3. На языке птиц


3. НА ЯЗЫКЕ ПТИЦ

* * *
За кроссовки новые благодарен «Рибоку»,
Кушнера в наушниках слушаю стихи.
Протянули финики здесь дорогу к Выборгу.
Видно, за тяжёлые сосланный грехи
я иду. И, страшную ночь на ощупь пробуя,
к небу руки хвойные поднимает лес.
Там, над ним, как некая звёздочка особая,
огонёк рубиновый вышки «МТС».

Из кармана выну я половинку бублика –
съем сухой российский хлеб, да около берёз!
Всё смешалось: музыка, и война, и облака
странное свечение, Будда и Христос!

* * *
Коляска «Otto bock» –
китайская модель.
Катись, как колобок,
Шушара, в Куршевель.

Там Филя и Максим,
там суши и фэн-шуй.
Ну, словом, керосин
дела твои, Шу-Шу.

Не для тебя встаёт
над Альпами рассвет.
Как говорится, ё-
-моё, и счастья нет.

Но всё же динамит
характера вот-вот
рванёт и разгромит
печали химзавод.

Опасный химикат
спровадишь в МЧС.
Посмотришь на закат –
кругом суровый лес.

Точней, сосновый бор,
где облака в крови.
Я хмыкну: «Перебор.
Давай, мой свет, живи!»

* * *
О, ты сказала в полудрёме,
обняв подушку, как сестрицу:
«Иди. Весь мир люби. А кроме,
его ещё одну частицу».

Я встал, открыл окно пошире
и вдруг листвы услышал шёпот.
Подумал: «Глаз у нас четыре
и на двоих единый опыт!».

Я долго был, казалось, болен,
но вот я выписан и крепок.
И плыло облачко над полем,
над сонмищем корней и веток!

* * *
Дивный, странный мир!
Я думаю: «На Земле,
о, любовь – поразительно –
всё, что надо!»
Утопает сосновая тишь во мгле,
роща – стройная, древняя колоннада.
Котелок с картошечкой на столе.
Наплывает облако хвойного аромата.

Мы недаром смотрели в земную близь,
кирзачами дороги страны топтали.
Ах, конечно, не все те мечты сбылись –
солнце катится огненной решкой вниз,
и тускнеют седые лесные дали.

Лик луны отразила речная гладь,
гулко эхо за мной повторяет звуки.
А покамест на брёвнышко рядом сядь,
согревай, как тысячи-тысячи лет назад,
кружкой чая озябшие, в цыпках руки –
буду, буду я нежные целовать!

* * *
Шелка июньских трав разгладил вечер,
а я развёл костёр и подкатил
твою коляску, тормоз опустил,
и сосны собрались вокруг на вече.
Они стояли молча и не знали,
что говорить о странных вот таких
двух чудаках, – один, быть может, псих,
да и вторая в здравии едва ли.

Я целовал тебя, как в первый раз,
а после с чайной ложечки короткой
картофельным пюре кормил. Но тропкой
берёзы подходили и рассказ
о нас вели: они, мол, не вполне
с ума сошли, а просто любят воздух,
и небо в облаках, и небо в звёздах,
и жизнь саму, и смерть, и мох на валуне.

* * *
Линнея северная мелкие в лесу
на тонких стебельках развесила цветочки.
А подосиновик красуется на кочке –
в корзину просится: возьми! И ветка навесу
дрожит, качается еловая. Но где-то
синичка тенькнула, и вот быстрей планета
уже вращается – и хлеба, и огня
у костерка в дыму согрело дерзновенье.
Ах, волчье лыко – ядовитое растенье –
стоит растерянно и смотрит на меня:
что я скажу?.. Я повторяю многократно:
– О, эта жизнь светла, светла и благодатна!..

* * *
Всё глобальнее мир сумасшедший,
всё ничтожнее люди живут.
Взяли власть бесполезные вещи –
в каждой демон голодный… Но тут
сосны есть – поминальные свечи –
отражаясь в озёрной воде,
в рай небесный врастают по плечи,
а ещё комарьё в бороде
у меня – и звенит, и ярится.
Где-то в заводи возле камней
то плеснёт, заигравшись, плотвица,
то, травы луговой зеленей,
в ряске вся, хохотнёт водяница.
Я подумаю: «Вот чешуя
хороша у неё – с переливом!»
И тройная берёза, шумя,
дивный мир назовёт
прихотливым.

* * *
Воду и свет
превращая в небо,
дерево плачет у края поля.
Чай, костерок, и течёт беседа
неторопливо: – А знаешь, Коля,
Господу мир удался! – Ну с этим
я бы поспорил…
– Не спорь, дружище.
Дерево видишь? На нём отметин
времени тысяча – вот и пища
для размышления…
Коля молча
пальцем ведёт по коре сосновой,
и облаков сероватых клочья
к югу ползут. Человек путёвый,
хмуро согнав комара с колена,
палку берёт, поправляет хворост,
не говорит ничего, а время
машет крылом,
набирая скорость.

* * *
Я читаю стихи самому себе,
а ещё высокой ночной звезде
и воде речной, говорливой,
бочажку с раскидистой ивой.

А когда ложится густой туман,
ни юродства нищенская сума,
ни тюрьма уже не пугает,
и поётся песня другая.

Эта птичья песня не в глаз, а в бровь –
подорожник, унявший больную кровь,
так сестра прижимает к ране
и звонят к заутрене в храме.

* * *
Болит поясница, как старая рана,
стучит осторожно уставшее сердце.
А мне от печали, как всё-таки странно,
бессильная старость – надёжное средство.

Пройдёт ли гроза, или стужа ударит –
всё радостно думать, что мир бесконечен.
Сижу и размоченный в чае сухарик
грызу – и корить себя, в общем-то, нечем.

В душе ни обиды, ни глупых амбиций,
ни к женщинам пошлого нет вожделенья.
Мне снятся ночами волшебные птицы
и джунгли, где пышные вьются растенья.

Мне снится галактики звездное лоно,
оплавленный корпус надмирного судна.
Проснусь: «Хорошо-то, что небо огромно,
что всё в нём изменчиво сложно и чудно!»

* * *
Над неподвижным озером луна
светло взошла, и в заводи широкой
такая же плывёт вторая – трогай
руками, как нимфею. Тишина

объяла мир, и хвойным холодком
благоухают сосны. Мы, живые,
ступили на планету, где впервые
потрясены и птицей, и жуком.

Совиный крик. И огненный цветок
пророс в густую тьму и закачался,
а в котелке забулькал, заплескался,
хвоинками приправлен, кипяток.

Добавив соли добрую щепоть,
вокруг стояли молча, как друиды,
мы, позабыв про боль, тоску, обиды.
И тут явился огненный Господь!

Он, как стихия был и как стихи,
и встал среди нетоптаной стоянки.
Мы пали ниц: «На ужин дай овсянки,
о Господи!» А он в ответ:
«Апчхи!»

* * *
Мудрый лес губами молчит молебен
в тихий воздух вечера, в час, когда
поджигают звёзды на страшном небе,
и в ручье звучнее шептун-вода.

Я смотрю с балкона на сумрак сонный,
вспоминаю всё, что стряслось, и вот,
видно, сокол этой тоски балконной
в клочья сердца пушную зверушку рвёт.

Всё погибло, может быть, но остался
жёлтый вереск, сосны, да неба синь,
да стихов печальных сырое мясо,
да сама вот эта старуха-жизнь.

Что же делать с этой визгливой тварью,
у которой тромбы в густой крови?
Так вот станет лето осенней хмарью,
серым пеплом – скомканный черновик.

Но возьму воды родниковой, сладкой
и пойду заваривать чай с листом
земляники, чтобы сухой тройчаткой
смерть угрюмо плавала в золотом.

* * *
Где вековые качаются ели,
где надрывается ветер, стеная,
пали туманы, стволы почернели,
вышла из леса старуха слепая.

Руки в узлах, как древесные корни,
жизнью впотьмах изгорбатило спину.
Дал я старухе три белых, а кроме
красных десяток добавил в корзину.

«Веришь?» – спросила, подставила ухо.
«Верю!» – «Спаси тебя Бог за заботу!»
Долго смотрел, как уходит старуха,
через кусты продираясь к болоту.

* * *
Дед обходит угодья,
ставит лёд на реке.
Дивный снег. Новогодье.
И топор по руке.

Выбрал ёлочку, крякнул,
а рубить не посмел.
Кликнул Сильву – собаку,
на валежину сел.

– Красота-то какая!
Посидим и пойдём…
О, видение Рая!
О, небес окоём!

Лишь бы хвойное чудо,
лишь бы снежная пыль
и догадка: «Не худо
ты, наверное, жил».

* * *
В углу новогодняя ёлка:
гирлянды, снежинки, шары,
звезда, и в сугробы из хлопка
серебряный крестик зарыт.

К тому же, припас я на ужин
рябиновки треть бутыля.
Гляди-ка, за окнами вьюжит
и ветер грызёт удила!

Давай, на свечах погадаем:
судьба занесёт нас куда,
каких мы дровец наломаем?
Эх, жизнь трын-трава! Лабуда!

К тому же и стерва, однако!
Как нас подгоняет!.. Вот – ах! –
то где-то залает собака,
то вьюга свистит в проводах.

* * *
Лес молчит за нашим домом,
полный сумерек и снега,
бородатым, хмурым гномом
припугнёт он человека.

Грозный лес,
глухой, расстрельный,
жуткий, точно преступленье,
лес угрюмый, лес метельный
и волшебный, как виденье.

Мы туда пойдём на лыжах –
возле ёлки самой рослой
наломаем веток рыжих,
подпалим костёр берёстой.

Порхнут звёзды золотые,
перелётные, как птицы.
Сверху звёзды – голубые,
осторожные, как птицы.

Оглянись же: ах, как дивно!
Ох, как чудно! Как волшебно!
Как же любит нас наивно
всё прощающее небо!

* * *
«Среди густой, сосновой тишины,
хранитель той, невидимой, страны,
он жил, питаясь воздухом и светом!»
Возможно, так когда-нибудь об этом
отшельничестве скажут. А пока
я здесь живу вольней, чем облака,
плывущие над лесом оснежённым,
и в небо рыжеватые колонны
стволов приподнимают острова
продрогших веток так, что голова
моя всё больше кружится, но сердце
старается словами отогреться:
«Я – нежный зверь, Полярную звезду
увидевший! Я – музыка во льду!»



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 82
Опубликовано: 26.05.2017 в 09:42
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1