Батяня комбат


Он был среднего роста, чуть больше средней упитанности, лет сорока пяти – сорока шести, его движения были резки и стремительны, будто преодолевал препятствия, сохранял ещё хорошую армейскую выправку. На его лице от правого глаза к щеке до переносицы небольшой шрам. Это след осколка, прочертившего свой путь по его лицу, от разорвавшейся мины в далёком сорок пятом при взятии Берлина. Тогда он командовал всего лишь отделением и поэтому, наверное, после перенесённого в той войне ранения, этим глазом, из-за его неподвижности он смотрел, как-то пристальнее, сосредоточеннее, точно, как ястреб или коршун на добычу. И казался, поэтому он более озлобленным, чем может быть, был на самом деле.

На утренних разводах он редко был в хорошем расположении духа. Огорчения ему приносили доклады о тех или иных происшествиях. Провинившихся выстраивали в одну шеренгу перед строем, где зачитывались, или докладывались ему устно их прегрешения: это обычно пьянки, драки, самоволки, кражи воинского имущества. От перечисленного комбат хмурился, лицо становилось суровым и озлобленным, заложив руки за спину, нервно ходил взад вперед подле строя военнослужащих, затем останавливался и громко, злобно сыпал угрозы каждому провинившемуся – о, что! На гауптвахту, под суд, в дисбат пойдешь, это сокращенная форма – дисциплинарный батальон, где тщательно и с усердием занимаются перевоспитанием своих подопечных военнослужащих рядового и сержантского состава срочной службы, попадающих туда за серьёзные нарушения воинской дисциплины и порядка. Тот, кому была обещана такая перспектива стоял перед строем и тупо, смотрел, куда ни будь в никуда, с тупым безразличием, выслушивая угрозы комбата. Иногда таких провинившихся была группа более десятка военнослужащих, из них комбат непременно человека два три на десять суток отправит на гауптвахту, остальным объявит наряды вне очереди и предупреждения на тот случай, если повторно тот обнаружит себя в чём-то не дозволенном.

На очередном разводе происходило всё в той же неизменной последовательности. И на этот раз, уже в который раз, его сильно огорчили Петухов и Солодилов, уличённые не только в пьянстве, но и краже продуктов с продовольственного склада и обмундирования с вещевого, для обмена их на водку у гражданского населения. Ещё ранее, за то же самое, кражу продуктов и обмундирования со склада и пьянство, сидевшие на гауптвахте. Но остановиться и раскаяться в своих аморальных поступках они так и не смогли, напрочь утратили из-за пьянства всякий контроль над собой. И особенно озлобился комбат, когда узнал, что они вымогали ещё и деньги, у кого-то из гражданского населения. Комбат так разошёлся тогда, что в порыве гнева матерно ругался и яростно махал в воздухе руками сжатыми в кулаки, будто набивал морду тому и другому, и приговаривал при этом – о, что! Одного отправлю в дисбат в Магадан проморожу гада, а другого в Туркмению выжарю мерзавца, им здесь плохо, им пить не дают. О, что! Это всех касается, кому никак не служится, не живётся здесь. Вас, что мерзавцы только пить и жрать сюда призвали. Он ходил подле них как нахохлившийся бойцовый петух готовый к очередному бою. Глаза сосредоточенно застыли, будто выбирали правильную позицию для успешной атаки. Провинившиеся стояли, тупо понурив головы, и односложно отвечали на вопросы рыкающего комбата – да, нет, так точно, никак нет. Разнарядки уже имеются туда, там ждут, не дождутся вас. Родные пенаты давно скучают по вас! Предупреждаю последний раз, да сколько же можно – яростно кричал, сжимая кулаки комбат, злобно вглядываясь в пропитые морды доставляющих ему столько хлопот и огорчений супостатов.

В отличие от комбата совсем молодой ещё лейтенант Зеленяк, недавно окончивший военное училище двадцати двух или двадцати трех лет от роду, ровесник некоторых военнослужащих срочной службы, боролся с пороками в своем взводе с помощью армейского юмора. Но может быть вовсе и не боролся, а просто от скуки по молодости так развлекал себя на первых порах, пока привыкал к гарнизонной жизни, имел на тот момент такое отношение к ним.

Там на гражданке не так давно, тогда вышел какой-то указ партии и правительства наших рулевых в то время, по усилению мер борьбы с пьянством и алкоголизмом. Легкой рябью от эпицентра он добрался и коснулся как-то и армейской жизни на расстоянии более двух тысяч км. На вечерней проверке, перед отходом военнослужащих ко сну, на сон грядущий, он решил, ну так с юмором, скорее потехе ради, упрекнуть нерадивых военнослужащих обнаруживших себя в пьянстве и разгильдяйстве. Таким образом, ему захотелось почему-то, не понятно почему, ну, может быть как-то всё же отреагировать на тот самый указ и высмеять их. Так доходчиво напомнить им об имеющихся у них пороках, как бы выставить их напоказ, на всеобщее обозрение, предполагая, наверное, что этим он вызовет в их пропитых душах стыд и они, устыдившись, прекратят пьянство, и будут избавлены от порока. Конечно, искоренять напрочь это зло, чтоб и духу его не было, он не собирался вовсе, это не под силу, даже комбату и начальству выше. И, прочитывая фамилии списка стоящих в строю на вечерней проверке военнослужащих и доходя до фамилии много и часто пьющего субъекта, он дополнял её ещё и выразительным словом, означающим его порок, говорить о котором широко и вслух как-то особо не принято. Может быть, это было похоже, на пародию процедуры отпущения священником грехов.

Алкоголик Соколов! – выразительно произносит он как всегда ровным, спокойным голосом следующую по списку личного состава взвода фамилию, не обращая внимания на смех в строю. И, глядя, оторвавшись от списка на опухшую побагровевшую видимо ещё с гражданки, а теперь ещё и задубевшую его морду. Ожидая, будто вот теперь-то она наверняка проникнется стыдом, и угрызением совести. И изгонит вон из своей зачерствевшей души этот порок и освободится навсегда от его навязчивого влияния, охватившего её своей мёртвой, никогда не ослабевающей хваткой, и станет теперь она огрубевшая, наглая морда, высоко духовной личностью одухотворённой только наивысшими помыслами и устремлениями к добродетели. Он же, при таком внезапном обнажении, выставленный на посмешище, на всеобщее обозрение, будто уличённый в краже, или ещё в каком либо аморальном или неблаговидном поступке, разве мог вот так запросто ответить Я! – как положено по уставу воинской службы, этим самым выразить согласие с тем, кто он есть на самом деле. Устыдившись, такого прилюдного изобличения, нервно поёживаясь и подергиваясь, он сбитый с толку, как от сильного внезапного удара кулака в свою наглую морду, он ещё более побагровел, и, обидевшись, нелепо отвечал ему, невнятно пробормотав – сам ты алкоголик. Не обращая внимания на реплику уничижённого им Соколова, он продолжал читать проверочный список, и назвал фамилию следующего по нему грешника, будто они у него там помечены были – алкоголик Самойлов! Он сегодня там, где дают агдам – шутил, вдогонку лейтенант, выставляя и его на всеобщее обозрение, на всеобщее посмешище. И всё тот же смех в строю. Ну, как будто и эта пропитая морда, возьмёт да и устыдится и превратится в лицо с ясным и целеустремлённым взором и не способно будет оно подвергаться дальнейшей нравственной эрозии и разложению. И, этот грешник так же, внезапным обнажением себя, оказался сбитым с толку, как будто внезапным ударом кулака в пропитую морду, всполошившись, отвечал не многословно – ага! Будто ну, не он же один. Алкоголик Чернов! – продолжал чтение списка лейтенант и вдогонку шутил, он сегодня тут, где пьют вермут. А ты кто! – хрипло отвечал ему нелепым вопросом очередной сильно обидевшийся из проверочного списка. Они воспринимали это как обращённую к ним оскорбляющую их матерную ругань более сильного противника, когда не применим в ответ аргумент кулака без серьёзных последствий для себя. Ну, и в суд за клевету не подашь на обидчика. Так выразительно и забавно величал лейтенант самых злостных, не поддающихся исправлению пьяниц. Далее ещё двое или трое из проверочного списка, попавших под «огонь» его уничижающей критики грешников, получивших свою порцию отпущенных грехов, и, он, пожелав далее всем спокойной ночи, объявлял отбой и покидал помещение казармы. Сам же он был довольно скромен, в пьянстве на то время замечен не был, пока ещё не подвергся эрозии и разложению, находясь в среде, где сложно устоять влиянию таких традиций и обыкновений, и о генеральских погонах вовсе не мечтал.

Невозмутимый ротный старшина сверх срочной службы Ожелас, не обращая внимания ни на что, водил роту повзводно в столовую, говорил своим бархатным, ироничным, с небольшим акцентом голосом, делая какие-либо замечания, командовал – « на лефо! На прафо!» Для него, повидавшего за многие годы службы много всякого, это была обычная рутина. Так же иронично, с армейским юмором с удовольствием объявлял перед строем наряды вне очереди провинившимся, такой-то первый проход, такой-то второй проход, такой-то третий проход, это означало, что нужно было тщательно выдраить длинные проходы между кроватями и под кроватями в казарме. Кому-то в наряд на кухню, кому-то уборка территории и.т.д. Он был среднего роста, чуть больше средней упитанности лет сорока пяти – сорока шести, тех же лет, что и комбат, и был с уже седой головой. Его движения были медленны, тяжеловаты, но ещё сохранял неплохую армейскую выправку. Пил умело и умеренно. За время многолетней службы приобрёл умение и опыт в этом не простом деле. Захотелось ему как-то однажды попрать армейские обычаи, видимо, там, у комбата или у замполита об этом какой-то разговор был. Он, чуть заметно, как-то насильственно улыбаясь и отдуваясь, потому что приходится делать заметное усилие на это, уже так чтоб легко и просто естественным образом не выходит. За многие годы, как ни старался он обмануть, знать норму, змий зелёный всё же, немало сил забрал и потрепал его. Он возмущённо перед строем, иронично говорил тогда – ну какие могут быть старики в двадцать – двадцать один год, мне сорок шесть, я себя стариком не считаю, повторяя сказанное для пущей ясности, будто это важный пункт воинского устава.

Однажды по какому-то случаю в части был концерт, с прослушиванием модной тогда танцевальной музыки, и некоторые военнослужащие с особым рвением и азартом, большие любители её видимо ещё с гражданки, танцевали буги-вуги. Это происходило в просторном помещении армейского клуба. Присутствовавший там ротный старшина Ожелас, как ответственный за это мероприятие, потому что он был тогда в наряде дежурным по части, иначе его появление там ни коем образом не было бы возможным, подобные мероприятия он терпеть не мог. Он подолгу службы, отвечающий за порядок и дисциплину наблюдал это зрелище, происходящее в затемнённом, слабо освещённом зале. От происходящего там, не ожидавший ничего подобного, он был сильно смущён, сконфужен и этим оскорблён до глубины души. Особенно, когда встречался, как ему казалось, с безмерно наглыми, вызывающими взглядами, с дерзким выражением на лицах танцующих, выкрикивающих при этом что-то непонятное, казавшееся ему непотребным сравнимым, ни с чем более, как только с матерной руганью в свой адрес. Наблюдая всё это, казавшееся ему бесовским наваждением в нём возникала и обида и стыд, как если бы его прилюдно оплёвывали, и давали оплеуху, или может быть, на глазах у всех выпороли. От смущения и злости, он багровел, морщился, будто от горечи во рту, старался это скрыть какой-то смешной улыбкой, и принимался, как-то неловко насильственно улыбаться, чтоб только как казалось не разрыдаться бы от обжигающего унизительного чувства стыда. Он предполагал увидеть здесь ну, какие-то народные танцы и пляски, или вальсы, а тут оказалось то, чего ранее он и не видывал и не слыхивал.

Он как дежурный по части, отвечающий за всё происходящее здесь, пытался придать этому более пристойный вид, ну, как он это понимал. Но все танцующие, его поняли как-то, совсем наоборот и оказались совершенно не управляемыми. Они с ещё большим старанием, и с каким-то остервенением, поддавшись магическому действию этой музыки, её бешеным сумасшедшим ритмам, в порыве каких-то яростных, ураганных, движений танца издавали какие-то всё более звероподобные совершенно непонятные ему пещерные звуки. От их судорожных, конвульсивных движений, от хищного выражения на их лицах, от издаваемых ими звуков, от всего того, что он здесь видел, это были будто разъярённые дикие звери. Они в стремительном вихре танца бросаются к нему, и у самого его смущённого лица, щёлкая челюстями, как оголодавшие волки, чтобы во всей этой коловерти, будто растерзать, разорвать и загрызть намеревались его, когда он пытался вмешаться, чтобы остановить эту, как он выражался сатанинскую музыку и прекратить этот безумный шабаш. Их дерзкие наглые взгляды разили, уничижали и глубоко обижали Ожеласа, делали его ненужным, ничтожным, лишним там. Его смущение было таким, будто его раздели на людях догола. И утешить его там было некому. Они же, отдавшиеся, ураганному темпу танца и душераздирающей музыке не обращали никакого внимания на него, будто забыли о его существовании вовсе, будто это не грозный старшина Ожелас, а так, кто-то неприметный, ничего не значащий, неизвестно почему затерявшийся здесь. Он же, считал происходящее, признаком глубокого морального разложения, развращающим всех остальных, ещё не подверженных его влиянию. И посчитал, что необходимо, как-то пресечь его, наказать самых активных и совсем уж осатаневших участников этого зрелища. Но прервать это мероприятие где-то на его середине, такой власти у ротного старшины было маловато, потому что оно было разрешено, либо комбатом майором Уваровым, либо замполитом старшим лейтенантом Чикольбой. Наверное, если бы они присутствовали тогда и видели всё происходящее, то, скорее всего, они прервали бы это мероприятие. Но по вечерам они присутствуют в расположении части только в каких-то особых случаях.

Утром следующего дня Ожелас с лихвой отыгрался над своими обидчиками, причинившими ему такой глубокий моральный ущерб. Когда построив роту для следования в столовую на завтрак, он с радостью и наслаждением, иронично улыбаясь своей насильственной улыбкой карёжущей его лицо, объявлял – Чесноков – буги-вуги первый проход, возмущённый Чесноков на вопрос за что, получил ответ, довольного своим остроумием старшины – и второй проход. Сальников – буги-вуги третий проход, опыт предыдущего подсказал, задавать вопросы не следует. Киреев – буги-вуги коридор, вопросов не последовало. Каких-то других буги-вуги он отослал в наряды на кухню, и уборку территории и туалета. Ну, что вугивисты, исполнение проверю лично. В их разумении ротный старшина был законченным жлобом не воспринимающим и не способным понять всех тонкостей этой эстетики. Потом шутя, смехом говорили некоторые из них, что Чеснок (Чесноков) и Сальник (Сальников) самого Ожеласа зажрать хотели.

Однако огорчения комбата майора Уварова так и не прекращались, шла какая-то тёмная полоса, как угрожающе не рыкал он на утренних разводах, на очередных нарушителей дисциплины и порядка, а толка в этом было мало. Зачитал утверждённый сверху приказ об отправке рядовых Петухова и Солодилова, как не поддающихся исправлению, в дисбат, куда-то в Туркмению, как ранее он выражался – выжарить их там, сопровождая свой апофеоз резким комментарием, злобно тыкая кулаком в лист бумаги, будто в их наглые пропитые морды – о, что! Нахалюги хватит, думали, вся служба будет, украл! Пропил! Самоволка! Гауптвахта! И через два года домой! Нет! Теперь дисбат, там из вас дурь вышибут, если вы здесь не понимаете человеческого языка, и чересчур нежного отношения к ним, изнежили вас здесь! – с возмущением и горечью шутил комбат и так разошёлся в гневе, что чуть не порвал кулаком бумагу с приказом, с остервенением и злобой ударяя в неё кулаком. Отправлял на прожарку грешные, неисправимые здесь души, чтобы избавить их там от всех пороков, пройти чистилище, искупить там свои грехи, освободиться от них и вернуться после этого в часть свою, уже совсем, беспорочными, почти святыми.

Был недоволен и так же огорчен он, тем что, слишком часто на его взгляд ходят к Григоряну, это младший лейтенант медицинской службы армейский фельдшер, чтобы выпросить у него освобождение от каких либо обязанностей и занятий, жалуясь на какие либо недомогания. Чтобы как-то по легче скоротать срок службы, находясь, какое-то время в санчасти. Комбат на разводе сверлил своим немигающим глазом стоящих в строю, грозя им указательным пальцем, кричал – о, что! Это не пройдет у вас, а что не идёте к Ожелосу, грубо шутил он, он быстрее вылечит вас, я сам буду контролировать и отсылать к нему, бездельники! Стоящий подле, довольный Ожелас, иронично, еле заметно, насильственно улыбался, будто уже приглашал, ну, кто первый, давай смелее на правёж, вылечу от всех недугов и болезней.

Не успел разобраться и покончить с какими-то делами, как свалилась ещё большая печаль на его голову, вызванная ещё большей бедой. Исчезли двое рядовых, несколько дней их нет в части, никто не знает где они, переполох, комбат часто вызывал в свою канцелярию военнослужащих хорошо знавших их, друживших с ними, пытался выяснить неизвестно ли им место нахождения отсутствующих, никто ничего не знал. Пока искали их где-то недалеко, через неделю или чуть более, уведомление с военной прокуратуры приходит, грохнулись они где-то, под Ростовом, пытаясь уйти от милицейской погони, на угнанном легковом автомобиле, находясь в сильном алкогольном опьянении, да так, что останки не опознать, это где-то около шестисот километров от расположения воинской части. Чтобы было, на что пить и жрать по дороге, эти двое грабили случайных попутчиков подсаживающихся к ним, желавших куда-то доехать, не подозревая в них переодетых в гражданскую одежду покинувших свою воинскую часть военнослужащих, попросту дезертиров, угнавших легковой автомобиль. Проехав какое-то расстояние, они, ограбив, высаживали или выбрасывали этих попутчиков из машины. И теперь, во время милицейской погони с ними были два неизвестных попутчика, следующих вместе с ними в свой последний путь. А на опознание возили тогда несколько сослуживцев, хорошо знавших их, а точнее тех, знавших выколотые письмена и рисунки, обильно покрывающие их тела, означающие их жизненное кредо, чтоб никогда не забыть о нём и неизменно как по путеводителю следовать по ним по жизни. Ну, а теперь согласно этому кредо, и не изменившие ему, проследовали в последний свой путь, под печальные звуки арф издаваемых херувимами на небесах, глубоко скорбящих по грешным; и не предполагавшие несчастные, что сильно огорчат тем самым своего комбата, приведут его в смятение и ярость. Ну, а теперь, обнаружив месиво из нескольких тел, представлялась, возможность родным и следствию, по этим письменам и рисункам, опознать тело одного и другого. Идентифицировать их. Это происшествие, опознание тел его участников, осложнялось ещё и тем, что с ними были ещё кто-то двое неизвестных из гражданских лиц, случайно оказавшиеся их попутчиками. Продолжая движение, они не успели их высадить до начавшейся погони за ними, нашедшие теперь и эти несчастные, вместе с ними такой печальный свой конец.

Несколько дней комбат только присутствовал на разводах, а рыкать, и махать кулаком или указательным пальцем уже не было у него душевных сил. Стоял задумчивым с озлобившимся выражением в лице перед строем. Вместо него что-то говорил по этому поводу тихим спокойным монотонным голосом замполит капитан Чикольба, недавно сменивший на этой должности переведенного на другое место службы старшего лейтенанта Мелкумяна. И под суд отдавать теперь некого всё разрешилось там, на небесах в канцелярии Всевышнего. А домой, что писать каждому из них, «геройски» погиб при исполнении служебных обязанностей – размышлял комбат. То ли от того, что это событие не находило здравого обоснования, оценки случившегося, как-то может быть и не к месту, нелепо в этой ситуации, будто издевка приходили в голову слова из песни – напрасно старушка ждёт сына домой, ей скажут она зарыдает. А кто-то и в самом деле ждёт их домой.

Прошло какое-то время подлечились старые душевные раны у комбата, открылись новые. Вскоре с каких-то точек, это удаленные части гарнизона, подвезли человек шесть с тяжелыми травмами, полученными ими в пьяных драках в неравной схватке с военнослужащими другого не их призыва. Человека три или четыре поместили в госпиталь для лечения, двоих затем комиссовали, на столько, тяжелыми были их травмы, и эти происшествия добавили новые огорчения комбату. Как всегда на утреннем разводе он тогда кричал, угрожал, махал кулаком, будто впредь этим прекратит все эти происшествия, сыпавшиеся длинной чередой как из рога изобилия. Да что там рядовые, на каком-то разводе рыкнул на капитана Баландюка – опять! Спишу к чёртовой матери – не выдержав приступа гнева, злобно говорил комбат, осматривая его своим ястребиным взглядом. Капитан, обычно с идеальным внешним видом, всегда такой серьёзный и важный на политзанятиях, иногда он замещал замполита. Теперь же, он стоял с опухшим не бритым лицом, и в помявшемся, мундире, было как-то непривычно его видеть таким, каким-то теперь, лет на десять постаревшим, а ему и было-то всего не больше тридцати пяти – тридцати шести. Пил он обычно кратковременными запоями, где-то раз в полтора – два, иногда три месяца. Длительность запоя три, четыре, пять дней не больше. Конечно же, далее опомнившись, комбат не будет угрожать, не будет отчитывать капитана здесь на разводе перед строем рядовых, разговор с ним он продолжит уже в своём кабинете. После чего, от полученной взбучки от комбата побывавший у него в канцелярии на пропарке, как обычно в подобных случаях выражались, капитан будет месяца два – три как шёлковый, примернейшим офицером части.

Затем уже комбат был огорчён новым, происшествием, следовавшим в непрерывной их череде, что долгое время он вообще не присутствовал на утренних разводах, их проводили другие офицеры или как всегда ничем невозмутимый ротный старшина Ожелас. Случилось, что рядовой Капинос, водитель армейского автомобиля, и с ним ещё трое или четверо рядовых в состоянии сильного алкогольного опьянения проезжая очень опасный участок шоссе «Волчьи ворота», не справившись с управлением автомобиля, они упали на дно глубокой пропасти, и от них самих мало что осталось. Комбат с замполитом объясняли это происшествие где-то в политотделе округа, тем, что это гражданка – гражданская жизнь поставляет им такой, мало, пригодный материал, и они здесь вовсе не причём.



Рубрика произведения: Поэзия ~ Авторская песня
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 34
Опубликовано: 15.06.2017 в 10:59
© Copyright: Александр Карабанов
Просмотреть профиль автора










1