1. Нежное на золотом


АНГЕЛЫ ЗДЕСЬ НЕ ЖИВУТ

Современных стихов механический гул…

Стану травой придорожной, и валуном, и птицей.
Не огорчайся, свет мой, ибо земля прекрасна.
Волосы пахнут сладко мятой и медуницей,
мудростью пахнет глупость (перечитай Эразма).

Чую злое дыхание смерти,
слышу шёпот болот за рекой,
и в деревне заброшенной Смерди
нам жильё и ханыга с киркой.

1. НЕЖНОЕ НА ЗОЛОТОМ

* * *
Из бессолнечной вынырнув мути
посреди измождённой земли,
о, непразднично праздные люди
на Дворцовую медленно шли.

Это с краской спасительный тюбик
евразийской культуры. Ах да,
в колу сладкую брошенный, кубик
отыскался прозрачного льда.

Скомкав синий бумажный стаканчик,
рассмеялись: «Смотри-ка, и здесь
балаганчик теперь, балаганчик –
из тумана и окриков смесь».

* * *
Переформатируя обзоры
апокалипсических картин
вознесли гигантские опоры
над землёй опасный серпантин.
По нему на скорости заметной
плыли огоньки над головой.
Мне казалось: мир инопланетный
возводил всё это. Но травой
поросла обочина, и тополь
не попал бульдозеру под нож.
Я подумал: «Так вот от Потопа
уцелела ветка!» Ну, и кто ж
осудить посмеет приближенье
суши, если кажется, что есть
там, над эстакадой, что-то (жженье
странное в глазах) – благая весть?

* * *
На перья ангелов похожий,
он, как в замедленном кино,
ложится на твоё, прохожий,
пальто поношенное. Но
сегодня маленькому Шару
Земному счастье потому,
что тридцать первое и тару
пустую выбросили. Ну,
чего ещё желать?.. Колбасы
и мандарины – хороши! –
и, как Маркизы Карабасы,
ларьки нарядные… Спеши,
прохожий, к женщине любимой,
туда – в таинственную жизнь,
где оливье необходимый
и бьются рюмочки динь-динь,
где можно выложить под елью
тоску с отчаяньем, а там…
там Рождество через неделю
по Чёрным Пятницам с метелью
этапами на Магадан.

* * *
Раненый вечер. Просветы крон.
Капельница дождя.
Небо закатная красит кровь.
– Лучше? А так?.. – Да-да.
Доктор, я буду… – Не знаю. – Сын
Божий ведь это вы?..
Что нам осталось от лета? Дым,
похороны листвы.
Так и задумано: ветра вой,
траурный крик ворон,
летящий через
галактик пчелиный рой,
Земли трамвайный вагон.

* * *
Манекен в исподнем на витрине
смотрит равнодушно, и горит
«распродажа» надпись голубыми
буквами. Весёлый Демокрит
то-то бы смеялся, предлагая
атомы извлечь из пустоты!
Ни войны, ни денег, дорогая
жёнушка, здесь нету – только ты,
только ты в коляске инвалидной
смотришь на усталых, неживых
пешеходов – есть ещё, как видно,
горе и без наших ножевых
ран неисцелимых. Но подумай,
там, на расстоянии руки,
над рекламной улицей безумной,
воле человека вопреки
ярко загораются созвездья,
где летят в предвечной пустоте
ангелы прощенья и возмездья,
Божий Сын, распятый на кресте.

* * *
Зашли в кафе на берегу Залива
и взяли с ветчиной два бутерброда.
Художница задумчивая Рива
мешала чай старательно. Свобода
казалась фантастической, как пламя
заката в небе синем над Кронштадтом.
Я размышлял: – Ты знаешь, очень странно,
вот был когда-то дембелем, солдатом,
а после стал… Но вскоре молодая
официантка подошла: – Платите!
У Ривы только сотенка-другая,
а у меня… И я сказал: – Грабитель
наказан. Извините… Но с позором,
с издёвками нас вывела, назвала
меня жидовской мордой, крохобором.
Мы в темноте шагали до вокзала,
и Рива говорила: – Видишь, видишь,
как страшно здесь… И что-то там такое
себе под нос добавила на идиш.
– Да, Рива, да, мы навсегда изгои!..

* * *
«Кубанского» взяли Кагора,
а прочее нам задарма
досталось: доска от забора,
и мутные два стаканА,
и плавленый сыр, и газета,
и ласковый ветер весны.
А миф о таланте поэта
голодной, несчастной страны
припомнили мы понемногу:
мол, надо со смыслом поддать!
Так словно бы верные долгу
остатки разбитых солдат,
мы приняли граммы штрафные,
чтоб снова отправиться в бой
за грубые строчки земные,
за неба рассол голубой.

* * *
Бессовестный плюшевый бегемот,
шотландская кошка, шурует по
обоям когтями – прощай, ремонт!
Сижу и читаю Эдгара По.

В какой это жизни совсем другой
на гак я набрасывал скользкий трос,
в какой мне лупили, хрипя, тугой
перчаткой боксёры в непрочный нос?

Да полно, меня ли учил старлей,
напяливать грёбаный ОЗК?
Любимая, солнышко, мне налей
немного дешёвого коньяка!

Он, верно, палёный – не в том вопрос.
Коньяк, понимаешь, – не антифриз.
Я трогаю пальцем неровный нос,
и кошке сквозь редкие зубы «брысь!»

* * *
Без караоке ли сможет, без танцев
город сомнительный Кирикили?
Был я в гостях у весёлых ногайцев,
ел оливье и спросил: «Корабли
вашей пустыни, не правда ли, могут
ровно неделю идти без воды?..»
Мне улыбнулась хозяйка и йогурт
взять предложила, сказавши: «Орды
не существует давно. И теперь мы
предпочитаем стихи и вино.
Лучше у дочки спросите, Заремы,
диски с Феллини – какое кино!»

Гости шумели. Я вышел из дома,
чтобы ночным подышать ветерком.
Небо над городом было огромно,
алый закат и степная кругом
даль желто-бурая мне обжигала
взгляд глубиной мироздания… Нет,
явственно слышался телеканала
в доме соседнем мучительный бред.

Прим. Кирикили (сорок домов) – одноэтажный
пригород Астрахани, место компактного проживания
карагашей, т. е. чёрных ногайцев – потомков
жителей Ногайской Орды.

* * *
Гуляли в парке царскосельском
и представляли: прямо здесь
со всем его столичным блеском
двор собирался – что за смесь
причёсок пышных и костюмов,
и деспотизма (никуда
не деться)! Всё ж таки, подумав,
мы удивились: «Кстати, да,
а мы здесь как же очутились,
ослы незнатные?» Ах, сам
здесь вдохновился Пушкин? Или
парк этот выдумка: фонтан,
дубы развесистые, клёны
и зелень патины?.. Не жаль,
что виршам неопределённым,
где беспредметная печаль,
мы предпочли дышать колючим,
туманным воздухом сырым,
сановных призраков пасущим,

и, между прочим, говорим:
– Мы тоже в пламени насущном!..

* * *
Самой белой нежности белее
кремовый, бисквитно-снеговой,
ледяной, слоисто-вихревой
тортик у зимы на юбилее.
Свечи-сосны воткнуты – гаси! –
будет проза, август, иваси.
А пока земля почти не дышит,
и, субординацию храня,
как печально звёзды на меня
смотрят:
пишет лирику-не пишет?
Я сижу, по клавишам стучу,
ничего от жизни не хочу.
Выгляну в окно: сугроб надуло
прямо к золотому фонарю.
Обернусь – жена:
– Ну-ну!.. – Хрю-хрю!..
Кажется, пока не звездануло
в голову сорвавшейся звездой.
Просто у зимы немолодой
юбилей. Поздравлю.
Ободрю.

* * *
Стихи, как первый поцелуй,
как первоцвет,
как вишни завязь.
Ходили звёзды по селу,
в колодец утром опускаясь.

А мне случайно не спалось,
и, как Роланд певучесть рога,
копну седеющих волос
я у любимой спящей трогал.

Так начиналось волшебство,
и было музыке просторно,
как словно выкованы сто
мечей в огне ревущем горна.

Тогда светало, как в Раю,
и сердце плакало,
что счастье
бывает в мире на краю
земли, спасаемой отчасти.

Я говорил: – Поедем в те
места, где горе первозданно!..
И как на горней высоте,
мне было холодно и странно.

* * *
«Что ты, жёнушка?» – «Холодно, сыро, мглисто». –
«Чай лесной заварим – брусники листья,
зверобой добавим и золотой
корень. А может быть, мы с тобой
неудачная пара?» – «Ну, в смысле, слишком
озабочены звуками – барахлишком
звонких рифм неточных?» – «А я люблю
и тебя, и малую мошку, тлю,
птицу бойкую, облачко кучевое,
и рыбалку осеннюю с ночевою:
ельник, словно в холодное молоко
погружается, тянутся далеко
перелётные гуси, туман клубится…»
Ты, моя Шушарочка, баловница,
тоже эта природа, лесная ширь,
ты – Карелия, Коми, Байкал, Сибирь,
всё, что можно представить, всё то, что зримо,
и в туман уходящая струйка дыма…

* * *
Я умолчу про главное… Что толку?
Кому случится быть на небесах?
Откинула спадающую чёлку,
и серебро мелькнуло в волосах.
Увы, седым из них был не один!
Родная, счастье – газ летучий, дым.
Оно повсюду: в домике с балконом,
и в солнечных лучах, упавших на
лицо, на занавесочки окна,
в твоём смешном халатике зелёном,
в улыбке тихой, ласковой пока,
пока моя-твоя тепла рука,
пока ты положила на колени
мне голову и нежно говоришь:
«Я – девочка хорошая! – без тени
кокетства. – Я послушная. Я – мышь!» –
«Шушарочка, ну что не утаишь,
так это факт: Миросоздатель – гений!»

* * *
Тут озвереешь хошь не хошь:
когда в иных мирах живёшь,
то можно просто спятить.
Так астронавты, кстати,
летают в небо, где звезда.
Я на другой планете, да,
ты знаешь, обитаю
и по утрам читаю
тебя, как папскую буллу.
Что значит: я твою люблю
сомнительную нежность,
и хрупкость, и беспечность.
И если только буду жив,
куплю модем четыре джи,
и скайп как раз настрою.
Поговори со мною!
Ведь если счастье где-то есть,
то к ноутбуку можно сесть
за стол немного боком
и стать обычным
Богом…



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 138
Опубликовано: 26.05.2017 в 09:24
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1