случае чего, ну, случайный прохожий, если неожиданно окажется поблизости. То, с понтом, они задержали подозреваемого, и проводится досмотр, как они любят выражаться, и ничего криминального, боже упаси с их стороны. Таким образом, он страховал своего молодого напарника (подельника) от всякого непредвиденного обстоятельства, передавал ему свой богатый волчий опыт в таких делах, натаскивал его молодого. Ну, а тот всё проделывал, набирался необходимого в этом деле опыта, и умения – стажировался мерзавец. Высмотреть жертву с помощью наводчика и ограбить её, это кроме всего прочего, их подножный корм. Обыскал он всё тогда, сумку перерыл вверх дном, уж не алмазы, бриллианты или золото искал – зло иронизировал поэт. Карманы вывернул, тщательно прощупал, не утаилось ли что от него. Куда-то дальше, в свою пытышную – всё так же зло, и дальше иронизировал поэт, они меня не повели, так попугали поначалу, но видя, что я веду себя тихо, и покорно, не возмущаюсь, решили быстренько обтяпать всё здесь на месте. Отвели в тихое неприметное место, в закоулок длинного перехода, где редко проходят люди. Тот, что постарше, отошёл в сторону наблюдать. По окончанию этой процедуры, процедуры ограбления, младший скомандовал мне – можешь идти. Я пошёл, недосчитавшись половины имевшихся у меня денег. Вот так, это всё и произошло тогда, в результате остался без зубов. Скопить уже не получилось. Пенсия то, кот наплакал. Не воровать же идти, да и никто не крышует как этих – продолжал всё так же злобно иронизировать поэт. Вот так, эти мерзавцы вытеснили и заменили даже вокзальных воров и грабителей, убрали их как своих конкурентов. Капитан, было так, без особой уверенности в надобности говорить, больше из-за сочувствия к нему, вставил такую пространную реплику – а пожаловаться бы, если на них. Кому жаловаться, тем, кто их крышует и вдохновляет на дела великие, на дела хорошие. Они все в доле! Заматерели волки, лютуют поганые, ничего не боятся! – продолжал в гневе поэт. И чтоб ещё и наркотики подбросили и упекли года на два или больше, в прямой зависимости от того, что в твоей жалобе. Жаловаться, как смешно и наивно это звучит. Или чтобы ещё, какую, ни будь, мерзость устроили, в чём, в чём, а в этом они большие мастера. Кто в их застенках побывал, тот ой как хорошо это знает. Есть у них и наводчики, внимательно высматривающие жертву. И добавил уже обречённо – это по телевизору, будто в насмешку крутят сериалы-небылицы про них, как они ловко расправляются с ворами, грабителями, бандитами. Создают образы каких-то фантастических героев не грабящих, не берущих взятки и ловко расправляющихся с оборотнями в погонах, внушают нам, какие они, якобы рыцари без страха и упрёка, как служат идеалам справедливости. Будто заказ выполняют киноделы, старательно, создавая им такой имидж, чтоб как возможно глубже ввести в заблуждение обывателя, ещё пока не соприкоснувшегося с ними в реальности. Такие если были бы на самом деле, от них избавились бы как от проф. непригодных. Честные там не нужны, не ко двору они там, от таких как они, особняков и прочего добра, у тех, кто выше, сеньоров с большими звёздами – поэт большим пальцем руки показывает куда-то вверх в небо – не будет, в зарплату не скопишь. Есть же ещё чудаки – думают, что это их милиция, и она их бережёт.

У них всё организовано и отработано как в хорошо законспирированном масонском ордене. Это пострашнее любого триллера для тех, кто попадает в этот молох. Да …а, в этом эстетика их жизни! А нерв как воспаляет вся эта и прочая мерзость! Безнадёга полная! Не я первая и не я последняя их жертва! Это режим дозволяет им, потому что видит в них свою защиту и опору, это звенья одной цепи удавливающей нас. Поэтому за противоправные действия никакой закон их не преследует, всё в их руках и законы тоже. Разрешают им не только вымогательством и взяточничеством промышлять, но и грабежом и разбоем тоже, и мало ли чем ещё. Разве есть такие преступления, которые они не совершают? Бандиты ходят под ментами, менты ходят под бандитами, вся эта мразь перемешалась. А нас ничтожных, они вместе выбросили на обочину жизни. Они вместе связаны прочным симбиозом. Вот так это зло живёт и здравствует в этом мире. Они зеркальное отражение воровского режима. Особо и не скрывают это, мол, будем и мы другими, если режим будет другим, стало быть, не воровским. А с чего это вдруг, с какого перепугу ему быть другим, совесть загрызла что ли – эти циники не знают и не ведают, что это такое. И нравственного одичания они не боятся мерзавцы. Под шумок, пустозвон «демократии» творят, орудуют и те и эти. Такая ипостась им более к лицу. К их зверскому рылу. Всю страну на коленях держат. Нацию в порошок стёрли они вместе. Это и есть то самое светлое будущее, в которое нас вели, но сбились с пути и в тёмное прошлое нас привели. И назвали же его, ни как, ни будь, а «демократией» подумать только – на смех что ли, или серьёзно, для дураков! Теперь же, эта и прочая мерзость может быть уничтожена только ударом из вне. Что-то вроде планетарной катастрофы, или НАТО только и может уничтожить их. А то жаловаться на них, кому? Богу что ли? И тот за них – поэт говорил так страстно, будто на Нюрнбергском процессе изобличал военных преступников.

Слушая его, капитан заметно погрустнел. Так ярко и образно, с таким психологическим накалом об этом живописал поэт (передать это слишком сложно, даже невозможно), что казалось, видимо, и капитану тоже. Вот оно средневековье, оно совсем рядом, оно не куда не делось, оно живёт себе и здравствует по ныне, и будет здравствовать и впредь, как не ведомая внеземная сила. А всякие демократии и либерализмы, это так не существенный, ничего не значащий налёт, бесовское наваждение скрывающее главное – суть. Это как чёрт, в своей святой правде. После непродолжительной паузы, поэт добавил – да, я теперь откровенней чем прежде, мне осталось быть на этом свете, каких ни будь три – четыре года, ну от силы пять, не более, терять уже нечего. Да, мы становимся смелыми, когда смерть на пороге – терять уже нечего.

Повар отошёл теперь на задний план и был уже во второстепенной роли в сменившемся акте этого спектакля. Всё это время слушал поэта с полным безразличием, пространно оглядываясь по сторонам. Всё, что говорил поэт, его это ни сколько не интересовало и становилось ему скушно но, иногда, и с опаской посматривал на поэта, был видимо, доволен больше тем покоем, что всё, когда-то происходящее с поэтом, его никак не касалось.

Не задерживаясь более на столь мрачном эпизоде своей жизни, поэт почти незаметно перешёл к другим более светлым эпизодам своей жизни. Говорил, что когда-то в молодости на каких-то встречах вничью играл в шахматы с мастерами этого вида спорта. Говорил, что жизнь тогда была полна ярких красок и большого оптимизма, впереди сияют высоты счастливого завтра. Затем как-то незаметно явились семидесятые – годы большого застоя и дальнейшего вырождения, где-то вдали близилась эра, нет, не светлых годов, а нового мрачного средневековья. Капитан говорил, что в молодости проходил службу на военных кораблях Северного флота и закончил службу капитаном второго ранга. На службе отвечал за техническое состояние корабля.

Поэт рассказывал далее и о былой своей удали, что когда-то в шестидесятых годах прошлого века, будучи совсем молодым, занимал второе и третье место на областных соревнованиях по вольной борьбе. Такое откровение поэта вновь встревожило и нагнало много страха на уже, было успокоившегося повара, посчитавшего что тот, после непродолжительной паузы явился, чтобы вновь нападать на него и уже не только словом крушить его, когда услышал, кто он был в прошлом. А, поэт настолько образно живописал своё участие в этих соревнованиях, о том, как под бурные аплодисменты зрителей он укладывал своих сильных соперников на лопатки, что это, устрашающе подействовало на повара. Из чего он понял только, что ему грозит опасность быть поверженным не только острым словом поэта, но и его владением приёмами вольной борьбы. И все его словесные устрашения, это только для того, чтобы вызвать полную деморализацию духа противной стороны, перед тем как привести в исполнение задуманное. И ему представилось далее, как не заметным, ловким движением исполняющим приём вольной борьбы, поэт опрокинет его наземь, и он больно ударившись о камни, с разбитой головой будет молить его о пощаде, или, что ещё хуже потеряет сознание, истекая кровью. И чтобы подобного не случилось с ним, он решил предотвратить возможный ход событий. После продолжительного молчания, неучастия в разговоре повар, как-то неожиданно мягко, ласково, жалко улыбаясь, говорит, обращаясь к капитану, – дедушка, а дедушка, а можно я тебя буду называть дедушка. Предполагая, что капитан будет ему надёжной защитой от казавшихся ему недобрых намерений поэта. Так напомнил о себе этой фразой встрявший в разговор повар. Дал знать о себе. Капитан совсем не ожидавший, что до сих пор молчавший повар ни с того ни с сего с такой какой-то аляповатой фразы, несоразмерной содержанию их разговора, будто ничего не слышавший о чём здесь говорили. Собирается теперь таким странным образом принять участие в беседе. И непонятно почему обращается именно к нему. От этого немного смутившись, на короткое время как-то потерявшись, соображая видимо, как адекватнее ответить ему на такой казавшийся ему каламбур. Капитан, чтобы не затягивать время, скоро нашёлся, хохотнул и коротко сказал – да можно, видя, всё же, что тот никак на внука не тянет, ему далековато за шестьдесят – шестьдесят три. Поэт же, на какое-то время потерявший всякий интерес к нему теперь злобно с недоумением смотрел на него, так, как будто он его сейчас загрызёт. На этот раз как-то не нашёлся, что сказать ему – промолчал. Но уже, вскоре, отговорили как роща золотая, и, попрощавшись, разошлись; до следующего дня.

А на другой день поэт уже читал капитану написанную им, наверное, за вечер, повариаду. «Он себя считал натурой тонкой, пожирая мясо из котлов. Научился красть он поварёнком у таких же жадных поваров… . И с тех далёких пор он жрал на дармовщину… . Обижался на матерщину от конфликтов резко убегал, жил без сомненья и особой муки и хотя моложе был лет на пять, он к капитану попросился внуком, мне дедушкой можно вас называть…». Это её короткий по памяти фрагмент. И напутствовал пожелание повару – пусть приходит, я не трону его, я поэт, словом убью. Капитан же весьма далёкий от всякой поэзии, увлечённый больше прозой жизни, лишь улыбался и с недоумением, наверное, думал, что за странные люди здесь с ним собрались. Ну, а за повара, его вездесущие, завистливые и всё знающие соседи с издёвкой и злобой говорили ранее (трудно было ему утаить от них), что он впору своей молодости еженедельно волочил с работы неподъёмные сумки с продуктами, ловко уходил от каких-то там проверок и облав ОБХСС. Может быть и преувеличивали … . Теперь же, это всё давно уже в прошлом.

Кроме всего прочего поэт очень строго критиковал однажды появившегося здесь у моря какого-то молодого, сорока девяти лет поэта из Москвы, не оставил без внимания, добрался и до него. Придирчиво прочитав его творения, может быть за то, что тот написал более мягкую и добрую повариаду всё о том же поваре, восславил его в стихах – « он утро с кофе начинает! А днём пирожны выпекает! А к вечеру лаская взор, творожный пудинг варит он! Он так готовит нам блюда, что не забудем никогда! Прекрасно делает он то, что мне, конечно, не дано! ...». И кончалась его повариада торжественно и пафосно – «…быть поэтом хорошо, а поваром лучше, я пошёл бы в повара, пусть меня научат». Говорил очень уж резко c раздражением о его творчестве, беспощадно в гневе крушил и уничтожал своего литературного оппонента, бил словом на повал его – Образа нет! Мысли нет! Рифмы нет! Какой это на … поэт! В порыве гнева не удержавшись даже от матерщины. И продолжал далее, почти в ярости громить и уничтожать своим пафосным словом, обращённым не только к этому поэту, но, и, явно к каким-то другим, встречавшимся ему в его столь длинной жизни – Безмозглые!!! В поэты лезут как мыши в амбар…!! Говорил будто судья-инквизитор выносящий смертный приговор грешнику совершившему святотатство. Его большие глубоко сидящие фанатично смотрящие глаза, выделяющиеся скулы, ввалившиеся щёки на измождённом лице, почти беззубый рот, надеть на него ещё серый или чёрный плащ с капюшоном балахон и взять в руки большой католический крест, то всё, тогда амба не только поварам, но и некоторым поэтам. Не всё о чём писал (и говорил) поэт – это бред.

А повар, больше так и не появлялся на этом пляже, видимо сильно обиделся на поэта, уже не хотел, чтобы он убивал его словом. Перепугал и надолго отвадил его поэт от этого пляжа. А поэт ещё много дней, греясь на солнышке, лежал на своём удобно устроенном лежбище у моря как обычно с блокнотиком и карандашиком в руках, что-то продолжал в нём прилежно крапать. Почём же так стонет и изнемогает душа поэта. И никто больше не тревожил его, не отвлекал от дум его мятежных. Вымучившийся вдосталь своей глубоко ранимой душой, за все грехи и неустройства этого окаянного мира, явившийся может быть больше чем поэт.





Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 20
Опубликовано: 15.06.2017 в 11:48
© Copyright: Александр Карабанов
Просмотреть профиль автора










1