Два товарища


Степан шагал по гулкому ночному коридору Большой Ордынки, то пританцовывая, то играя в количество шагов до очередного фонаря. Случайный прохожий, окажись он рядом, наверняка бы решил, что праздный гуляка пьян, или «на худой конец» влюблён. Но улица была пуста, и полуночное дефиле тридцатидвухлетнего бесшабашного москвича (приезжие так себя не ведут!) долгое время оставалось никем (кроме бессонницы за мутными занавесками чёрных окон) не замеченным.
- Сволочи! – из переулка шагах в двадцати от Степана, вырвался сдавленный мужской голос, сопровождаемый сопением и глухими ударами. Стёпа бросился на крик.
Три сопляка завалили большого грузного мужика. Двое добивали его ботинками, а третий шарил в большом коричневом портфеле, из-за которого, видимо, и случился весь этот сыр-бор.
- Бабло! Стручки, бабло! Рвём!.. – заорал пацан, сгибаясь пополам над шоколадным трофеем. Он уже привстал и приготовился бежать, но в этот миг Стёпа размашистым апперкотом снёс парня и на лету выхватил у него портфель.
- Ах ты, су… - один из двух степистов прыгнул, как кошка, в ноги рослому Степану. Сверкнул нож. Стёпа отскочил на шаг и ударом тяжёлого портфеля по голове прибил нападавшего стручка к асфальту. Бросив портфель в сторону, он схватил парня за руку, ловко вывернул кисть и заставил отпустить нож.
- А-а! Руку сломал! – взвыл тот, перекатываясь по асфальту.
Третий парень хотел было сделать ноги, но страх так сильно сковал его члены, что он сполз ветвями рук по стене дома и, как подрубленное дерево, повалился на тротуар. Он так и остался лежать, наблюдая за Степаном глазами, полными щенячьего подросткового ужаса. Тем временем из его середины во все стороны стало расползаться тёмное сырое пятно, в котором поблескивала свежая, укатанная накануне асфальтовая крошка.
Степан протянул руку и помог пострадавшему мужчине подняться.
- Пойдёмте, - сказал он, сдерживая волнение, - кто знает, сколько их ещё.
Мужчина кряхтя поднял портфель и ответил, опираясь на руку Степана:
- Пойдёмте. Кажется, вы меня крепко выручили.
Степан кинул прощальный взгляд на поверженных стучков и, пропустив вперёд помятого великана, зашагал прочь. Один раз ему всё же пришлось обернуться. Крохотный щенок, похожий на подстреленного волчонка, выбежал из темноты переулка, но увидев Степана, поджал хвост и жалобно завыл:
- Бабло, бабло хиляет…

С минуту они шли по пустынной Ордынке. Спасённого мужчину то и дело рвало. Каждый раз, вытирая платком лицо, он виновато поглядывал в сторону Степана и говорил: «Простите, пожалуйста, не знаю, что со мной». «А я знаю! – улыбался в ответ Стёпа, пытаясь расштопать неловкость момента, - вы поскользнулись, упали, к вам подбежали пионеры, хотели втроём поднять дядю. Тут явился я и, как всегда, всё испортил!»
- Я не могу идти, - мужчина присел на выступ фундамента и вытянул вперёд правую ногу, - кажется, они мне повредили коленку.
- Спокойно, концентрируем внимание! – Степан взмахнул крыльями рук, превращая ладони в два источника положительной энергии, - Абра - вибра - таксомоторра!..
Действительно, буквально через пару секунд со стороны метро Третьяковская вынырнула машина с зелёным огоньком.
- Что я говорил! – Степан махнул рукой кому-то в небе, - Едемте ко мне, вас надо привести в порядок.
Расположив спутника полулёжа на заднем сидении, он подсел к водителю. В это время метрах в ста от машины из переулка вывалилась орава пацанов. За головами первых Степану показался один из трёх битых стручков. Сверкнули металлические прутья. «Мобильные ребята, - присвистнул Стёпа и, обернувшись к водителю, с ленцой в голосе добавил, - шеф, видите вон ту группу подростовой молодёжи? Да-да, вон ту, с фрагментами металлической ограды? Лично мне они напоминают ваганьковский бюст Япончика, расколотый в хлам и розданный братве на сувениры.
- Мне тоже!- хохотнул таксист.
- Однако, нам пора, - Степан заметил, что толпа развернулась к машине, - Большая Татарская -20. Гони!
Такси взвизгнуло протекторами и, набирая скорость, угрожающе двинулось навстречу ораве молокососов, запрудивших Ордынку. Не ожидая атаки, те в страхе шарахнулись в стороны, и «абра-вибра-таксомоторр» беспрепятственно промчался сквозь стрельчатую ограду из металлических прутьев в сторону Серпуховской площади.
- Наш человек! – Степан одобрительно хлопнул таксиста по плечу, -Жизнь продолжается, господа присяжные заседатели!

Одной рукой придерживая портфель, другой цепляясь за перила, мужчина поднимался по бесконечно долгому лестничному маршу. Несколько раз Стёпа предлагал ему помощь, но получал вежливый отказ.
- Ну и правильно, - заключил Степан, - на мелководье спасение утопающего – личное дело его собственных рук. Если увидел чайку, надо не мешкая встать на четвереньки, упереться руками в дно и ползти к берегу. Главное тут - правильно выбрать направление!
- Будет вам смеяться, - улыбнулся мужчина, - лучше примите портфель. Деньги – штука тяжёлая.
Они поднялись на третий этаж и вошли в опрятную коммунальную квартиру. Некогда просторный коридор, нещадно уставленный древними шкафами и тумбочками, напоминал мебельный зал антикварного магазина. Прихожая расходилась два отдельных коридора. Один вёл на кухню, другой - в раздельный санузел общего пользования. Особый запах исторической мебели свободно гулял из одного коридора в другой по узким проходам между стеклянными и глухими шкапными дверцами.
- Это всё моё!- опережая вопросы, сказал Стёпа, - не могу ничего с собой поделать, как увижу что-то старое, бегу занимать деньги. А-а, вот и мои девоньки!
В дверях, расположенных напротив друг друга, показались две сморщенные старушечьи головки. На одной пестрел расшитый бисером голубой сатиновый платочек, на другой возвышался старомодный белоснежный чепец. Держался чепец на двух лентах, завязанных в узел под подбородком.
- Разрешите вам представить: Авдотья Эрастовна, - Степан сделал реверанс в сторону старушки в сатиновом платочке, - и несравненная Пульхения Модестовна!
Он подал руку старушке в чепце и та, нимало не смущаясь, вышла в своей длинной белой ночной рубахе на середину коридора и обратилась к гостю в дверях:
- Вы чаю будете?
- Пульхения Модестовна, вы великолепны! – дружелюбно захохотал Степан и вдруг принял серьёзный и даже несколько растерянный вид.
- Дружище, а ведь мы с вами даже не познакомились. Я не представился, не предложил сесть, вам же больно стоять! Вместо элементарного человеколюбия устроил цирк. Прошу меня простить, - он протянул руку, - Степан.
-Георгий, - ответил мужчина, одновременно пожимая Степану руку и оседая на предложенный табурет.
- Пока готовится чай, я провожу вас в ванную. Вам надо тёплой водой хорошенько смыть первые признаки асфальтовой болезни и переодеться. Здесь у меня куча одежд брата, он такой же, как вы, толстый, могучий и, наверное, умный. Пойдёмте.

Несравненная Пульхерия приготовила чай на изящный старорежимный манер. Она любовно накрыла стол на две персоны, разложив ложечки, щипчики для сахара и всевозможные розетки для варенья, мёда и орехов. Не признавая чайные пакетики, старушка заварила ароматный чай цвета чеховской вишни из листьев смородины. Накрыла заварной чайник забавной ватной куклой и рассыпала по вазочкам недорогие конфеты и пастилу. Когда всё было тщательно приготовлено, она что-то шепнула Степану на ухо. «Хорошо, хорошо» - ответил ей Стёпа. Затем Пульхерия Модестовна попрощалась с гостем лёгким наклоном головы и вернулась в свою комнату.

Георгий, переодетый в чистую добротную одежду, походил на благополучного буржуа, спустившегося из рабочего кабинета в гостиную на зов колокольчика распорядителя чайной церемонии. Он ещё прихрамывал, но повреждённая коленка после ванной процедуры вела себя вполне прилично. Единственно, что его по-настоящему беспокоило, это были синяки на правом боку, вздувшиеся после ударов ботинками. Ботинки были, видимо, с металлическими набойками, потому что кроме синяков на коже остались царапины. И это несмотря на велюровый пиджак и плотную фланелевую рубашку.
- Георгий, давайте на ты, в бою так проще! – улыбнулся Степан, наливая гостю чай.
- Какой из меня вояка, писарь я мелкотёртый. Кроме кисточки да ложки никакого другого оружия в руках и не держал.
- Художник что ль?
- Вроде того. А вы, простите, а ты?
- Я? Да я и того хуже. В Советское время служил журналистом. Как скинули батьку Ленина со всем его учением, подался было по совету Бендера в управдомы. Но в ихнем капиталистическом общежитии нашлось место мне тольки в гардеробе. Стал всякой сволочи польты подавать. Они мне чаевые суют, а я же не беру. Раз попробовал, так совесть желудком пошла. Облевал я, прости Господи, евойного песца по самое немогу. Тот на скандал попёр, в горло вцепился, всю грудь мне собою перепачкал, гад. Я ему говорю «Отойди, дядя» - не понимает. Ещё раз говорю «Отойди, родной!» - не понимает. Третий раз повторяю, но уже со всего размаху. Падает, кричит. Ну все ко мне. А меня уже разобрало. Тут теннисный мячик подвернулся. Схватил я его, поднял руку и ору «Стой, мразь постсоветская! Взорву всех на хрен!» Так не поверишь, попадали от страха, друг за дружку попрыгали, ну прям как сардины, если косяк затралить! Противно стало. Плюнул я на их сытый гардероб и ушёл. И теперь, разрешите представиться: лишний человек. Ни работы, ни друзей, полна горница старух. На их чаевые и живу. Знаю, что похоронные, ан не рвёт, как от тех кремовых новороссийских соплей – загадка!
- Выходит я жирую там, где ты лапу сосёшь. Я, Стёп, церковный художник. При Советах жить трудом на церковь - нельзя было и думать. Теперь – пожалуйста! Кстати, вон в том портфеле, - Георгий указал на коричневое пятно, брошенное в прихожей, - двадцать четыре тысячи рублей. И хотя по большей части это не мои деньги, ты можешь ими распоряжаться как своими. Добыл их ты, значит, они принадлежит тебе.
Георгий умолк и занялся новой порцией чая.
- Вроде как контрибуция, что ли?
- Ну да, вроде того.
- Э-э, нет, эдак мы и до людоедства дойдём, ежели будем друг на друга, как на добычу, смотреть. А потом, Егор, ничего, если я так, по-простому?, ты же сам их спровоцировал. Шляться ночью по полуголодной Москве со сладким пирогом! Да тут не то, что зверя, тут человека можно раздразнить до зверя. А потом. Бандит – точно такой же продукт эволюции, как и ты, только ты художник и получил в наследство от Фидия нюх на красоту, он же получил от Бендера, а может, от самого Соломона нюх на деньги. Чему ж тут удивляться?
- Степан, давай святых не трогать. У них с миром свои расчёты.
- Прости, увлёкся. Э-э, да ты спишь! Звони, чтоб тебя не ждали и баиньки. Пойду постелю.
- Да мне, собственно, звонить-то некому. Живу один, как Фидий.
- А я, как… пардон, как журналист никому не нужной газеты в ненужной мне же самому стране. Брр! Во ляпнул, врагу не пожелаешь…

Наступило утро. Степан взялся угостить Егора настоящим бразильским кофе.
- Ваши планы? – спросил он, выслеживая пенку.
- Мне надо в храм. Вы, милостивый государь, отказались взять деньги. Значит, мне следует отнести их по назначению и раздать художникам.
Степан вдруг повернулся к Егору.
- Так, а если бы я принял положенную мне контрибуцию, чтобы вы делали тогда, милостивый государь?
- Пошёл бы в банк и оформил ссуду.
- За проценты?!
В это время вспенилось коварное бразильское кофе. Стёпа с ужасом набросился на кофеварке. Егор с интересом наблюдал, как сто грамм латиноамериканского напитка повергли в трепет бесстрашного героя ночной переделки.
Когда наконец остатки н.б.к. были рОзлиты по чашкам, Степан спросил:
- Возьми меня! Нет, правда, возьми меня с собой в церковь, - он спрашивал и одновременно о чём-то думал, - я – худой материалист, в смысле, хороший безбожник. Но в последнее время со мной происходят странные вещи. Иду порой, будто ветер несёт. Что такое? Гляжу, впереди церквуха посверкивает. Подойду, постою у ворот, глаза не поднимаю. Неловко. Внутри-то весь чужой. А пялиться на чужое – не гоже. Иду дальше своей дорогой, а ветер, тот самый, что в спину дул, теперь давит на грудь, стой, говорит, человече! Нелепо как-то. Что скажешь?
- Я скажу так: правда смешной не бывает. Или ты всё это придумал, или тебе и вправду нелепо, а признаться страшно. Ты – человек сильный, страхам волю не даёшь. Но за всякое насилие нормальному человеку становится неловко перед Богом, даже если он считает, что Бога нет. Это как кичиться силой в присутствии силача.
- Ого! Будет о чём поговорить за рюмкой чая! – Степан откинулся на спинку стула, - Ну так что, берёшь?
- Едем.

Они вышли из метро Арбатская и направились в сторону Калининского проспекта. Под огромной многоэтажкой ютилась древняя пятиглавая церковка. Крыша и купола, крашеные в зелёную строительную окись хрома, сверкали на солнце, как крытая лаком самоварная патина. Белёные стены, будто невестина фата, празднично выделялись на сером фоне городской застройки.
- Мы сюда? – Степан поглядывал на храм через плечо Егора.
- Ну да. Запоминай: храм преподобного Симеона Столпника.
- Преподобного Симеона Столпникова.
- Да не Столпникова, а Столпника, столп, понимаешь?
- Ладно. На счёт «понимаешь», это ты круто. И что, мы прямо в храм зайдём сейчас?
Егор внезапно остановился.
- Ты сам, как думаешь, зачем мы здесь?
- Прости. Собрался.
Егор перекрестился, открыл дверь и прошёл в храм. Степан совершил на уровне груди какие-то полу магические движения и последовал за Егором.

Полумрак трапезной залы, аромат кадящего ладана и тихие шёпоты прихожан необычайно сильно подействовали на Стёпу. Отсутствие "предрассудков" и ощущение собственной интеллектуальной значимости, проще говоря, то, что защищало его созерцательную натуру от агрессии окружающей среды, вдруг пошатнулось и стало на глазах рассыпаться, как картонные пазлы. Ничего подобного он не ожидал. От волнения он стал задыхаться. Не чувствуя ни аромата благовоний, ни приятной свежести работающего кондиционера, Степан буквально вывалился наружу. Минут пять он приходил в себя. Кровь стучала в висках, а руки походили на две переломанные жердины, не способные держать даже легчайший рюкзачок, с которым он никогда не расставался, выходя из дома.
«Парень, не дури. Пшёл в храм!» - приказал себе Степан и на автомате поспешил обратно.
- Ты куда пропал? – шепнул ему на ухо Егор, - пойдём, покажу главное.
Он повёл Степана из трапезной в четверик, где металлические леса, и деревянные лестницы затейливо, как змейки, поднимались вверх под самый купол. Через узкие проёмы настилов сквозь полумрак можно было разглядеть фрагменты живописи на своде. Всё это придавало пространству четверика неземное очарование. Сугубо земные строительные конструкции воспринимались как части некоей космической матрицы.
- Здорово! – не удержался от восторга Степан, - а можно туда?
- Можно, только осторожно. Смотри под ноги, - ответил Егор и полез на высоту первым.
На последнем шестом ярусе лесов, под самым куполом храма Егор включил софиты. Свод мгновенно ожил и заиграл красками. Степан от неожиданности чуть не повалился обратно в люк. Ему показалось, что молчаливое до того звёздное небо вдруг очнулось и заговорило на тысячи разных голосов. Егор был доволен. Он хорошо знал, как действует церковная каноническая живопись при лобовом столкновении с обыкновенным житейским миропониманием. Это эмоциональный шок! Над вами рушится небо. Вы растеряны и скованы разрушительным восторгом. Вдруг Вселенная, чиркнув парочкой фотонов вам по глазам, взлетает куда-то высоко вверх и расправляет над вами голубой зонтик. Спелые грозди солнц искрятся среди переплетений причудливой изобразительной лозы, обращая, казалось, неминуемю смерть в цветущий райский Эдем! Такое надо пережить самому. Ни одна литература не в силах описать и сотую долю этого неожиданного торжества.

- И что, вы каждый день среди всего Этого?.. – удары смятенного сердца мешали Степану найти правильные слова, нужные именно сейчас. Сейчас, когда назад дороги нет по определению случившегося, а вперёд дороги тоже нет потому, что уже показали, но ещё не пригласили…
- Сначала ничего не было, просто пустые стены. Впрочем, не совсем так. Когда долго смотришь на стену, начинаешь видеть в ней скрытые изображения. Тут важно не торопиться. Мы привыкли наскоро обустраивать мир. Здесь я посажу то, там – то. А храм это по сути небо на Земле. Владения Бога, в которые тебя, грешного человека, допустили не для того, чтобы ты в райском Эдеме что-то обустраивал по своему разумению. Замысел Бога, я думаю,в том, чтобы человек смог увидеть красоту Божественного миропорядка.
- Красиво говоришь, но твои ля-ля, уж прости нас, дураков, для меня проф не пригодны. Сколько ни стой я среди пустых стен, ничего кроме серой штукатурки не увижу. Может, так сказать, чуять Божественное присутствие – дело избранных.
Степан не заметно для себя пересел с крылатого Пегаса на привычного
самодовольного конька и почувствовал внутреннее облегчение. Голова перестала кружиться. Ощущение чуда исчезло. Живой, как ему показалось, вихрь вселенского миропорядка вдруг превратился в статичный видеоряд непонятных цветных картинок.
- Ладно, пошли что ли? – Степан для приличия ещё раз оглядел свод и, не дожидаясь ответа Егора, начал спускаться.
- Будь осторожен...
Не успел Егор договорить фразу, как услышал грохот и плеск разливающейся жидкости. Он сбежал по ступенькам и увидел Степана, беспомощно застывшего между двумя деревянными козлами и выпачканного с головы до пят серой краской. Над головой Стёпы, на узенькой площадке покачивалось опрокинутое ведро. Слой густого серого концентрата посверкивал и серебрился в свете включённой рампы и медленно стекал по ступенькам за шиворот новоиспеченного «художника». Но самое забавное заключалось в том, что Степан, преодолев испуг, обиду и неловкость положения, широко улыбался и казался совершенно довольным. Егор невольно улыбнулся в ответ Степану:
- С крещеницем!..

Через полтора часа отмытый и переодетый Степан пил чай в крохотной чайной комнате, выгороженной в трапезной храма гипсокартоновой фальшстеною.
- Скажи честно, зачем ты разлил краску? – Егор глядел на невозмутимого Степана, расщёлкивающего одну за другой баранки.
- Да как тебе сказать. На меня вдруг такая серость напала! Что же это такое, думаю, опять меня учат, как школяра. Неправда, нет тут никакого Бога! Вечно мы путаем врождённое правдоискательство и наше неистребимое желание всё, даже собственную жизнь утвердить у начальства. И так-то меня разобрало. Не-ет, думаю, не отдам я вам мою личную свободу, себе родимую оставлю! С этими словами я спорхнул, как птица, с лестницы и…
- Так сказать, приземлился в свободном падении?
- Н-да, именно так.
- Знаешь, как называется краска, которую ты использовал, так ничего и не нарисовав?
- У этой бесцветной грязи есть название?
- Есть. Эта краска называется «Рефть». Запомнил?
- Так я и знал…
- Ничего ты не знал! – рассмеялся Егор, - эта бесцветная грязь – знатная штука. На ней вся наша живопись держится.
- Что-то вроде глины для человеков?
- Верно! Рефть кладётся под синий цвет, под красный, иногда даже под жёлтый. И если эту "грязь" поварить с охрой, чтоб вышло теплее или наоборот остудить, добавив голубца - поверь мне, живопись начинает попахивать, как борщ на плите.
- Согласен, сегодня я Богу проиграл. Ничего! Предлагаю Всевышнему серию из двадцати партий до одиннадцати побед. В случае ничьей победа присуждается мне как младшему по возрасту!
- Типун тебе на язык, товарищ Бендер. Нам пора.

Они стояли за небольшим круглым столиком в кафе-пирожковая на углу Валовой и небольшого переулка, идущего вдоль фабрики «Парижская коммуна» к обводному каналу. Место было простое, рабочее. Только что закончился пересменок на Парижке. Сквозь витрину кафе наши друзья наблюдали, как женщины пёстрыми грудами теснились в проходной, по одной выходили через турникеты на улицу и молча, не прощаясь друг с другом рассеивались кто куда. Им навстречу спешили новые толпы женщин. Это были свежие энергичные дамочки, они кокетливо поправляли повязанные на головах платочки и весело болтали, поднимаясь по ступенькам к дверям фабрики.
Редкие мужики (обувная Парижка – фабрика женская) неловко просачивались между теми и другими и, как на вечернее построение, торопливо шли в пирожковую. Здесь они толклись у прилавка, брали пиво и, раскурив «Беломор» или «Приму», чинно приступали к питейному ритуалу. После второй-третьей кружки мужики ненадолго исчезали. Возвращались они с оттопыренными карманами, из которых выглядывали остроконечные жерла сорокоградусных гаубиц. Начинался реальный бой с обстоятельствами этой унылой и однообразной жизни, бой безжалостный, до последнего копеечного патрона.

- Может, пойдём отсюда? – произнёс Егор, вглядываясь в пустую, будто вымершую проходную, - тысячи литров человеческого бензина, только что скрылись в этом огромном парижском чудо-механизме. Сейчас он урчит, внутри него всё движется. А через восемь часов откроет он свои проходные, выпустит отработанный человеческий материал и зальёт новую партию дамского горючего.
- А у тебя разве не так? – прищурился Степан, отхлебнув пивка, - утром полный сил и творческих замыслов ты входишь в храм. А вечером, смертельно уставший, сползаешь с лесов и тащишься домой, пересчитывая в метро каждую ступеньку.
- Так и не так. Моя работа – диалог с живым Богом. Я пытаюсь с Ним говорить в меру моих скромных сил, Он же пытается мне ответить в меру моей понятливости. А тут станок, план, выработка.
- Опять слышу, прости, вечное интеллигентское ля-ля. Народник нашёлся! Выходит, ты такой же «люден», как и братки Стругацкие, или, на худой случай, «прогрессор»? Мы особенные, мы допущены говорить с Богом, не то, что эти свистушки у станка, расхожий материал для телесного воспроизводства.
- Прекрати!
- А что, не так?
Стёпа приготовился произнести монолог о корневом человеколюбии, как вдруг огромный рыхлый мужик, мирно дремавший за соседним столиком, вдруг стал сползать вниз и терять равновесие. Не просыпаясь, он повалился на Степана и падая рукой смахнул недопитый натюрморт со столика наших героев. Четыре кружки и пара тарелок с креветками-до и креветками-после разбились вдребезги, встряхнув мирную кутерьму кафешки. «Эй, вы там! Ну, блин!.. - взвизгнула женщина за прилавком, - деньги на бочку за раскол посуды!»
- Погоди ты! - огрызнулся Степан на крикушу, - Егор пособи.
Наши герои подхватили мужика за плечи и, разметая ботинками битое стекло, оттащили его в сторону, поближе к выходу. Мужик продолжал спать, привалившись спиной к стене и широко раскинув длинные толстые ноги. Посадить беднягу оказалось не на что, в зале не было ни одного стула. В подобных заведениях стульев вообще, как правило, не бывает по одной простой причине: уставшие бойцы питейного фронта, сражённые последними снайперскими стаграммами, падают замертво именно на стулья. И попробуй тогда разбуди его! С бойцом, упавшим на пол, проще. Вызвал наряд – пришли, забрали. А тут непонятно. Ну устал, присел, сосредотачивается…

Покончив с человеколюбием, наши друзья стряхнули с одежды брызги пива, расплатились с буфетчицей за раскол посуды и поспешили к выходу. На улице Степан расхохотался.
- Знаешь, чего мне сейчас жалко? Думаешь, пиво с креветками? О, нет! Жалко, что я ничего не знаю про того мужика на полу. Может, мы русским Диогеном пол в пивнушке подтёрли! Не хило?
- Нет, такой в бочку не влезет, - усмехнулся Егор.
- Точно Диоген! –Стёпа шлёпнул себя ладонью по лбу, - помнишь, она сказала «деньги на бочку!». Они всё друг про друга знают. А мы с тобой как чужие среди собственного народа. Анализируем, предполагаем, экстраполируем, а они знают! Они знают, что будет с ними завтра – ничего не будет, если, конечно, какой-нибудь люден вроде нас с тобой не позовёт их на войну, или не устроит им новый Беломор-канал. Лишнего, сверх житейского, им знать не обязательно, даже не желательно. Они радуются, когда приобретают, и плачут, когда теряют. Они тиранят собственных детей, воспитывая их под себя, копируя свой огрубевший с годами менталитет в новые силы.
- Тебя понесло. Я встречал немало светлых людей среди простых прихожан. Однако, то, о чём ты говоришь, меня самого давно занимает. С некоторых пор я перестал понимать смысл эволюции. В юности меня увлёк образ славного Руматы Эсторского, этакого просвещённого гуманиста из будущего. И только много позже потребовалась чеченская война, чтобы я осознал весь ужас того, что совершили Стругацкие. Ведь целые поколения думающих людей они сумели заманить в тупик, из которого выход только один – смерть.
- А ну ка, с этого места поподробней! – Степан присел на парапет уличного ограждения.
- Пожалуйста. Много лет я был очарован идеей эволюционного преображения человека из варвара в истинного гуманиста. Я бы назвал это заблуждение "дарвинизм а ля Стругацких". И мой зомбированный разум не смущали, так сказать, исторические противопоказания. Я изучал великое искусство Египта, античность, Рим наконец. И мне не приходило в голову простое соображение: если мы такие продвинутые и во всём превосходим наших далёких предков (ведь мы на новом витке спирали), почему же в художестве мы не можем совершить и сотой доли того, что творили они, тёмные представители прошедшего времени? Я понимаю, развитие наук и технологий - это козырь. Вот оно светлое будущее! И мне теперь не придётся больше выгребать фекалии из ямы во дворе. Изящный унитаз "а ля Гауди" по форме моей задницы всё сделает за меня в лучшем виде. Так вот. Стругацкие, как два чёрных кардинала, выстраивали таких, как я, гуманоидальных технократов в шеренги, вручали им автомат-ассенизатор Калашникова и говорили: "Впереди светлое будущее - в атаку!" Братья были уверены, что никто из новобранцев не развернётся и не нажмёт на спусковой крючок фекального вентиля, потому что все они хотят сытно жрать и баловать собственное тело щекотливыми прожектами. А братки им с каждой новой книжкой подбрасывали одну и ту же мысль – там, в светлом будущем всё самое интересное и сытое.
Только интеллектуальный обморок, как и любая книжка, рано или поздно кончается. Наступил 1991 год. Я и такие же, как я, книжные гуманоиды содрогнулись от ужаса перед разорвавшейся, как бомба, человеческой жестокостью. Как же так? Ведь согласно аксиоме Стругацких времена римских ристалищ канули в Лету! Не может современный человек так жестоко творить зло подобным себе. Ан нет, оказалось, очень даже может. Тут и подзабытая отечественная война спорхнула с книжных полок и раскрылась на произвольной странице, заполненной до краёв не только человеческим мужеством, но и человеческим безумием. Оказывается, никаким просвещённым коммунаром человек не стал. Был он варваром, им же по существу и остался. Припорох либеральных философий слетает с нас в момент личной опасности, как цветочная пыльца с любопытного носа. И тогда я подумал вот что. Если человек не меняется и не становится лучше, в чём смысл исторической смены поколений? Бог – не безрассудный садовник. Ему не нужны наши атомные реакторы, ему нужен человек. И Он не будет каждые двадцать пять лет засеивать поле, чтобы собрать урожай, равный потраченному на посев зерну.
Ты не представляешь, сколько времени мне потребовалось, чтобы решить эту элементарную задачку!
- Хватит интриговать. Впрочем, кажется, я и сам уже догадался. Что-то вроде качества, отжатого из количества.
- Именно! Всё как на золотых приисках.
- Бог – золотодобытчик?..
- Именно, Стёпа! Он промывает каждое поколение, как участок золотоносной жилы. Если встретится одна-две крупицы золота, Бог радуется и забирает себе. Прочее возвращает обратно. Люди, ставшие великими через самоотречение, страдания и жертвы – святые угодники, то есть люди, угодившие Богу, и есть те самые людены, насельники новых времён. Но это не высокоразвитые снисходительные технократы, которым поют дифирамбы Стругацкие. Нет, те давно перегрызлись и уничтожили друг друга. Это совершенно иной тип человеческой расы. Это…
- Стоп. Ладно, со святыми я согласен, хорошие были ребята. А скажи мне, как Богу следует поступить с Сократом, Ломоносовым, Горьким, Ван Гогом, наконец? Не правда ли, достойные кандидаты на рай, хотя бы в шалаше? Кстати, как-то незаметно ты разговорил меня о бессмертии души. Впрочем, почему нет? Одно смущает - слишком простенько всё, слишком ясненько. Апокрифически-слабоалкогольный пивной синдром – опасная вещь, можно совсем голову потерять. Но разговор начат, и кажется, мы оба не в силах его остановить!

Метрах в десяти от наших героев, у входа в пирожковую остановился милицейский воронок. Два стража порядка выпорхнули из машины и прошли в пирожковую.
- Опоздали. Нас там уже нет! – ухмыльнулся Степан.
Через минуту створки дверей распахнулись и менты выволокли под руки громилу Диогена. Мужик мотал головой, видимо, получив пару хлёстких пощёчин, но ноги его не слушались совершенно. Щуплым на вид ментам пришлось подсесть под собственную жертву и тащить его буквально на себе.
- Нормальные ребята. Другие бы волокли прямо по асфальту, - заметил Стёпа.
Вдруг он резко выпрямился, бросил Егору «Стой здесь. За мной не ходи» и быстрым шагом направился к уазику.
- Товарищи старшины, - улыбнулся Степан, глядя на девственные, не тронутые лычками погоны милиционеров, - оставьте мужика! Я его знаю, отвезу домой в лучшем виде. И вам за зря силы не тратить!
- Нельзя, мы по вызову, - ответил один.
- Так я расписочку напишу. Мол, принял в лучшем виде. Вот мой паспорт, - Стёпа достал из кармана документы и блокнот.
- Ладно. Как его зовут, ты хоть знаешь?
- Знаю. Диоген.
- Какой ещё Диоген? Нет такого имени, - мент сдвинул брови.
- Как это нет? Это греческое имя, по-русски оно звучит просто Гена, Геннадий. А «дио» - значит двусторонний, ну типа Микис Теодоракис что ли.
- Теодоракис, говоришь? Может, и тебя забрать, может, ты тоже двусторонний? Там старшине всё и объяснишь?
- Нет, ребята. Дио ещё значит свобода. Мы советские люди, нам бояться нечего!
- Ладно, пиши писулю, да поедем мы.
Милиционеры привалили Диогена к парапету здания. Мужик проснулся, мотнул головой и вполне прилично произнёс «Я в порядке».
- Ну вот, видите, граждане начальники, у нас полный порядок, - сказал Стёпа, дописывая паспортные данные. Милиционеры улыбнулись, приняли рукописный документ и направились к машине. Одна за другой хлопнули двери, воронок заурчал и тронулся. Когда машина поравнялась со Степаном, один из милиционеров приоткрыл дверь и крикнул:
- Когда поведёшь его домой, не забудь по дороге зайти в хозяйственный.
- Зачем? – удивился Стёпа.
- Как зачем? Ему же бочку надо купить!..
Машина умчалась за поворот. А Стёпа всё стоял, ворошил волосы и глядел вслед, почёсывая затылок.

Продолжение следует.



Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 49
Опубликовано: 20.05.2017 в 14:17
© Copyright: Борис Алексеев
Просмотреть профиль автора








1