2. Болотная лужа


2. БОЛОТНАЯ ЛУЖА

* * *
Как природа полна благодати,
только я вспоминаю: Урал,
караулка, погибший Лопатин
и дородный наглец-генерал.

А волшебный закат пламенеет,
спят берёзы, желтеет калган.
Всё кончается: сердце стареет
и болит – вот и вся недолга.

Темнотища встаёт от Моздока
до Москвы в золотой пахлаве.
Заросла камышами протока,
как дыра у меня в голове.

Я, усталый солдат на побывке,
всё стою молчаливо, пока
синевы пролетают обрывки
и большие, как жизнь, облака.

* * *
Дотянуть бы, дай Бог, до зимы,
а потом тишина, белизна,
над уснувшим посёлком дымы,
и луна в серебре, как блесна.
Купим в городе кислый лимон –
чай целебный часами гонять,
если вдруг принесёт почтальон
письмецо, то ответ сочинять.
Ну, а если навалится зло,
по-медвежьи всей тушей хандра,
есть лекарство у нас – ремесло
рифмовать пустяки до утра.
Темноты промороженный пласт
отслоится с рассветом – ну вот,
доживём до апреля, бог даст,
если крышу совсем
не сорвёт…

* * *
В десятиэтажный, прогнивший Фонд
пронося под пальто обрез,
инвалид сдаёт в гардеробе зонт,
гладко выбрит, опрятен, трезв.
Он спешит к директору в кабинет,
прикрывает плотнее дверь,
и кричит директор: – Не надо, нет,
я прошу… Инвалид не зверь.
И когда мозги на стене уже,
и медвежий заряд в живот
получил юрист, то, к арабам в «же»
посылая страну: – Ну вот, –
инвалид вздыхает, – всего-то дел!..
И дырявит себя, как лист
заявления: «Просто я есть хотел.
Эту жизнь сочинил садист».
Ну, и что же дальше-то? Кто поймёт?
Да, я тоже, скажу, мечтал,
чтобы крупнокалиберный пулемёт
смертоносный плевал металл.
«Ах, но как же? Как же завет Христа?
А чиновника возлюбить?»
Отвечает чёрт: «Возлюби! – с хвоста
сдув пылинку. – Вот так! Фьюить!..»

* * *
Была война. Мы, вроде, в сорок пятом
кого-то победили… Он, Петрович,
хорошим был разведчиком, надёжным:
два ордена имел и три раненья.
Не знаю как, Германия сдалась нам,
а через пятьдесят четыре года
был суд, и дом Петровича достался
какому-то наследнику из ушлых.
Пришла весна. Торжественно весь лес
очнулся. Два Петровичу бушлата
отдали и лопату. «Ничего, –
он думал, – как-нибудь про ветерана
в совхозе не забудут». Так Петрович
вставал с надеждой новой на рассвете
и шёл на речку – рыба с голодухи
брала на всё: серьёзные налимы,
и окушки, и шустрые щурята.
А за деревней вырыл он землянку,
буржуйку сделал, нары из штакетин,
и стал ходить батрачить понемногу
к соседям бывшим – кто носки подарит,
кто хлеба даст, а кто нальёт остатки
борща, а то положит старой каши.
Но время шло. Он пережил так зиму,
потом другую, и другую… Годы
пытались брать своё, но он, упрямый,
всё не сдавал, пока весной, однажды,
не умер от обширного инфаркта
в своей глубокой яме. Через месяц
его нашла Смирнова Глашка, к лесу
случайно забредя искать корову.

* * *
Кто втянул печальных нас
в жутковатый этот опыт?
Сверху спутники ГЛОНАСС,
а внизу берёзой топит
печь Михалыча вдова
(он допился до инфаркта) –
сыроватые дрова,
во дворе разбитый трактор.
У забора ходит кот,
да и тот слегка недужен.
Время встало и гниёт,
как вода в болотной луже.
Самоварчик сапогом
раздувает тётя Рая.
Русь Петровская кругом,
настоящая, бухая.
Всё внутри давно горит!
Организм – такая сволочь!
Можно к бабке не ходить,
скоро вымрем, да, Михалыч?

* * *
Как сырая кирза моего сапога,
прохудилось осеннее небо и льёт
бесконечную влагу. Сижу – пирога
доедаю кусок. А вдали вертолёт
тарахтит, как случайная, лишняя вещь.
Никого. Тишина – лишь корзина и нож,
и валяется корень от белого, свеж,
но поеден червями. А Бог – это, что ж,
ничего, что могло бы замедлить прирост
населения. «Взять и уехать? Ага…»
А вокруг на десятки несчитанных вёрст
расшумелась тревожно глухая тайга.

* * *
Август кончился вдруг, и звезда волоокая Вега
над посёлком уныло зажглась, потому по второй
два подраненных жизнью, усталых, седых человека
пропустив, помолчали. «А знаешь, за чёрной дырой
есть иная вселенная». – «Нам-то, приятель, порой
так немного и надо – душевный для истинной жизни
человек и крупица покоя». – «Ну, знаешь, покой
мы с тобой заслужили…» – «Э, значится, сбрызни
третьей стопочкой это! Да чтобы не сглазить!» – «Ага!»

Одинокий фонарь, и висит на футбольных воротах,
вся изорвана, сетка. А вот и хабарики в шпротах
недоеденных, тара пустая, кусок пирога,
сараюхи кривые и трактор. За ними тайга
начинается дальше. А выше и выше сельмага
этот холод вселенной – звездистая, стылая глубь,
пустота. Но хромая опасливо жмётся дворняга
к мужикам задубелым – пытается
руку лизнуть.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Лирика философская
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 87
Опубликовано: 26.05.2017 в 09:36
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1