ПЕТРАЛАШИ, или смешная книжка для отдыха


АННОТАЦИЯ
Для тех, кто не любит и не хочет скучать, для тех, кто
ищет интересное и неординарное, для тех, кто понимает
юмор и умеет от души посмеяться, наконец, для тех, кто
хочет просто немного отдохнуть – этот сборник рассказов.
Читателям предлагается несколько историй с
некоторым мистическим «напылением», если можно так
выразиться, и много, много других, смешных и очень
забавных рассказов. Всего – тридцать семь. Объединяет
их всех одно: они – правдивые. И произошли в разное
время в разных местах с самим автором этих строк.
Или, как в некоторых случаях, автор был случайным
свидетелем описываемых событий.
Все эти ситуации и обстоятельства оказывались
настолько неординарными, настолько юмористическими,
что не поведать их широкому кругу людей, умолчать о них,
или, что еще хуже – предать их забвению – было бы, с
моей стороны, преступлением

             Оглавление
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
НЕ КАЖДОМУ - С НЕБА ...
ВЕЖЛИВОСТЬ, ПРЕЖДЕ ВСЕГО
СЛОВО – НЕ ВОРОБЕЙ
ВДОЛЬ ПО УЛИЦЕ БАХА
В ПЕРЕВОДЕ С МЕРКЕНСКОГО
ИСТИНА  В ВИНЕ?
ПОЕЗДА ЗЛОПОЛУЧНЫЕ
ВАСЯ – НЛО
И НАДО – И НЕЗАЧЕМ
ЧУДЕСА ТАМ, ГДЕ В НИХ ВЕРЯТ
КОГДА «ЕЩЕ… И УЖЕ»
«ИНДИЙСКОЕ» ПШЕНО – НА БАРАШКА
БАТАРЕЯ ДЛЯ ЮРТЫ
ЧЕБУРАШКИН НЮХ
ЯЙЦА КУРИЦУ  ЖИЗНИ УЧИЛИ
НЕСУНЫ
ВОДКА – ЛОДКА
СОТКА ДЛЯ ГЛУХОНЕМЫХ
НА МИСТИКУ «ПОТЯНУЛО»
В БАЙКАДАМ ЗА ЯБЛОКАМИ
ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЮМОРА
«УРАЛ»… УЛЕТАЕТ В НЕБО
ШЕСТНАДЦАТЬ, НЕ СЧИТАЯ СОБАКИ
«ЗАПОРОЖЕЦ» - ЗВУЧИТ ГОРДО
НА ВОДЕ – АКИ, НА БЕНЗИНЕ
ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С …
В ШАХМАТЫ ИГРАЙ, НО МЕРУ ЗНАЙ
МЕТАМОРФОЗА ИЗ-ЗА МОБИЛЬНИКА
ЭТО – ЧТО?!
WHO IS PEDALYKI ?
«ЮРИ ГА - ГА - РИН»
ДЕНЮХА
С ФЕРГАНСКИМ АКЦЕНТОМ
ЙЕТИ ПОНЕВОЛЕ
ВМЕСТО ПРАВ – КОСТЫЛИ
АЛКОТЕСТИРОВАНИЕ ПО- ВОРОНЦОВСКИ
ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА




ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Сколько себя помню: и тогда еще, когда в школе учился, и когда студентом был, и позже, уже в рабочих коллективах вокруг меня всегда собирались «свободные уши». Всегда. Всю мою сознательную жизнь. А я с упоением что-нибудь рассказывал.
Вполне естественно, как и со всяким уважающим себя рассказчиком со мной всегда случались какие-нибудь истории…
Ну, не упадет кирпич на голову того человека, который не умеет рассказывать. Он обязательно упадет именно на того, кто сможет потом об этом красочно поведать. Причем, обязательно пролетит в каких-нибудь двух - трех миллиметрах от виска, или просвистит мимо уха. Так уж, устроено.
Слушали меня всегда все по-разному: одни, затаив дыхание, заглядывая прямо в рот, другие – снисходительно улыбаясь, не веря ни единому слову. Байки – так, обычно, называют подобные рассказы. Это – когда почти все полностью выдумано. Лишь, где-то там, глубоко- глубоко лежит что-то правдивое. В моих же историях, всё – ПРАВДА… Н-ну, конечно, не совсем… и не полностью – всё. Н-но…
Когда-то, очень хорошо и «прямо в точку» отозвался о них самый лучший слушатель в моей жизни – Петя Баклажан. Баклажан – это его кличка, или, как сейчас говорят, «погоняло». Немного подробней об этом.
Конец девяностых. Меня тогда звали Петя Воронцовка, а его – Петя Баклажан. Мы оба «таксовали» на одном из многочисленных «пятаков» Бишкека – столицы солнечной Киргизии… Работа таксистов тогда заключалась в многочасовом стоянии в очереди в ожидании редкого, для тех времен, клиента. И если все остальные «таксовали», чтобы заработать хоть на какой-то кусок хлеба, пусть и без масла, то Петя Баклажан – ради интереса. Он на хлеб, масло – шоколадное мазал, да еще с икоркой (три контейнера на «Дордое» – самом крупном в Средней Азии вещевом рынке, какая-то квартира…).
… «Вжжи-ик», – это он подъезжает на «пятак».
- Воронцовка, здесь? – Спрашивает.
- Нет, - отвечают.
- Ну, и какого хрена тогда здесь делать?
«Вжж-ик», - и нет Баклажана. Уехал.
Или по-другому:
… «Вжжи-ик». – Воронцовка, здесь?
- Здесь, здесь, - отвечают.
- Тогда, ему тема: «Любовь – и сельское хозяйство». Пошли слушать.
А слушателям - новичкам он, как правило, пояснял:
- Все, что Воронцовка рассказывает на 15-20 процентов – вранье. Так. Для связки слов. Но без этих, пятнадцати-двадцати процентов, лично мне его рассказы – на хрен не нужны. Потому что, в остальном его истории – чистая правда! Пусть, и с добавками. Но с какими добавками!
А историй этих за мою жизнь, накопило-ось … Всякие истории: мистические, или не слишком, произошедшие со мной, или с моими знакомыми, но больше – юмористические. В основном – забавные, комичные,  просто с легким юмором, или очень смешные.
А может, это – особенность русского характера: все воспринимать с юмором.
Разные истории: короткие, длинные, некоторые  даже нудные. Есть совсем коротенькие, почти анекдоты. Не совсем рассказы, но и не байки, как таковые. «ПЕТРАЛАШИ». Этакая новая форма пересказов, собранных воедино. Без хронологии, без какой-либо последовательности. От моего имени и в созвучие того самого, знаменитого киножурнала – «Ералаш». Крутая мешанина юмористических и нескольких мистических рассказов  записанных не где-нибудь, а в городе основанном самим Петром Великим – Петербурге. «Петралаши» – одним словом.
В общем, просто взял и перемешал все свои истории. А, «как и что» из этого получилось – судить вам, читатели. Одно уверенно скажу: не соскучитесь.


ПЕТРАЛАШ ПЕРВЫЙ


НЕ КАЖДОМУ - С НЕБА...
Почему именно эту историю я решил рассказать в самом начале? А потому, чтобы подчеркнуть, что действительно, далеко не каждому простому смертному на голову с неба иконы падают.
Но всё по порядку. Случилось это в той  самой Киргизии, и в те самые трудные времена, когда зарабатывать можно было только, где придется, и как придется. В том числе с помощью сбора цветных металлов. Самый крупный пункт приема металлолома в Бишкеке  располагался на территории тоже крупной в прошлом, автобазы. Территория - почти пустырь. Машину свою я оставил в центре этого «пустыря» (никаких зданий высотных вокруг).
После того, как получил деньги за сданный металлолом, направился прямо к ней. И только протянул руку к двери, как вдруг, – «Хрясь!». Что-то небольшое и круглое, сверху вниз, уж очень больно чиркнуло по затылку и покатилось в снежно-грязную кашу. (Был конец Марта на дворе). Кряхтя и шипя от боли, я поднял это грязное и круглое (величиной с пятак, но значительно толще), и со злостью швырнул в машину за спинку сиденья.
Уже потом, приехав на «пятак» и внимательно рассмотрев это, понял – изображение какого-то святого, впаянное в пластмассовый корпус, под стекляшкой.
Атеистом я никогда не был, но и религиозным фанатиком – тоже, хотя в свое время «перетерся» почти через все распространенные религиозные конфессии. Нашу православную Церковь, честно говоря, любил не очень. Особенно – Батюшек наших. Потому, в ликах святых разбирался слабо. Вернее, совсем не разбирался. Обратился за помощью к торгующим рядом, старушкам.
Что тут началось! Галдеж, споры… одни говорят: это – икона Николая Чудотворца, другие – икона Николая Угодника. За «космы» друг дружке цепляются, толкают друг друга, орут…
Мне, почему-то, ближе был Чудотворец. Почему – Угодник? Кому он угождал? Позже узнал, что это – один и тот же святой.
Самое интересное случилось потом, через месяц. А в течение месяца я, небезуспешно, изучал «житие» Николая. В пластмассовом корпусе иконки просверлил отверстие, повесил ее на цепочку, и стал носить у себя на груди. (С неба же упала, все-таки, и не на кого-нибудь, а на меня!).
И в это же самое время, с геометрической прогрессией надвигалось на меня совсем уж … нехорошее. Грозя онкологией. (При норме – четыре единицы, анализ PSA достиг – уже, 15-ти). Срочно, нужно было удалять предстательную железу. Делать операцию в Республиканском онкологическом центре, куда меня направляли, я не стал (отношение там к пациентам, как к … уже потерянным). Обратился в частную клинику, где по сей день, практикует профессор М - в. Операция была назначена на ночь 29 апреля. Вот тут-то, все и случилось.
В клинике этой, как бы, поточная линия – конвейер. Днем пациентов оформляют, готовят, а ночью профессор М - в, их – уже оперирует. По четыре-пять человек за ночь.
Где-то около полуночи меня раздели, укутали в черный балахон (жуть!), и привели в операционную – какое-то подобие гестаповского бункера. Кругом, на самом видном месте хирургические инструменты: режущие, колющие… медицинская аппаратура, а посередине – две, застеленные желтой клеенкой, кушетки. Медсестры и медбратья – в таких же, клеенчатых фартуках.
На одной кушетке готовят к операции меня, на другой – какого-то, совсем уж древнего вида, деда. Раскутали меня из черного балахона, «ширнули» в вену иглу со шлангом от капельницы, чего-то еще делают. Намне – лишь эта иконка, с ликом Николая Чудотворца.
Пытаюсь выяснить: какую анестезию они собираются применить? Я ведь тогда и понятия не имел, что они мне в вену… уже капают наркоз. (Что, на тот момент, мне это категорически нельзя было делать).
Тут заходит еще одна медсестра, кладет на кушетку рядом со мной бумаги, вроде как, медицинскую карточку. Рукой – хвать, за иконку. И ко мне – с восклицанием:
- Ой, какая чудесная иконка!
А я улыбаюсь… вроде как, под «кайфом» уже. Язык заплетается. Смотрю на иконку и начинаю рассказывать, как она мне на голову упала. А краем глаза, угловым зрением, вижу: в бумагах, что лежат рядом со мной… не мой диагноз! Не моя – фамилия! Каким-то неимоверным усилием воли удерживаю на увиденном взгляд, и внимательно, еще раз, читаю: «желудок»… «язва»… «Иванов»…
Уже совсем одеревеневшим языком успеваю, все-таки, кое-как промямлить:
- Моя фамилия Пи-ински-и-их…
Очнулся под утро в палате. Пощупал живот: нигде ничего нет, ничего не разрезано. А руки – все в синяках, кругом – следы от медицинских игл.
Оказывается, во время оформления меня перепутали с тем самым дедом. И ему чуть было не удалили простату, а мне – язву желудка. Вернее, чуть было не отправили нас обоих «на тот свет». Меня из полного наркоза уже б точно не вывели. Чуть - чуть успели накапать, и то: организм еле-еле промыли. А если б… «дедок», тоже, скончался б от язвы. Только чуть позже.
«Шум» я не поднимал. И родственники – тоже. Операция была необходима сверхсрочно, а тут – разборки, то да се… Правда, и без нас кое-кого на следующий день уволили.
Главное, через ночь меня все же, как надо, прооперировали, очаг локализовали, все обошлось. Что, еще нужно?
А в церковь, теперь, я стал заходить чаще. Не только на Крестины, как бывало раньше. Всегда ставлю свечку перед иконой Николая Чудотворца, и мысленно благодарю его за свое, поистине чудесное спасение. Ведь, если б не эта иконка, которая упала на меня из … НИОТКУДА!
Ну, нет там вокруг никаких высотных строений или конструкций…


ПЕТРАЛАШ ВТОРОЙ

ВЕЖЛИВОСТЬ, ПРЕЖДЕ ВСЕГО
Есть истории, которые очень нелегко описать. Их нужно рассказывать. Определенную роль играют мимика, жестикуляция рассказчика, манера говорить. Оттого, наверное, в устном варианте они получаются намного смешней, интересней. Обычно, когда где-либо я рассказываю эту историю, все буквально покатываются со смеху. Ну, а в печатном варианте – как получится.
В 1980 году жили мы в г. Кара-Балта, Киргизской ССР. Мой рабочий пешеходный маршрут проходил мимо центрального рынка и кинотеатра. А здесь же, по этому маршруту, недалеко от кинотеатра располагалось очень распространенное в те времена, низенькое, побеленное серой известью, общественное здание с характерным запахом, обозначенное справа и слева большими буквами «Мэ» и «Жо».
И, толи это уже стало рефлексом, толи моя «большая нужда» слишком уж остро реагировала на характерный запах, но я никогда не проходил мимо этого общественного заведения. Это уже настолько вошло в привычку, что я почти не замечал, что слева, по ходу, всегда красовалась буква «Мэ», под которую я и входил, а справа – чужая, не моя, «Жо».
Потом, по воле судьбы, в течение двух лет мы не жили в г. Кара-Балта. За эти два года, пока нас не было, вышеупомянутое заведение было отремонтировано, хотя и не изменило свой внешний облик. Но там где раньше было «Мэ», стало «Жо» и, наоборот, соответственно. Я этого не заметил. Сработал уже немного подзабытый рефлекс, совершенно машинально я завернул влево, расположился на дальнем от входа «очке», как это называют в народе, и совершенно спокойно сижу, «думаю». Мну в руках бумажку.
Вдруг, в туалет ветром влетает далеко не миниатюрной комплекции бабенция, резко, это так, разворачивается на первом от входа «очке», быстро с себя все стягивает и садится. Сразу же из глубины ямы доносится звук мощного водопада. Только тут она, довольная и счастливая, ме-едленно так, поворачивает голову в мою сторону и… звук водопада мгновенно прекращается. На меня смотрят вытаращенные глаза, рот беззвучно шевелится, а затем она, коротко так, произносит: «О! ... Здрасьте».
Согласитесь, я ведь тоже – не железный. Растерялся не меньше ее. Что мне было сказать в ответ? Но, будучи с детства приученный к вежливости, хоть и с дрожью в голосе, кое-как сумел из себя выдавить: «З-здрасьте». И сидим, замерев, смотрим друг на друга, но только мгновение. Через секунду она отворачивается, пусто смотрит перед собой, снова резко и коротко произносит свое: «О!». Затем вскакивает, кое-как все на себя нацепив, и пулей вылетает из туалета.
Какое-то время я еще посидел, обескураженный. Потом последовал примеру бабенции. И только после того, как выскочил из туалета, вскользь глянул на стену: при входе, на фоне серой извести, четко выделялась чужая, огромная, жирная буква – «Жо».


ПЕТРАЛАШ ТРЕТИЙ

СЛОВО – НЕ ВОРОБЕЙ…
Тот же, г. Кара-Балта. Примерно, те же самые времена. Автобус. (Уже не помню: какой номер). «Кольцевой».
…Читатели, наверное, уже обратили внимание, что мои истории географически как-то «привязаны» к Азиатскому региону. Объясняю: только в 2010 году я стал гражданином России, а до 2009 года «коптил» богатые солнцем казахстанские и киргизские небеса…
Жара… мозги «кипят». От того и богаты те края всякими случаями. Свидетелем одного из них, произошедшего в автобусе «кольцевого» маршрута я, как раз, и оказался.
Все, кому довелось жить в советские времена, хорошо помнят, что в те далекие теперь уже годы, автобусы по всем городам и селам «Великой страны» ходили «резиновые». ( Да, и сейчас, кое-где – та же картина). Какая б ни была их вместимость, и сколько б ни стояло на остановке людей, впихивались каким-то образом почти все.
Итак, автобус. «Кольцевой». На остановке «Центральный рынок» толпа – особенно «неивствующая». Автобус «берут» приступом. Примерно так: и-э-э-а-ххх! … И он, уже набитый битком, покачивается. Несколько минут еще уходит на то, чтобы закрыть двери. Для этого водителю иногда приходится выходить, и бодро заталкивать последнего застрявшего пассажира пяткой под копчик. А те, кто уже сел, тем временем, удобнее, если этот процесс можно так назвать: усаживались и распихивались, затихая.
На высоком сиденье «только для кондуктора» «распихивалась» миловидная на лицо старушка, весом и в окружности, наверное, не менее центнера, громко, на весь автобус, приговаривая:
- Ну, народ, ну, народ! Совсем оборзели все! Представляете: только пролезла к двери, не успела ноги поднять – как уже засунули! А я ведь, не маленькая совсем! ... Ведь, только ноги подняла – и сразу засунули! ...
На какое-то время в автобусе воцарилась мертвая тишина. Потом враз, в мгновение, взорвалась … нет, не хохотом. Гоготом! Чуть стекла не вылетели. Его, аж, качнуло звуковой волной. Автобус.
А бабулька только глазенками лупает, ничего не понимая. Головой туда-сюда вертит, на всех поглядывает.
Кое-как все успокоились, лишь изредка похихикивая. Автобус тронулся. А у бабульки на лице – движение мысли: думает, думает … Минут пять, это длилось, не меньше. И тут, она выдала одиноко, громко, на весь салон:
- И-и-хи-хи-хи… ну, и ляпнула старая дура! Ну, и сморозила! Хи-хи-хи…
Водителю пришлось остановиться…
Автобус «забился в истерике».
Ни до, ни после,  такого дружного хохота я больше никогда не слышал.


ПЕТРАЛАШ ЧЕТВЕРТЫЙ

ВДОЛЬ, ПО УЛИЦЕ БАХА
В Киргизии, особенно в Чуйской долине, до развала СССР и череды «юрточных» и «тюльпановых» революций, киргизов, наверное, было меньше, чем представителей других национальностей. Целые поселки, а то и небольшие городишки состояли почти поголовно: или из русских, или украинцев, или немцев. Также «кучковались» дунгане, корейцы, уйгуры, узбеки, турки, курды…
Не республика, а – истинный интернационал. Одни только названия сел и поселков о многом говорят: Алексеевка, Николаевка, Петровка… Фанзы, Милянфан… Люксембург, Карлмарксштадт…
Но больше всего в богатой земледельческой долине, наверное, было – украинцев. Здесь, они себя называли – хохлами. И совсем на это не обижались, в отличие от исконных украинцев. Все относились к этому, как к чему-то само собой разумеющемуся, абсолютно естественно и добродушно.
А по отношению к девушкам, женщинам, слово «хохлушка», произносилось с особой теплотой, нежностью.
Их язык (какой-то гибрид русско-украинско-казацской речи) несколько отличался от чисто украинского. На этой почве, среди них, иногда даже приходилось слышать споры: мол, мы – хохлы, а то – украинцы. Короче, хохлацкую речь можно было услышать повсюду. Даже в киргизском языке, нет-нет, и проскальзывали хохлацкие «нотки». Типа: серенке. (Сирянки – по-хохлацки, спички – по-русски).
… Маршрутка №365 была, тогда, как нам казалось, самой «резиновой». Набившись пассажирами на автостанции, она шла по улице Баха прямым ходом в Воронцовку. Надо сказать, что село Воронцовка было, буквально, наводнено хохлами, и если люди помоложе предпочитали – русский, то старики говорили, только – на хохлацком. Причем, вели себя по отношению к окружающим, довольно-таки бесцеремонно. Что, для них было абсолютно естественно и обычно. И выглядело, примерно, так.
Бабка сидит на первом сиденье маршрутки, слева, а дед – на самом последнем сиденье, справа. Она смотрит в свое окно, дед – в свое. И так, глядя каждый в свое окно, громко, через весь автобус друг с другом переговариваются. Так было, и в тот раз.
Пока автобус набивался пассажирами, водитель включил радиоприемник. Из динамиков – местные «Новости». Что-то говорят про молочно-товарные фермы. (МТФ, МТФ…)
Бабка, глядя в свое окно, на переднем сиденье:
- Мыкола, а шо цэ такэ: якэсь – ЭМ, ТЭ, ЭФ?
Тот, не отрывая взгляда от своего правого, самого заднего окна, отвечает:
- Настя, да ты – шо? Нэ знаешь, чи шо? Цэ, ж – МЭТЭХВЭ.
Бабка ему в ответ:
- А-а. Вон, оно – шо. МЭТЭХВЭ, я знаю. Цэ – молочна хферма.
… Наконец, маршрутка заполняется пассажирами, отправляется и едет по улице Баха. Старики - хохлы, также, каждый глядя в свое окно, но теперь уже еще громче, чтобы перекричать шум мотора и монотонный гул вполголоса переговаривающихся друг с другом пассажиров, как, ни в чем не бывало, ведут между собой «легкую» беседу:
- Мыкола. А яка це – вулыця? (Какая это улица?) – Спрашивает бабка.
-Так, цэ ж – Баха, Настя. – Дед отвечает.
- Баха?! А-а-а. Цэ, потому нас и трясэ так. Вин, як мы идымо (вон, как мы едем): бах-бах-бах! Бах-бах-бах…
В автобусе – гомерический хохот.


ПЕТРАЛАШ ПЯТЫЙ

В ПЕРЕВОДЕ С МЕРКЕНСКОГО
Эта история произошла со мной давно. Еще в 197… затертом году. Жил я тогда тоже в Киргизии. А родом, я – из села Мерке, что в Джамбулской области, Казахстана. (Зачем пишу – откуда родом, ниже станет ясно).
И вот, как-то поехал в Москву поступать в институт. Приехал. Началось все, как и обычно: нашел институт, сдал документы, переночевал на вокзале и пустился по Москве искать жилье на время вступительных экзаменов.
Как и положено, на дверях всех более-менее доступных в финансовом отношении гостиниц висела обычная для тех времен табличка: «Мест нет». В общежития – было не пробиться. Но мир-то, не без добрых людей. Посоветовали: при «Доме колхозника» есть дешевенькая гостиница – всего рубль за ночь. Нашел я тот «Дом колхозника», оформился, каждое утро администраторше сдаю рубль, как положено, и потихоньку сдаю экзамены. То бишь, поступаю.
Надо сказать, что в «Доме колхозника», колхозников, как таковых не было. Жили мы в больших – «на 12 коек», комнатах, где менялись только жильцы. Койки, тумбочки между ними, постель (если мне не изменяет память), оставались неизменными. Постоянными в нашей комнате были еще два жильца: молодой человек, лет эдак – 30-32, и узбек с чесноком (мешок у него был, вроде бы, всегда один и тот же, чеснок все время – другой). А молодой человек был «вечным студентом». Учился он, кажется, во втором по счету, или даже в третьем институте. (Были в то время и такие «чокнутые»). Да, чуть не забыл – еще, два шахтера из Норильска. Приехали в Москву деньги «просаживать».
Но, что самое странное: мне, как выходцу из Средней Азии, это сразу бросилось в глаза – жизнь наша проходила, в основном, молчком. Никто никого ни о чем не спрашивал, ничего не рассказывал, а так: односложные, банальные фразы и все. Каждый вечер одно и то же: узбек ложился в кровать, не раздеваясь, «вечный студент», выпив свою неизменную бутылку кефира с булочкой, листал конспекты… Скучно.
И вот, накануне своего отъезда (не поступил, не сдал, завалился на иностранном), решил я всю эту братию в комнате «расшевелить». Подсчитал свои оставшиеся «финансы», купил «бормотухи», закуски простенькой. Решил по-нашему, по-азиатски, устроить, так сказать, небольшой дастархан («поляну»). Главное, ведь, начать…
…Потихоньку, потихоньку в комнате все расшевелились, разговорились, через время появилась откуда-то еще бормотуха. Потом еще. Словом, все как положено, по-человечески. Все, наконец-то, перезнакомились, расселись «по кучкам», подружились…
И вот тут, начинается самое интересное. Когда очередь дошла до меня (узбека, кстати, в тот день не было), на вопрос: «Откуда, ты?» Я возьми, да и ляпни сдуру:
- Из Меркенской АССР.
И, что самое странное, никто, кроме студента, даже и «ухом не повел» против такого подвоха. Ну, Меркенская, так Меркенская… АССР. А тот, как-то сразу сощурился, на лице появилось подобие глубокой мысли.
- А где это, Меркенская АССР? – Спросил он вдруг, через время, когда разговор был уже совсем на другую тему. Внимание всех, естественно, сконцентрировалось на нас.
- Как, где? – Отвечаю ему. – В Казахстане.
- В Казахстане?! – Он опять задумался. Потом снова дергает за рукав и опять за свое:
- Ну, Кара-Калпакскую АССР я знаю. А Меркенской – не знаю. Нет такой в Казахстане.
Меня и понесло:
- Как, нет? – Говорю. – Как, нет! Да, я сам – меркенец! Ну, маленький – мы народ. Ну, и что? Я же не виноват, что вы здесь и не слышали о такой нации. Вот, - говорю, - кто из вас знает, что на Кавказе есть нация – кумыки?
Все только плечами пожали. (Откуда им знать про кумыков, если даже на Меркенскую АССР не среагировали). Только «студент» (Вот гад, а…), опять, что-то призадумался.
«Ну, берегись!». – Думаю. И у меня само собой вырвалось, да еще с таким выражением:
- Бир эки, уч терт! Беш, алты! ???!!! (Один два, три четыре! Пять, шесть!) – Это, я на своем родном, на меркенском, тебе отвечаю, - говорю им. (Фактически, же: или на казахском, или на киргизском).
Студент снова за свое:
- А что, ты сказал? Переведи.
Ну, что я мог ему ответить? Не скажу же, конкретно: один, два, три, четыре, пять, шесть. Но если нужен «перевод»? Пожалуйста:
- По-меркенски я сейчас сказал: «Живете здесь, гниете. И не хрена не знаете».
А потом, всеми правдами и неправдами, я постарался увести разговор в другое русло. Студент, тем временем, сел на свою койку и долго черкал что-то карандашом в одной из своих тетрадей. Через время как-то боком придвинулся ко мне и, слегка запинаясь, промямлил:
- Я тут, набросал кое-что. Ты, уж извини. Напиши мне перевод, пожалуйста. С – меркенского. И сует мне свою тетрадку. А там: «Здравствуйте – », «До свидания – », «Давайте познакомимся – », «Как ваши дела? – », «Где вы живете? – » … И так далее, в том же духе. На целых четыре, или пять страниц. За мной дело не стало. И давай, я ему «перевод» записывать. Типа:
«Я хочу с вами подружиться. – Мен жынды жаман» (Я дурак плохой). «Как настроение? – Кутин жаксы?» (Задница хорошая?). «Есть ли у вас сестра? – Кыз бала чапан?» (Девочка, мальчик, казахская стеганая верхняя одежда?). И т. д. и т. п. в том же духе.
Все среднеазиатские матерныеслова перебрал, что знал. Потом, уже использовал: и «сут», и «ет», «ит», «бар», «жок», «билмеймен»… (и «молоко», и «мясо», «собака», «есть», «нет», «не понимаю»). А у него не кончаются и не кончаются фразы. Начал уже выдумывать всякую чушь, наподобие: «кемильды бемельды», «харатум маратум», «дамылда бурумда», «дастылгун бастылгун» и прочее, прочее.
Ну, откуда ж мне было знать, что этот проклятый студент за ночь … все наизусть выучит! Не успел я утром толком продрать глаза, а он уже:
- Кутин жаксы? (Задница хорошая?)
- Жаксы, жаксы, - отвечаю ему, а сам быстрее одеваюсь.
- Бахыт, рахат? (Счастье, удовольствие?)
Черт, его знает? Чего я ему накарябал на это, в своем «переводе». Но на всякий случай говорю:
- Ой, рахат! ...
А тот, все не отстает:
- Азмас билмеймен, бала? (Немного я не понимаю, мальчик?)
О, господи! ...
- Слушай, - говорю ему, - мне сейчас некогда. В институт надо бежать за документами. Завтра вечером мой поезд, надо успеть все. Ты, уж извини. Поговорим потом.
И быстро-быстро, давай сматываться. (Дался же, этот умник мне на голову). Вечером пришел, как можно позже. Но не позже 23.00, как и положено. И только открыл дверь…
- О, бала! Кутин жаксы? (О, мальчик! Задница хорошая?) – Тут же, встретило меня на пороге. Да еще, так игриво, приветливо.
А за ним, за студентом, стоял узбек. Сначала он смотрел в окно. Но при этих (!!!) словах студента, голова узбека медленно повернулась в нашу сторону, брови поднялись, рот открылся…
- А-а-а, хм-м-м, - только и смог я ответить…
Все. Выдохся! Не могу больше! Не хватало, чтобы меня еще и в «голубизне» заподозрили. Я поднял руки:
- Сдаюсь… Короче, так. Все, что я вчера наплел здесь – полная чепуха. Нет, никакой Меркенской АССР. Нет, никаких меркенцев. Вернее, они – есть. Но, это – не нация, не народность, а просто – жители села Мерке, откуда я родом.
Рот, теперь, приоткрылся у студента:
- Как, нет Меркенской АССР? А перевод? А…
- Вот, так вот, - говорю, - шутка это была. Хохма. Прикол.
- Как это, шутка! Как это, шутка! Да, я сегодня на ящик пива поспорил с ребятами, что есть такая АССР. Никто не верит! Я с ними по-меркенски разговаривал… Я им обещал живого меркенца привести! В доказательство. То есть – тебя. А теперь? Что? Ящик пива? Да? ... О-о-о! Какой же, я – дурак, какой дурак!…
- А вот это правильно, - ответил я ему. – Акымак ты (ненормальный), настоящий – акымак. В переводе, с … меркенского.


ПЕТРАЛАШ ШЕСТОЙ

ИСТИНА  В ВИНЕ?
Следующий петралаш – как бы, в продолжение предыдущей истории, но совершенно на другую тему.
Как выше упоминалось, в институт я не поступил. Надо было возвращаться домой. Естественно, поездом. В «предварительной» кассе билетов на ближайшие дни не оказалось. Оставался «Х» - вариант: «За час до отправления поезда».
На следующий день после того, как одного из представителей «малых народов», то есть – меня, «раскололи», а потом превратили снова в простого русского азиата (или – азиатского русского, как вам будет угодно), собрав свое скромное абитуриентское барахлишко, я отправился на вокзал.
Но: ни за час, ни за полчаса до отправления поезда, кроме места в купейном вагоне (50 руб.), ничего другого мне предложить не смогли. Я-то, устраивая в «Доме колхозника» «сабантуйчик», рассчитывал на билет в плацкартном вагоне (34 руб.). А тут…
Вот, это да! Влип! В кармане – ровно две бумажки (по 25 руб). И все! А как же: еда, курево? Как - никак, а целых трое суток идет поезд от Москвы до столицы Киргизии – Фрунзе. (Тогда, еще не Бишкеком она называлась). Во, - думаю, - «день рожденьице» у меня предстоит! (Как раз, на завтра, у меня выходил День рождения). Это, что: на абсолютный «тощак» придется его отмечать?
Крепко тогда пришлось мне почесать свой затылок. Но чеши, ни чеши, а другого ничего не оставалось. Пришлось покупать билет в купейный вагон. На бегу, чуть ли не на последних минутах, все оформил и заскочил в вагон.
Купе оказалось – двухместное. Попутчица – миловидная женщина, на вид, лет на 5 – 10 старше меня. Не слишком общительная. Но туда-сюда, а на столике – уже и курица жаренная, и колбаска и овощи всякие. А у меня-то – ноль полнейший.
Под видом – покурить, вышел в тамбур (Женщины тогда, почти все, не курили). Тут еще… ужин начали разносить в судках, на огромных, таких, решетках, типа этажерки с ручками. Запахи! … Желудок сам себя переваривать начал. Весь день ведь, до этого, толком не ел. Решил «задавить» голод куревом. Не проблема. «Стрельнул» в своем тамбуре, потом – в другом, третьем. Так, пару часов и «проваландался».
- Где вы, так долго были? Уже и ужин кончился. – Приветливо встретила меня попутчица.
- Да, я в вагоне-ресторане «ужинал», потом курил в тамбуре. – Ответил ей. А сам слюну глотаю – запах от остатков ужина еще не выветрился.
Дело, к ночи. О всяких, там, «дорожных романах» с попутчицами наслышан был хорошо. Тем более, моя попутчица начала слишком демонстративно, как мне показалось, готовиться ко сну. (Как потом оказалось, действительно – показалось).
Естественно, каким бы голодным я себя не чувствовал (как же можно было «ударить лицом в грязь», когда такой случай подвернулся), начал к ней «клеиться». Вот тут, и началось…
Какой шум она подняла! ... Прибежали проводники. Менты откуда-то появились. Увели меня. А ментамчто, надо? Документы проверили, вещички. «Шнырь», «шнырь»… по карманам – «голяк», полный. Только переглядываются.
- Как же, - спрашивают, - студент ты – не состоявшийся, домой собираешься доехать? Без единой копейки? Воровать будешь?
Я им все по порядку и рассказал: про «меркенца», про «за час до отправления», и про «лицом в грязь», тоже. От души насмеялись все втроем. Подружились. Потом, один ушел к проводникам договариваться. А тот, что остался, мне даже «трояк» сунул. (Среди них тоже, оказывается, люди бывают).
Вопрос мой разрешили даже слишком просто: меня подселили к мужчине лет, эдак – 45-ти, а молодую женщину, что была с ним, переселили к моей бывшей попутчице, так резко превратившейся из вполне миловидной в какую-то страхолюдину.
Мужчина этот оказался поляком, кое-как, больше «на пальцах», объяснявшимся на русском. Чуть позже, когда мы начали друг друга понимать, выяснилось, что ехал он в Киргизию к дочке, которая вышла замуж за русского парня, служившего в Польше пару лет назад.
Кое-как, тоже «на пальцах», я ему объяснил причину «великого переселения». Он в ответ, крепко пожал мне руку. И похвалил похлопыванием по плечу. И особенным, нашим русским, оттопыриванием большого пальца руки – вверх. Мол: «Во!» «Во!». Сунул «червонец» и отправил в вагон-ресторан за коньяком. Обмыть, так сказать, поступок настоящего мужчины, то бишь, меня. Все плечи мне обтрепал со словами: Мужик – «Во!»
И понеслось… все трое суток (!!!) он вообще, (Вообще!) не дал мне даже просто сомкнуть глаза. Если быть совсем точным – двое с половиной суток. Потому что, после первого же («с горкой») стакана коньяка я свалился «замертво». (Ведь, совершенно на голодный желудок!). Успев перед «отключкой», кое-как ему объяснить, что у «меня завтра – День рождения».
Рано утром разбудил меня тоже коньячный запах, но уже более приятный, какого-то другого, элитного коньяка. Под самым носом. С некоторым усилием продрав глаза, первое, что я увидел перед своим взором – стакан, до краев наполненный коньяком и кусочек хлеба, с толстым слоем черной икры сверху.
- Дждзень рожження! Дждзень рожження! – Передо мной стоит этот поляк, улыбаясь во весь рот, кивком головы показывает на празднично накрытый столик, и сует мне в руки стакан с коньяком и хлеб с черной икрой.
Боже! Такого «вкусного» Дня рождения, больше, у меня никогда не было за всю мою жизнь! Тут тебе: икра черная, икра красная, балычок, сервелаты разных сортов, какие-то заморские баночки с непонятной для меня снедью, напитки всякие, импортный коньяк, в какой-то пузатой бутылке! А – тортик! ... М-м-м!!! И все это – в начале семидесятых! Когда, даже просто слово – «сервелат» для меня, сельского жителя «из глубинки», было незнакомым.
Где-то к середине дня, когда к выпитому коньячку добавилась, тоже неизвестная мне, водка «Кремлевская», и еще какие-то деликатесы, мы оба почувствовали, что начинаем понимать друг друга. Хотя он разговаривал, вроде как, по-польски, а я – по-русски.
Для примера. Снимаю брюки, одеваю трико. Он мне:
- Шо ты, «бжутшцы» други «тшаджешь»?
Я спокойно объясняю:
- Брюки уже помялись, а трико – как раз, для дороги. В ресторан – что, в трико нельзя сбегать?
Это я к тому, что мои «забеги» в вагон-ресторан стали потом постоянными. Сунет он мне пару-тройку «червонцев», похлопает по плечу: смотри, мол, сам. Я – туда и обратно. Сдачу с «червонцев», какую мне иногда давали, поляк не брал, а все теребил за плечи (мужик – Во!) и хлопал по моим карманам. (Раньше, в трико карманы были – не то, что сейчас!).
То, что у меня «дждзень рожження», вскоре разнеслось по всему вагону. Какой же, русский (да и киргиз, тоже) пройдет мимо «халявы»? И потянулись к нам…
Станция «Аральское море». Купил поляк РЫБИНУ! Станция «Арысь» – АРБУЗ! Соответственно … и «под РЫБИНУ», и «под АРБУЗ». (Проводники и отдельные пассажиры, считай, «прописались» у нас в купе). А я – был переводчиком! Представьте себе: ни хрена не зная польского, я – его понимал! Толи, действительно, спиртное ломает какие-то языковые барьеры, толи, где-то в подкорковом слое у меня какие-то гены расшевелились. (В фамилии моей, явно, прослеживаются польские корни). Но ведь, на самом деле…
…Какое-то время уже после этой истории я, пусть с натяжкой, «врубался» в польскую речь. Как раз, по телевидению показывали польский сериал «Четыре танкиста и собака» с синхронным переводом. Я спокойно мог смотреть этот фильм без какого-либо перевода. Совсем недавно этот фильм повторяли. Попытался сейчас «врубиться» в польский. Нет. Не получилось.
А тогда…
Вот, едем по бескрайним казахстанским степям. Он, глядя в окно, что-то бжиекает, пшиекает про пустующую «дзжемлю» (ну, не помню, что конкретно, тогда поляк говорил). Я ему по-русски (По-русски!) отвечаю:
- Ну, и толку: что земли много. Без воды, земля – мертвая.
Он бжиекает что-то в ответ, уже про воду. И спокойно, так, беседуем, как ни в чем, ни бывало.
Хорошо. Есть, в моей фамилии какие-то польские корни. Может, действительно, где-то там, что-то щелкнуло и просочилось через гены. Но ведь, я с ним на русском говорил! А он, также понимал меня, как и я – его.
Особенно «шкодно» про арбузы получилось. Когда все доели тот самый АРБУЗ. Нет. АРБУЗИЩЕ! И допили очередную «джужескую». Оставшись вдвоем, завели мы разговор «за арбузы»: где они растут, как растут? А я решил подшутить над своим попутчиком.
Он спрашивает:
- Арбузы на земле растут, как капуста, как помидоры? – Над полом руками водит.
- Ни фига, - ему отвечаю, - они на деревьях растут. – Раскрываю перед его носом руки, как один из героев в фильме «Джентельмены удачи».
Он начал спорить: мол, где-то, еще в школьном учебнике видел картинку – арбузы растут на земле. Я ему:
Кто, из нас лучше знает? Я – родился и вырос в Азии. Мой папа, - говорю, - тоже родился и вырос в Азии. Мы, наверное, лучше знаем – на деревьях арбузы растут.
И тут… представьте себе! ... Поезд остановился на каком-то, затерявшемся в степи, казахстанском полустанке. Возле примитивного здания вокзала – всего три карагача. (Карагач – дерево, такое, у которого корень – глубже, чем высота самого дерева). Местные казахи посадили возле этих карагачей тыкву. Несколько тыквин заплелись на деревья, и висят на ветках … Чем, не арбузы?!
- Вон, - говорю, - смотри, – тычу пальцем в окно. – На деревьях – арбузы! (Карагач он до этого, ведь, просто не мог нигде видеть).
Честно говоря, я удивлен был не меньше поляка: ведь надо же, как подфартило! В доказательство моих слов, в самый нужный момент окна нашего вагона оказались, именно, в нужном месте!
На того же, просто жалко стало смотреть. Сначала он до-олго, так, смотрел на эти тыквы. Потом заплакал. Натурально заплакал, что-то причитая про Кремль, который «обманывал поляков с самого детства, и продолжает это делать», про монголо-татар, которые «не смогли дойти до Польши, и не рассказали его предкам всей правды про арбузы»…
В общем, скис поляк, и снова отправил меня в вагон-ресторан за очередной бутылкой, чтобы залить горе, возникшее из-за, так неожиданно открывшейся ему «истины».
…Блин, хотел ему сразу правду сказать: мол, шутка это, пошутил я. Помешали. Заметили ж, мою очередную «вылазку». Снова, многие к нам в купе на халяву «слетелись».
Потом, уже под Джамбулом, все само открылось: увидел он и арбузы, растущие на земле, и тыквы, плетущиеся по голому забору. Схлопотал я за это от своего попутчика. И крепко. Прямо по морде. А когда у меня под глазом синячище вздулся, отправил в ресторан за «лекарством». Потом – за «мировой».
Без «хвоста» я уже к нему не возвращался. «Халявщики» сопровождали нас до самой станции «Шопоково», что уже под самой столицей Киргизии, и куда, как раз, мой поляк ехал к своей дочке. Только он, к этому времени, уже не понимал этого. Потому что, был уже – совсем никакой. Ну-ка – трое суток не спать! И пить, пить, пить ... пусть даже, и под хорошую закусь.
А «мой поляк» говорю потому, что для него я стал, за это время, настолько близким! …
Еще, где-то под Кызыл-Ордой, он пообещал, что «…разведет дочку с прошлым русским воином, и выдаст снова замуж, только – за меня». И «всучил», чуть ли не в зубы, листок с написанным по-русски, но латинскими буквами, домашним адресом своей дочки.
… На станции «Шопоково» поезд стоит всего три минуты, а мой поляк и «лыка не вяжет». Ни на польском, ни на русском, ни на, теперь уже своем родном, пьяном, мычащем наречии. Куда приехал, зачем приехал? ...
Спрыгнул с поезда я еще на ходу, подбежал к стоявшим у перрона возле своих машин таксистам, сунул одному из них листок с тем самым адресом, и все те, скомканные в кучу «сдачи», которые накопились за поездку…
Проводники, тем временем, вывалили на перрон ничего не понимающего поляка со всеми его чемоданами, за трое суток дороги ставшими, почему-то, совсем легкими. Я еще успел к этой общей куче таксиста подтащить.
Поезд начал трогаться, когда проводники втянули меня снова в вагон. А я, на всякий случай, уже на ходу успел крикнуть таксисту, что номер его машины запомнил.


ПЕТРАЛАШ СЕДЬМОЙ

ПОЕЗДА  ЗЛОПОЛУЧНЫЕ…
Вообще, с поездами у меня много чего было связано. Был даже такой небольшой период в жизни, когда я, можно сказать, жил в поездах.
Но сейчас речь не о том. А об этом конкретном слове: «поезда». Пропустите букву «о» в нем. Читайте. Что получилось? ...
Вот, именно. Да, да: оно, почти, то самое, очень распространенное слово в русском народном лексиконе.
И надо же было так судьбе распорядиться, что именно эта ошибка и именно в этом слове, сыграла со мной очень злую шутку. Причем, дважды в жизни.
Первый раз это произошло тогда, когда я еще только-только писать научился. В первом классе. Вспомните себя – первоклашку. Шире вселенной – горе, если мороженное на землю упадет. А тут – ошибка в тетради!
Задали нам домашнее задание: придумать и написать предложение про железную дорогу. Я и не думал долго: «По железной дороге ходят поезда». Но написал без буквы «о» в слове «поезда». Просто, пропустил. А жил-то – в Казахстане! А ну-ка: все предложение – с казахским акцентом! …
Отца потом в школу вызвали. Скорее, чтобы просто посмеяться. Не специально же я сделал эту ошибку. Ну, пропустил букву «о»… и пропустил. Любой ребенок того времени ничего б, такого, и не заметил. Это сейчас, они все – вундеркинды в этом отношении. Тогда же, только взрослые учителя на такую каверзную ошибку обратили серьезное внимание. Отец же, просто слегка пожурил меня за нее. Правда, я все равно переживал очень. А все подробности этой «каверзы» я узнал, только, когда уже взрослым стал. От учителей своих бывших. И только потому, что в этой же школе, некоторое время, пришлось работать. Приятно посмеялись все вместе.
А вот, когда второй раз со мной случилась эта же самая «каверза», тут уже было не до смеха. Запросто, из-за нее мог «загреметь» в места не столь отдаленные. (По статье 58 – 10, прим.) Что-то там, об антисоветской агитации, о публичной дискредитации руководителя партии и правительства. Конкретно – Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР, Леонида Ильича Брежнева.
Я тогда работал в редакции районной газеты «Знамя коммунизма». Каждый сотрудник редакции один раз в месяц, а то и чаще, был «дежурным выпускающим». Подчеркну сразу: это – самое ответственное дело в редакции, почти «государственного уровня». А заключалось оно, вот, в чем.
После того, как в типографии газета набрана и сверстана, делался ее сигнальный оттиск, который самым внимательнейшим образом вычитывался редакционным корректором вместе с дежурным выпускающим. После вычитки, оттиск снова отправлялся в типографию, где по нему делалась правка. И так, кругами, по нескольку раз, пока не будут «выколупаны» все ошибки. И наконец, после всех этих бесконечных кругов (уже далеко за полночь), дежурный выпускающий на последнем оттиске пишет: «В свет – выпускаю», ставит свою подпись, и газета печатается.
Рано утром читатели уже могут взять в руки еще пахнущий типографской краской свежий номер. Несколько, самых чистых экземпляров, обязательно отправлялись «на стол» первому секретарю райкома, а один номер, обязательно – в обком. («Знамя коммунизма», ведь!). И не дай, Бог…
Не дал. Прошла ошибка. В мое дежурство. Нет, нет. Тогда еще, не «в поездах». Гораздо хуже – в слове «Генеральный». Вместо «л», прошла буква «т» и без мягкого знака. Получилось – «Генератный». И пошло, и поехало…
Первый отдел – сначала в «районе», потом в «области». … Всякие подписки, расписки. «Потаскали», одним словом. Хоть, и со всякими «пре», «пре», предупреждениями, но обошлось все. Более-менее.
Вот сюда, как раз, и подоспели те самые, поезда. Без буквы «о». Опять – в мое дежурство. И не где-нибудь, а в «шапке» над передовой статьей, рубрикой: «БАМУ – пионерские поезда».(!!!)
Внеочередное совещание райкома партии прошло на следующий же день! А это – же, Казахстан! Первый секретарь, естественно – казах. На русском говорит с акцентом. Особенно, если волнуется. Ну, и представьте, что с трибуны он орал, слюной брызгая. Конечно же: не «пионерские», а – «пионерская». И не: «пе», а – «пи» в слове «поезда», после пропущенной буквы «о». А именно: «БАМУ – пионерская, пи…да»! Потом, когда уже начались разборки, именно так везде и фигурировало.
По закону подлости, как раз в это же время, в соседней республике – от нас совсем рядом (100 км) – в газете «Советская Киргизия» в слове Председатель были пропущены буквы «се». (Председатель Президиума Верховного Совета СССР). Представляете! Председатель превратился в Предателя! А кто – это? Опять же – «Наш дорогой, Леонид Ильич».
Так и превратились мои пионерские поезда в общее «антигосударственное и антиправительственное» дело, какое «замутили» следаки из «Первого отдела». Кроме,шуток. Они все свалили в общий котел и «заварили» настоящую кашу. Надо же показать начальству: как «хорошо» они умеют работать. Целый заговор – раскрыть сумели! Вот тут уж, они мне «Генератного» секретаря, и припомнили… «по полной»!
Надо отдать должное следаку, который вел это дело. Он даже смог докопаться, что где-то в латинских корнях, слово «генерат» – синоним слова «предатель». Значит: и в моей ошибке, и в той, что прошла в «Советской Киргизии», тоже – общие корни. А «пионерские поезда» (он здесь, говорил так, как тогда с трибуны – первый секретарь) – продолжение той же акции, направленной на «публичную дискредитацию социалистического строя».
Хотите, верьте, хотите – нет. Но он, тоже брызгая слюной, говорил даже такое: мол, ты выпустил в свет газету с этой ошибкой специально. Это, для людей, во всем выискивающим подвох, намек на то, что строителям БАМА мы … своих пионерок отправляем! (Какой, ужас! Надо же, до такого додуматься!)
Мой отец – бывший узник сталинских лагерей – исходя из своего горького опыта, когда вся эта «катавасия» завертелась, предупредил: главное – ничего не пиши и не подписывай. Это, меня и спасло.
А как, полностью мне удалось выбраться из этой грязной «каши»? Рассказывать не буду. Скажу только: не совсем законно. Встречаются на свете и хорошие люди, не только – «зашоренные» законники и сухие бюрократы, лишь строго исполняющие все свои предписания и параграфы.
И потом: не очень бы хотелось снова встречаться с подобными «ребятами». А в жизни все возможно. Даже в наше время. Это, когда ни к чему не касаешься, все – тихо, спокойно. А коснись…
Как-то, работал на одном «закрытом» предприятии. Уже и Брежнева давно не было, а вспомнили: и поезда, и Генерального. Сексотом (сек. сот. – секретный сотрудник) пытались завербовать. У этих «ребят», знаете – какие «подземные кладовые»…


ПЕТРАЛАШ ВОСЬМОЙ

ВАСЯ – НЛО
Истории, похожие на эту, я слышал неоднократно. Причем, в самых разных ипостасях и вариациях. И все же…
Произошло это в те годы, когда газеты, журналы, словом, почти вся пресса была заполнена историями об инопланетянах, НЛО, АЯ и тому подобное. Как и водится, одни – всему этому искренне верили, другие – лишь скептически кривили губы. Но речь не о том, а об одном анекдотичном случае, какой произошел с нашим Васей, после которого, он и получил кличку «Вася – НЛО».
До этой истории Вася был человеком настолько словоохотливым, настолько болтливым, только тему ему дай…
А тут еще, НЛО. Это, был его конек.
И вот, однажды. Собрались, как-то, все гурьбой на отдых на рыбалку. Жили мы тогда в самой сердцевине Казахстанских степей – недалеко (по степным меркам) от Байконура. Каких-либо озер, прудов поблизости не было. И потому, обычно, на рыбалку ездили, как правило, с ночевкой и «толпой».
Так, и в этот раз. Приехали уже к вечеру. Кто-то сразу же закинул удочку, кто-то начал готовить «сушняк» для костра, кто-то «разворачивал поляну». И как обычно, (а так всегда и было) Вася, уже перед самым застольем, засобирался в камыши, извините, по нужде. По «большой». Ну, что тут сделаешь? У него – всегда так.
Вот тут, как раз, - самое интересное. Кто-то (не столь важно, кто именно) решил сыграть над Васей одну, в общем-то, всем известную, испытанную шутку.
Когда он «забурился» в камыши, удобно расселся, закурил свою неизменную «Приму» и приготовился к своему важному и «священному» действу, тот неслышно и незаметно подобрался сзади и потихоньку подставил под «энное» Васино место лопату.
Ждать пришлось, довольно-таки, долго. Минут десять. Но все же, «дело» было сделано, и лопата также потихоньку и незаметно исчезла. Неслышно удалился и сам шутник.
А Вася, как и положено в таких случаях, как и любой другой человек…
Вот, что делает даже маленький ребенок, вставая с горшка? Правильно. Обязательно смотрит на свое, так сказать, «произведение».
…Так же и Вася, мельком, вскользь, глянул вниз и… Оп-п-па! Нет, ничего! Нету!
- Э-э-э. Как, так? – Только и смог он произнести, с отвисшей челюстью.
«Как же так? Судя по его комплекции, тут не меньше полутора килограммов должно быть. А ничего! Пусто! Чуть впереди – небольшая лужица, и все. А там, где должно быть ОНО, … ничего нет! Сухо!»
К застолью Вася подошел, словно тень. И, совершенно молча. (Вася-то!). Все, еле сдерживали смех. А тот, ничего не видел. Вперил свой пустой, «клеем облитый» взгляд, на стакан с водкой и сидит, как истукан.
- Вася, может тебе полней налить? – Спросил кто-то. Тот молчит. Налили ему полный, с «горкой». Молчит. Потом, р-раз, и выпил до дна – ну, точно воду. И опять молчит. Не закусывает. Затем, также молча, встал и пошел.
Опять туда же, к «своему» месту. Нашел быстро. По уже начавшей высыхать лужице. Носком сапога поковырял вокруг землю. А что ковырять? Ведь, нет ничего. Исчезло. Испарилось...
Потом он сел, и до-о-олго так, смотрел в небо, на котором уже загорались первые звездочки. А потом, коротко и как-то по-идиотски, засмеялся – «А-а-а, мол, знаю: чьи, это проделки» – погрозил в небо пальцем и… превратился в Васю-молчуна. Или… после этого, у нас его все стали называть: «Вася – НЛО».


ПЕТРАЛАШ ДЕВЯТЫЙ

И НАДО – И НЕЗАЧЕМ
Есть люди тихие, незаметные. Проживают они жизнь – никто о них и не вспоминает. А есть такие, которые запоминаются надолго. Их давно уже и на свете нет, а в памяти тех, с кем они дружили, общались, остаются живыми навсегда.
Именно таким был Иван Васильевич Тетюхин, обыкновенный слесарь-ремонтник 6-го разряда, рядовой труженик. Шутник же, и враль – просто необыкновенный. Барон Мюнхаузен – «отдыхает», рядом с ним.
Работать на «закрытых» предприятиях мне приходилось не единожды. Слесарил я как-то, еще в Брежневские времена, на одном «сверх-сверх…», (детище – еще, САМОГО, Лаврентия Палыча Берии). «Натаскивал» меня молодого, как раз, Иван Васильевич Тетюхин – человек опытный, ветеран производства, работающий пенсионер. Именно, благодаря ему, всего через год, я уже дорос до слесаря- ремонтника 5-го разряда.
Но я – о других его способностях. Расскажу, вначале, об одной его, самой запомнившейся мне, «шутке».
Как я уже говорил, работали мы с ним – в паре. И вот, однажды, приносит он несколько противогазов. Один – протягивает мне.
- На фига? – Спрашиваю.
- Ты, одевай. Сейчас увидишь. Для аппаратчиков, - говорит,- будет сейчас учебная тревога.
А мы ремонтировали насос рядом с «прикорнувшими» под монотонный гул работающего оборудования аппаратчиками. Да, так крепко прикорнувшими. Особенно у одного очень красиво голова дергалась. Он, то откроет замутненные сном глаза, головой дернув, то закроет, ее опуская.
На заводе, указание старшего – закон. Молча, натягиваю на себя противогаз.
- Когда махну рукой, - объясняет он мне, - просто бегай туда-сюда, и все:
И вот, Иван Васильевич натягивает на себя противогаз, два других – вешает на свободную руку, а другой рукой берет кувалду и стучит ей по металлическому рифленому полу, предварительно мне махнув.
Аппаратчики, вздрогнув, соскакивают. Что, сразу видят они перед собой? Правильно: двух слесарей, в противогазах. Один мечется туда-сюда, другой – что-то мычит перед их носом, и сует им противогазы. Авария! ...
Иван Васильевич хватает меня за плечи, и мы оба выскакиваем в коридор. В коридоре мы прячемся. А ту дверь, что ведет из коридора на улицу, он, оказывается, предварительно подпер с наружной стороны.
Меньше чем через минуту следом выскакивают аппаратчики, уже в противогазах. Дверь открыть не могут, мечутся, друг друга толкают. Но в цех не возвращаются. Хотя, согласно инструкции, они, сначала, должны были выяснить причину аварии, все остановить, обесточить и только потом, покинуть свое рабочее место. Для того, как раз, и предназначены противогазы в случае аварии. Но со сна, и с перепуга – какие там, могут быть инструкции! …
Мы, тем временем, незаметно возвращаемся в цех, быстро скидываем противогазы, и как ни в чем не бывало, спокойно возимся возле насоса.
Наконец, потихоньку открывается дверь …
Показывается сначала один «слоник», потом другой. Стали возле нас, переглядываются. Мы невозмутимо возимся с насосом. Как-то, боком-боком, сняв противогазы, аппаратчики уходят. В таких «непонятках», наверное, давно не бывали. А Иван Васильевич подмигивает:
- Ну, как мы – их!
Я ему:
- За такую шутку и «схлопотать» можно.
- Ха! – «Схлопотать!». Они свой «косяк» уже поняли. Тише воды, ниже травы будут. Иногда, надо им такие встряски устраивать. Это им – настоящая учебная тревога, а не та, что «сверху», плановая.
Так, шутил Иван Васильевич. Теперь расскажу, как он врать умел.
«Курилка». Большой, длинный, толстый Перекур. – Как, с его же «легкой руки», у нас назывался двадцатиминутный перерыв для отдыха. (Вредное производство). Иван Васильевич рассказывает:
«Лечу я, как-то, на своем мотоцикле, километров под – 60. (Лечу?!). За мной – менты. А я же – трезвым на своем мотоцикле не езжу. Еще, и без техпаспорта, без прав. Могут, ведь, забрать. Почти догоняют. Я тогда – по лужам, по лужам… Хороший ливень, как раз, перед этим пролил. Менты не хотят мокнуть, через лужи не едут. Оторвался от них на значительное расстояние. На поле выскочил. А там, за полем, уже и до Федоровки нашей – «рукой подать».
Тут, как назло, широкий овраг на пути. Я – через овраг. Дно в овраге – песчаное, жара, ветер, пыль. Грязный пот глаза застилает, ничего не видно. Кое-как, размазывая по лицу грязь, через овраг перебрался. А на другой стороне комбайны пшеницу косят. Я – прямиком по стерне. Стебли высокие, за спицы цепляются. Наверное, раза три упал. Тут, опять овраг на пути. Только, не песок – на дне, а небольшое озерцо, замерзшее. Я – по льду, по льду. Скользко, блин...
Выбрался на другую сторону – вот уже она, Федоровка! Ага. Ни хрена – сугробы глубокие, мотоцикл заносит. Я еще раз, как газанул! Стрелка спидометра – на 70-ти!».
И все. На этом слове Иван Васильевич резко замолкает. С совершенно невозмутимым выражением лица перестукивает ногами, покачиваясь. Половина слушателей улыбается, потупив взор, другая половина (та, что не слишком внимательна и с некоторым недостатком чувства юмора) – с недоумением смотрит на неожиданно замолкнувшего рассказчика.
- Ну, а дальше. Где – суть? - Не выдерживает мертвой паузы кто-нибудь из них.
- Суть? – Удивленно смотрит на вопрошающего Тетюхин. – А суть в песочек. В смысле – ссуть. Ну, где ты видел все сразу: и ливень, и жару, и лед, и снег? Хлебоуборка у нас, когда? Летом, или зимой? Так что, суть – в песочек, в песочек…
Уважали Ивана Васильевича не только мы, простые работяги, но и начальство. Все-таки – ветеран производства. Начинал с нуля. Почти, в те самые, тяжелые Бериевские времена. Когда, ох как нелегко было удержаться на плаву. Сексотов (секретных сотрудников) хватало. Что-нибудь не то «ляпнул», и все: «длительная командировка» обеспечена.
Но Тетюхин, был бы не Тетюхиным…
На всех собраниях, Товарищеских судах, плановых митингах он, как ветеран, всегда – в Почетном президиуме. Сидит, дремлет, что-то свое думает.
К примеру, идет открытое заседание Товарищеского суда. Решается судьба какого-нибудь «алика». (Или алкаша, если кто не понимает). После всех выступлений, высказываний обязательно дают слово Ивану Васильевичу. Хотя все знают, чуть ли не дословно, что он может сейчас сказать. У него, на всех собраниях на все и всегда – один ответ. И все его знают. Но все равно спрашивают. Уже – традиция:
- Иван Васильевич, а вы что думаете? Увольнять нам, этого забулдыгу - пьяницу, или дать ему еще один шанс на исправление? Какое ваше мнение по этому поводу?
Тот, медленно встает и очень серьезно, так, задумчиво-задумчиво, как бы, рассуждает:
- Вы, знаете. Оно-о… и надо бы. Надо бы. Да. Но, и – незачем. Точно. Ведь, незачем! Но вдруг, коснись чего – вот тебе, и пожалуйста…
- Так, вы «за», или «против», Иван Васильевич? – Переспросит его какой-нибудь присутствующий на собрании «гость». Свои-то знают, что дальше последует.
Тетюхин посмотрит на этого «гостя», прямо в глаза ему, как бы, с удивлением, разведет свои широкие ладони в стороны, и почти, то же самое, но еще с большим выражением повторит:
- Я ж, вам и говорю: оно, надо бы, но незачем, … а вдруг коснись чего, тут тебе – и пожалуйста!
Таким, как Иван Васильевич, никакие времена не страшны: ни Брежневские, ни Бериевские. Это же – «бравый солдат Швейк», «Василий Теркин», наш русский солдат – «Иван Чонкин». Из любого «болота» такие люди, только «сухими» вылезают.
Рассказывая об Иване Васильевиче Тетюхине, я лишь прикоснулся к некоторым особенностям этого удивительного человека. А их у него было… можно рассказывать и рассказывать. Но тогда, это будет, уже – не петралаш. А повесть об отдельном человеке. Незабываемом, человеке.

ПЕТРАЛАШ ДЕСЯТЫЙ

ЧУДЕСА ТАМ, ГДЕ В НИХ ВЕРЯТ
Как я уже говорил в своем первом рассказе, не каждому с неба на голову иконы падают. В том смысле, что не со всяким человеком подобные истории происходят. Но, так уж случалось (и случается), что многие события, или ситуации, в которых я иногда оказываюсь, в той, или иной степени, происходят с определенным мистическим «напылением», если можно так выразиться.
А если об этих случаях отозваться в плане, их количества, то больше всего таких «напылений» пришлось на те, годы, когда мы жили «глубоко в глубинке» - в самой сердцевине Казахстанских степей. И именно там многие из этих случаев, в той или иной степени, были связаны с самым первым автомобилем в моей жизни, «Запорожцем». Расскажу о самом примечательном из них.
Как-то, «вырвались» мы на «Большую землю». (Чимкент, Джамбул, Фрунзе…). Так, у нас назывались редкие поездки в густо - населенные районы нашей, тогда еще огромной, страны. «В цивилизацию», - как, иногда говорили. У нас же, в степях, в радиусе 200-300 километров – два-три поселка всего.
Колеса у моего «Запорожца», к тому времени, были уже совсем «лысые». Ну, а раз мы – «на Большой земле», перед возвращением в степи, естественно, переобулись на – новые. Одно из старых колес, ушло в «запаску».
Итак, возвращаемся. Едем, еще по «цивилизации». Перед самым Джамбулом – бабах! Взрывается одно из новых колес. Ладно. «Перекидываю» на его место «запаску». Нет бы – пока Джамбул проезжали, Каратау… Джанатас – приобрести, хотя бы, еще хоть одну запасную покрышку «на дорогу». «Ни фига». Поехали дальше. Вот, оно: русское – «авось»…
А дальше – голые степи. Потом – Пески. Потом, снова – степи. Хорошо еще, что бескрайние и мертвые Пески Кызыл-Кум (Красный Песок), именно в этом месте, лишь краем, полосой всего лишь в 40 километров, проходили через наш путь…
Уже далеко за последним «отблеском» цивилизации – местным районным центром, взрывается… второе колесо!!!
Ладно. «Голь, на выдумки – хитра». Есть еще – запасная камера, куртка шинельная. Куртку «армирую» кусками проволоки, обрывками капроновой веревки и впихиваю в разорванную покрышку. Вставляю камеру в, якобы, «отремонтированную»покрышку, забортовываю колесо и тихо-тихо накачиваю. Держит! Ставлю колесо на место. Едем дальше.
Насчет новых покрышек, становится все понятно: заводской брак. Но… не возвращаться же, назад, туда, где их купили (в г. Фрунзе). Более 700 километров – «не ближний свет». Домой, хоть немного, но – ближе. Едем домой. Но уже, совсем… потихоньку. Ведь, кроме меня в машине – жена и трое наших маленьких детей.
… «Прыг-прыг-прыг» - это, наш «Запорожец» на моем импровизированном «протезе» подпрыгивает. Шишка на «латке» - больше не становится? Не становится. Значит – держит, «латка»! Доедем.
Так, потихоньку, «хромая», въезжаем в Пески. И вот, он – «закон бутерброда»! Не где-нибудь, а как раз, посередине той самой злополучной сорокакилометровой полоски Кызыл-Кумов, взрывается… третье колесо! Причем – в лохмотья...
Все. Приехали! Пески здесь – зыбучие, барханы – движущиеся! Стоит только ветру подняться… Мало того, дело – к ночи. Когда едешь здесь днем, могут попасться навстречу 3-4 машины. А ночью, ни в попутном направлении, ни во встречном – ждать нечего.
НОЧЬ! В КЫЗЫЛ-КУМАХ! Все. Попались! Дети – орут, жена ругается… я – «в ступоре»!
И вот, (уже потом, со слов жены) в каком-то «сомнабулическом», заторможенном состоянии, я отворачиваюсь от дороги, устремляю свой затуманенный взор куда-то в самую глубь Песков, и молча, совершенно молча, ухожу от стоящей на домкрате машины… от жены, от детей. Просто ухожу. Иду, иду, иду…
Вокруг – только зыбучий песок, песок, песок. Возле небольшого бугорка останавливаюсь, разгребаю его руками, и… передо мной – засыпанное песком, старое, но совершенно целое, лишь со слегка проржавевшим диском колесо … от «Запорожца»! Именно, от – «Запорожца»!!!
Все. Проблема – решена. Я подкатываю это колесо к машине, ставлю на место взорвавшегося, чуть-чуть подкачиваю его, и мы все, успокоившись, едем дальше. Домой.
Что, меня заставило уйти в сторону от дороги, остановиться именно возле этого бугорка, разгрести его руками, и вообще – как сюда… (в голые степи, в Пески, где в радиусе 200 километров – ни единой живой души!) попало это колесо? Причем, сравнительно далеко от дороги, и именно… от – «Запорожца»?! Что? Что – это?
Тогда, я еще задавал себе подобные вопросы. Позже, когда похожие чудеса, так, или иначе имеющие какое-то отношение к моему «Запорожцу», (а может быть, дело – совсем не в нем) стали системой, я перестал их задавать. Ну, случаются… чудеса. И пусть, случаются. А почему? Какая, разница. Главное, они – могут быть. Я верю, что они могут быть, поэтому они – есть! И по сей день. О некоторых из них, я возможно, расскажу. Чуть позже.
Да, а последнюю, не взорвавшуюся новую покрышку, я сам выкинул. Так, на всякий случай. «От греха – подальше».


ПЕТРАЛАШ ОДИННАДЦАТЫЙ

КОГДА «ЕЩЕ… И УЖЕ»
Надо сказать, что место, в котором мы тогда жили, было довольно - таки отдаленное и глухое, даже по Казахстанским меркам. Местный народ, здесь, был настолько отсталым, что мы только «диву давались».
В семье по 5 – 10 детей, а то – и больше. Как правило, учится только один. Остальные – обеспечивают ему учебу и дальнейшее продвижение «наверх». Разрыв потом, между ними оказывался, просто, неимоверным.
И хотя даже здесь, в глухих степях, и тут, и там встречались высоковольтные линии электропередач, многие даже не знали толком, что из себя, представляет – электричество. Как потом в шутку говорили: до «Перестройки» у них еще не было электричества, а после «Перестройки» у них – уже не стало электричества.
Рассказывал один шофер - дальнобойщик. На отдых он, обычно, останавливался всегда у одного и того же чабана. Юрту тот ставил всегда вблизи высоковольтной линии. (Здесь, это – один, из ориентиров). Из общего клубка вечно чумазых и сопливых детей чабана, выделялся – старший сын. Своим, не по возрасту, высоким ростом и неплохим знанием русского языка.
Провода высоковольтной линии, где стояла их юрта, сильно провисли. Хорошо подпрыгнув, можно было даже достать рукой до одного из них в середине этого провиса. Что, этот долговязый «малой» и делал. Разбежится, подпрыгнет и повиснет на проводе, раскачиваясь.
- Что, ты делаешь? – Возмутился, как-то, на такое грубейшее нарушение безопасности дальнобойщик.
А пацан, в ответ:
- Качеля. Катаемся.
- Вот, провиснет провод еще немного, коснешься ногами земли, будет тебе тогда – «качеля», будет тебе – «катаемся». Шандарахнет так, что и тапочек от тебя не останется, – объяснил ему шофер.
К отцу обратился, предупредил его:
- Нельзя этого делать. Не разрешай сыну раскачиваться на проводе, когда-нибудь убьет его током.
- А - а, - отмахнулся тот, - от земли до провода еще высоко. Пусть забавляется.
Через пару лет попал дальнобойщик в эти же края.
- Где сын твой, старший, долговязый? – Спрашивает.
Тут и выяснилось, что всего через несколько месяцев после того предупреждения, все, именно так, и получилось. Похоронили подростка. Вернее то, что от него осталось.
Трагичный пример. Но что поделаешь, подобных трагикомичных случаев – тысячи. Да, что там говорить! ...
Приехали, как-то, к моему соседу по бараку, молодому казаху, родственники из какого-то дальнего аула. (Они все здесь, дальние). Целая «толпа» убеленных сединой аксакалов.
А я напротив, как раз, огород поливаю. («Огород»… Так, участочек – в полторы соточки.) Помидорчики там, огурчики, морковка, лучок, чесночек. … Мы же, русские азиаты (или азиатские русские) – народ хлопотливый: раз вода есть, земля есть, значит – на ней что-нибудь должно расти. Водопровод – в доме. Не совсем удобно для «огорода». Естественно, сквозь стену пробил трубу – «дюймовку», пристроил шланги, то да се, словом: вывел водопровод на улицу.
В общем, поливаю. Слышу: галдеж у соседей начался. Восклицания, причитания… пальцами тычут в мою сторону, бородками своими трясут взволновано, у кого они есть. И бочком-бочком, всей «толпой» – на нашу сторону. Алик - сосед, к которому они приехали, обращается ко мне с улыбкой:
- Покажи, пожалуйста, моим старикам, как ты воду на участок провел. Очень волнуются они, удивляются, как это: из стены – вода течет!?
Пришлось заводить «делегацию» в дом, даже – пол поднимать, чтобы объяснить аксакалам принцип работы водопровода. Те, только языками цокали, да головами качали…
А Алику пришлось, двоих, самых уважаемых, везти на экскурсию вдоль нашего тридцатикилометрового водовода, до самых скважин. Местное начальство разрешило ему, даже – святая святых – насосную станцию им показать!
Остальные, сев в кружок прямо здесь же, на моем участке, терпеливо дожидались их приезда. А я успел, тем временем, похвастаться свеже - сорванными помидорами: угощал уважаемых прямо с грядки. Видели бы вы, как они пробовали эти помидоры!
- Помдор! Помдор! Кызыл алма! (Красное яблоко) Ай, ай, ай! – Только и слышались восклицания. Что поделаешь: люди, первый раз в жизни, увидели как растут они, помидоры! Ну, заодно, конечно, и огурчиками, морковкой похвалился, и всем остальным.
А уж, когда Алик с самыми уважаемыми вернулся с экскурсии, и те начали рассказывать об увиденном, восхищению – не было предела! Ведь до этого, вода, в их понимании – это два, три колодца в радиусе трехсот километров, глубиной – до 50 метров. И все.
Ну, если где-либо, в какой-нибудь ямке - лужице, и сохранялась вода после дождей, то она – далеко, не питьевая. Яд, отрава. Питьевая вода здесь, образно говоря, «на вес золота». А тут, это «золото»… из стены само течет! Удивительно!…
Байка у нас по поселку ходила. О том, как с помощью питьевой воды, работяги спирт добывали. Байконур-то, вот он, рядом. (По степным меркам, где 100 километров, за – 10 считаются). А там, говорят, опрессовку гидравлического оборудования ракет спиртом делают. Ерунда, скорее всего. Но – байка, же.
Так, вот. Набирают работяги четыре канистры чистейшей питьевой воды и везут на дальние чабанские стоянки, где те верблюдов пасут. Обменивают эту воду, на две канистры кумрана (верблюжьего кумыса). Добытый таким простейшим способом кумран, на какой-нибудь Байконурской «точке» (которые «рассыпаны» по всем степям на тысячи километров), обменивают на канистру спирта. А двадцать литров «чистогана», это – ого-го!
Вот так, пользуясь простотой и отсталостью местного населения, чего только не «вытворяли» наши русские ребята! Но об этом – уже, в следующих петралашах.


ПЕТРАЛАШ ДВЕНАДЦАТЫЙ

«ИНДИЙСКОЕ» ПШЕНО – НА БАРАШКА
Сначала расскажу историю, которую от других слышал. А потом – чему свидетелем был сам.
Для предприятий основного производства нашего поселка, «определенные» химические реагенты и компоненты, завозились сюда в огромных количествах на больших автомашинах - длинномерах, «двадцатитонниках». В том числе, и различные химические смолы. (Не та смола, что типа, гудрона: черная, при нагреве – тягучая и густая, а специальная, химическая смола, в виде мелких пористых шариков, величиной с просяное зернышко.) С виду: то же пшено, только – самых различных цветов и оттенков.
Однажды, один «водила» такого, вот, длинномера, доверху загруженного мешками с хим. смолой, остановился в одном более-менее цивильном степном ауле перекусить.
Цивильном, в том смысле, что была здесь местная «забегаловка». Как и положено: с пивком, шашлычком. Как и положено: в ней всегда тусовались «лучшие» представители мужской половины человечества этого населенного пункта. То есть – местные алкаши. Толку для «забегаловки» от них было мало, и потому, очень хорошую добавку к общей прибыли давали, как раз, заезды водителей - рейсовиков и «дальнобойщиков».
… И только наш «водила» выцедил кружечку холодненького, свеженького пивка, к нему подсел один из таких, местных.
Я не оговорился: в степях, где на тысячу верст – ни одного гаишника, водители, особенно в летнюю жару, в зной, нередко позволяли себе кружку, другую холодного пива. А если вдруг, и «нарисуется» какой-нибудь «залетный» гаишник, откупиться в те времена, было – раз плюнуть.
Так вот, подсел к водителю один из представителей местного населения и вкрадчиво спрашивает:
- Что везешь, братела?
А тот, невозмутимо так, тщательно прожевывая горячий шашлычек из свежей степной баранинки, как бы нехотя – груз, все-таки, стратегический, нельзя государственный секрет раскрывать – ответил:
- Индийское пшено везу. Полную машину.
При этих словах «представитель» встрепенулся, лицо его посветлело.
- Слушай, братела - друг! Тебя, сам Аллах, ко мне послал, - озираясь по сторонам, «заворковал» он. – Друг, понимаешь, такое дело. Я – первый, из местных казахов, решил уток разводить. Говорят – прибыльное дело. Растут они очень быстро. Мне бы, как раз, пригодилось сейчас пшено. У меня – целая сотня их, уток. Кормить надо. Давай: я тебе – барашка, ты мне – пшено.
- Индийское пшено – очень дорогое пшено. К нему особый подход нужен, - отвечает ему «водила», набивая цену.
- Друг! Братела! Я тебе самого жирного барашка дам. Выручай. У тебя, в чем – пшено. Похоже – в мешках?
- В мешках, в мешках. Ты, и это успел «разнюхать»?
- Э - э, дорогой, конечно. Я и пшено твое видел. Там, мешок один порвался, рассыпалось чуть - чуть. Я и обратился к тебе, поэтому. Потому что, уже видел твое пшено. – Затараторил «представитель». – Давай так: я тебе – барашка, ты мне – пять мешков пшена.
- Три. Три мешка. И… потише. – Приставил палец к губам, водитель. – Ни-ко-му. Сам понимаешь.
- Понимаю, понимаю. … Все понимаю. – Обрадовался новоявленный «заводчик» уток. Три, так – три. По рукам. Ты – пшено, я – барашка!
Чуть ли не затрясло его, от «так удачно провернутой» сделки. А водитель, чтобы хоть как-то подстраховать себя (Сдохнут утки на голом «индийском» пшене, ведь, это – чистейшая неорганика), вразумительно предупредил «утковода»:
- Только смотри: индийское пшено – особенное. Его нельзя скармливать уткам в чистом виде. Обязательно, нужно обильно перемешивать с замоченными отрубями, или комбикормом.
«Утковод» даже поблагодарил:
- Вот, спасибо! Спасибо, что предупредил. Я ведь, единственный казах здесь, что утками решил заняться. Очень многое не знаю. А спросить – не у кого.
… Через полгода у этого водителя снова был рейс, сюда же. Груз другой, «забегаловка» по пути – та же. Встретились они с «утководом», как старые друзья. «Водила» осторожно спросил того:
- Ну, как у тебя успехи, с утками?
- Очень плохо. – Обстоятельно и подробно, рассказал ему «утковод» о своих делах. – И пшено твое, индийское, очень плохое. Не питательное. За полмесяца утки его сожрали. Целый день, только и делали, что жрали его! Зобы полные, по земле волочатся, а утки – худые, как скелеты. Не растут совсем! Подохли, многие. Хорошо, родственник один, дробленки кукурузной подкинул. Отошли немного, мои утки. Даже подросли неплохо. Но это, не для нас, не для казахов – скотина. Тому – дай, другому – дай. Раздал по родственникам и знакомым. Себе, почти ничего не осталось. Совсем не оправдали себя, утки. Бросил я, это дело.
… А из барашка, очень хороший шашлык получился. На всех хватило, когда этот водитель тогда, после удачного бартера, в поселок приехал. Хорошо еще, что он не стал слишком распространяться по поводу того, откуда этот баран у него взялся. А не то, мог бы оказаться вскоре, где-нибудь в таких же, «не столь отдаленных» местах. Только, не в Казахстанских степях, а где - нибудь на Колыме, или под Магаданом.


ПЕТРАЛАШ ТРИНАДЦАТЫЙ

БАТАРЕЯ ДЛЯ ЮРТЫ.
Было это еще раньше, до того, как мы переехали в тот поселок, о котором я постоянно упоминаю. И еще дальше. В самой, самой глубине Казахстанских степей, куда я был командирован в качестве дизелиста-компрессорщика Киргизского горно-рудного комбината.
Я не оговорился. Здесь, в глубине казахстанских, ровных как скатерть степей, «забил свои колышки» один из участков Киргизского горно-рудного комбината. В советское время так было: на территории Казахстана могли располагаться участки Киргизстанских предприятий и хозяйств, а в Киргизии наоборот – Казахстанских.
Как, например, на обширной территории, западней Балхаша, в Казахстане, располагались киргизские овцеводческие пастбища Кенес-Анархая, на которых паслись киргизские бараны, а в Киргизии, на горных пастбищах Суу-Самыра были участки, на которых паслись казахские овцы. Союз, был.
Горно - рудный комбинат вкладывал в развитие своих отдаленных участков немалые средства. На момент моей командировки, здесь уже был построен не только производственный цех, но и просторное общежитие, столовая, хоз. постройки, своя котельная. По всему участку монтировали, как раз, отопление. Словом, работа кипела, нагрузка на дизели была приличная.
А недалеко от стройки была стоянка одного из местных чабанов. Ему было все – в диковинку. Поэтому, большую часть дня он «ошивался» здесь, на площадке. Овцы и верблюды паслись сами.
- А это, что? А это, для чего? – Донимал он всех вопросами. Больше всего, он почему-то крутился возле сварщика. Особенно, его заинтересовали чугунные батареи, сложенные штабелями.
- Это, что? – Спрашивал он сварщика.
- Батареи. – Отвечал тот.
- Не-ет. Ты, наверное, шутишь. Батарейки – в фонарике. Я знаю. Они, свет дают. – Не отставал от него чабан. – Ну, скажи, скажи: для чего вам нужны эти тяжелые штуки? И зачем, их – столько много.
Наконец, сварщику надоело, и он начал объяснять:
- Эти штуки называются – батареи, потому что они тепло дают. В фонарике – батарейки, ты правильно говоришь, свет дают, а эти – дают тепло.
- Ой, бой! – Воскликнул чабан. – Вот эти тяжелые железки, сами тепло дают?! И топить их не надо?!
– Ну, а где ты здесь, видишь топку? – С ухмылкой спросил его сварщик. – Ты, у себя в юрте, печку, чем топишь? Дровами? Углем? А куда ты, здесь, дрова будешь класть, уголь насыпать? Батареи – сами греют. Потому они, и называются – батареи. Видишь, мы вешаем их в каждой комнате под окном, рядом никакой топки нет, никакой трубы для дыма. Придет зима – от них тепло будет идти. Да, мы на днях пробный пуск будем делать, можешь прийти, потрогать батареи. Они теплыми будут. А зимой, будут – горячими.
Через несколько дней запустили котельную. Специально. Для «более надежной опрессовки» смонтированного участка отопления. Чабан, конечно, крутился здесь же. Восторгу его – не было предела! Он забегал то в одну, то в другую комнату общежития, щупал батареи, гладил их руками, прижимался к ним щекой, и что-то бормотал, бормотал…
Все. Он был сражен! Этого было – достаточно...
От нашего сварщика чабан больше не отставал:
- Сделай мне такую батарею для юрты. Отблагодарю.
- Ну, зачем тебе для юрты такая тяжелая батарея? – Пытался отговорить его от этой затеи сварщик. – Это, очень сложный механизм. Требует постоянной подзарядки. Батарея, ведь! А вдруг сломается, что будешь делать?
- Когда у вас батарея ломается, вы что делаете? – Не унимался чабан.
- Ремонтируем, конечно.
- Ну вот, если вдруг сломается батарея, или ей подзарядка будет нужна, я ее сюда принесу. Кто-нибудь знающий, и отремонтирует. Не за бесплатно, же. Ты, за меня не беспокойся. Главное: сделай мне такую батарею. Чтобы она у меня – была, в юрте. А за остальное, не беспокойся. – Продолжал тот клянчить.
- Как, ты ее донесешь? – Все еще пытался отговорить сварщик чабана. – Тебе не меньше десяти, двенадцати секций нужно. Вам, даже вдвоем с женой, такой тяжести – не поднять.
- А ты, немножко поменьше, ее сделай. Мы, на лошади ее довезем. Сделай. – Не унимался чабан.
- На какой – лошади, на какой – лошади! Заряженную батарею строго вертикально транспортировать нужно. Чуть наклонишь ее, все – работать не будет. Ну, зачем тебе лишняя головная боль? Есть, в юрте печка, просто и надежно: затопил – тепло, не затопил – холодно. Так, нет. Тебе, вдруг, «экзотики» захотелось. – Снова и снова, ухмыляясь, отговаривал его сварщик. Но чабан не отставал:
- Дорогой, я тебе за батарею самого лучшего, самого жирного барашка из стада выберу. Сделай, пожалуйста.
Наконец, сварщик не выдержал:
- Достал, ты меня! Ладно, вези своего барашка. Только захвати с собой хорошую, толстую кошму и веревки. Мы твою батарею в кошму завернем и к лошади привяжем, вертикально.
… «Такая в степях цена – барашек. Хоть, за что. А тут, барашек – сам на шашлык просится. И что? От него, отказываться? Пытаться, хоть как-то, продлить его бараний век? Зачем? Ведь, он сам на шашлык прет! Да, к тому же: командировка, как раз, заканчивается».
Пока чабан бегал за лошадью, ловил барана, то да се, наш сварщик, и уже теперь, целая толпа «помощников», быстро собрали батарею на восемь секций, наполнили ее водой, завернули с четырех сторон пробками, и чуть ли не до кипения разогрели газовой горелкой.
Тут, и чабан подоспел. С барашком. Всей гурьбой завернули батарею в кошму, «приторочили» к лошади, а чабану строго-настрого наказали:
- Вы, там смотрите с женой, осторожно разгружайте, батарея сейчас очень горячая. Обжечься можно. И старайтесь, все время держать ее вертикально. Не то сломается, греть перестанет. А когда на место поставите, накройте кошмой – еще не зима, ночи не слишком холодные.
На следующий день чабан приехал, как раз, к последним палочкам шашлыка.
- Наверное, моя жена слишком наклонила батарею, когда с лошади ее снимали. Сломалась батарея, совсем плохо греет. – Начал он сходу, расстроено.
- Ладно, ладно – не беда. Сейчас быстро все отремонтируем, - успокоили его, - ты давай – к столу, попробуй нашего шашлычка из твоего барашка. Очень вкусный шашлык получился. У нас специалистов по шашлыку много.
«Отремонтировали» батарею быстро. Он и шашлыка, толком, не успел поесть. Снова завернули ее в кошму, привязали к лошади вертикально, и быстро - быстро отправили чабана восвояси. На этот раз он уезжал, что-то – совсем не веселый.
А наутро, уже прибыла смена – следующая вахта.
Собрание было уже потом, в комбинате. Оказывается, чабан на следующий день… не повез снова батарею «на ремонт». «Расскусил» он нас. Поехал жаловаться к начальству.
… Сварщика из комбината уволили. А начальник участка отделался строгим выговором по партийной линии. «За слабую идейно-воспитательную работу» во вверенном ему коллективе.


ПЕТРАЛАШ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

ЧЕБУРАШКИН НЮХ
Потом, мы переехали в эти «глубокие» степи. И прожили в них, без малого, девять лет. Пришлись эти годы, как раз, на конец той самой знаменательной эпохи, когда строили сначала коммунизм, потом развитой социализм … но, так и не построили.
Среди прочих других причин неудавшегося строительства (сам строил, знаю), было то, что в самый его разгар, наибольшую популярность среди «строителей» получили поговорки типа: «Работа не волк – в лес не убежит», «Работа дураков любит», «От работы кони дохнут», «Где бы ни работать, лишь бы – не работать» и т. д. и т. п.
И настолько крепко все это въелось в кровь наших «строителей», что даже сейчас, уже в то время, когда наступила эпоха строительства непонятно какого капитализма, нет-нет, и можно услышать: «Главное – создать вид». А зародилось это все и получило развитие, именно тогда, в наше, советское время. Именно в наше время, по - настоящему проявились изворотливость, хитрость и смекалка наших людей в умении «где бы ни работать – лишь бы не работать».
Конечно, и сейчас попадаются очень даже талантливые, в этом отношении люди. Но, в том-то и дело, что – попадаются. А раньше, в любой бригаде, в любом трудовом коллективе, таких талантов было – не счесть. Один из них, особенно мне запомнился.
Работал я тогда на основном производстве поселка. И был у нас, в бригаде слесарей-ремонтников, Серега Чебурашка. Чебурашкой его звали, конечно же, за широкие оттопыренные уши. Но, не ушами своими он был знаменит. А особенным чутьем, я бы сказал – нюхом, благодаря которому, он всегда, именно вовремя и правильно, «создавал вид» занятого работой человека, самого трудолюбивого в бригаде. Хотя, на самом деле, был – лодырем из лодырей.
Представьте картину: полдень, жарища – даже насекомые попрятались. Какая, к черту – работа! Естественно, у всех – самый большой, самый длинный, самый толстый, «перекур». Кто-то, вообще, тенек «поймал»… и лежит, дремлет. Кто-то, действительно, сидит курит, … до противления. Заядлые доминошники «шепотом» стучат костяшками, в любую минуту готовые мгновенно замешать уже выстроенную «ленту». Кто-то травит анекдоты. Среди них и наш, Серега Чебурашка.
Вдруг, ни с того, ни с сего Серега вскакивает. «Зырк, зырк», – по сторонам. Хватает кувалду и начинает бить ее молотком. Вроде как, образовавшийся наклеп сбивает. И тут же, откуда ни возьмись, коршуном залетает мастер:
- Та-ак, Сергей, у нас – работает. Ты, ты и ты – идете, делаете: то-то и то-то, а ты и ты – то-то. Остальные, идут со мной. Срочная работенка подвалила.
Все, только зло посмотрели на Чебурашку.
А однажды, вообще, «хохма» получилась. Почти посреди двора это было. Уже не летом, не в жару. Доски, ящики какие-то, были там накиданы, вот и сидели все на досках, «курили». Все, как обычно: анекдоты, общая «ржачка», шутки, прибаутки.
Вдруг, Серега встрепенулся, засуетился. Смотрим по сторонам: никого нет. А Серега мечется, глаза – навыкате, а найти ничего не может! Ни кувалды, ни молотка – под рукой, ни лома, ни лопаты! Серега – бац, на колени! На карачках заползал, и давай – голый асфальт… локтем измерять! Видно где-то в подсознании, вдруг вспомнилось, что когда-то, предки наши, длину – локтями измеряли. И только все подумали: значит, сейчас какое-нибудь начальство появится, мастер – тут, как тут.
Подошел, и тоже на чумного, нашего Чебурашку, глазеть начал. А тот: как будто – никого рядом … ползает, ползает, меряет, меряет. И сам себе под нос что-то бормочет, но так, чтобы мастер слышал:
- Вот сволочи, даже метку не оставили...
И уже, обращаясь к бригадиру:
- Вась, а ты не помнишь: где здесь, до того, как асфальт положили, колодец смотровой был?
«Какой, колодец?! Да еще – смотровой?! И в помине, здесь никогда, никакого колодца не было». Но на всякий случай, бригадир отвечает:
- Не помню.
Мастер уж слишком задумчиво моргает глазами, глядя на Серегу. Потом, как бы отмахнувшись, обращается к бригадиру:
- Ладно, Сергей – занят. А у вас, как дела? Закончили, утреннее задание?
- Да, почти, - нехотя отвечает тот.
- Ну, хорошо. Давайте, быстрей заканчивайте. А мне – два человека нужны. У тебя, есть – свободные?
Бригадир подталкивает двоих, подвернувшихся. Ведь все – «свободные», кроме Сереги, конечно. Мастер их быстро уводит. Как только мастер и те двое, «свободные», скрылись из виду, все собираются вокруг Чебурашки:
Но тот невозмутимо продолжает ползать на четвереньках. Ни один мускул не дрогнет на его лице.
- Хорошь, Серега, хватит, - хлопает его кто-то по спине.
И тут, откуда - то, уже, совсем издалека раздается недовольный голос мастера:
- Василий! Не мешайте Сергею работать. Заканчивайте – свое!
Все только переглянулись, покачали головами и разошлись.


ПЕТРАЛАШ ПЯТНАДЦАТЫЙ

ЯЙЦА КУРИЦУ  ЖИЗНИ УЧИЛИ.
Но, пожалуй, самой яркой и запоминающейся личностью в смысле: «Меньше работай – больше заработай», был в моей жизни, тот самый Алик, молодой казах, какое-то время являющийся моим соседом по бараку.
Впервые, мы как раз и познакомились, как соседи.
Как-то, посреди ночи – а летом, у нас в поселке, было принято спать с открытыми окнами и дверьми, лишь занавешенными противомоскитной сеткой – разбудила меня знакомая песня. Но, толи спросонок, толи еще что, (я немного «туговат на ухо») только, показалось мне, что слова в этой песне чуть - чуть другие. Прислушался. И услышал, по нарастающей:
По до-ому гуляет,
По до-о-ому гуляет,
По до-о-ому гуляет
Казах молодой…
Потом, длительная пауза. И опять, по нарастающей:
По до-ому гуляет,
По до-о-ому гуляет…
Оказывается, как молодой семьянин, Алик получил двухкомнатную квартиру в бараке. Надо сказать, что в наших бараках комнаты были большие, просторные. Алик семью еще не перевез. А какая мебель – у молодого казаха? Две кошмы, да круглый столик на низеньких ножках. Вот, и ходит он, довольный, по пустым комнатам. Напевает. Периодически, смачивая горло очередной «рюмашечкой».
Все это я узнал после того, как мы познакомились.
А через несколько лет, по воле судьбы, я с основного производства перевелся в РМЦ (ремонтно - механический цех). Где Алик уже давно работал слесарем по ремонту станков и оборудования. Меня, как новенького, прикрепили под его начало. Вот тогда я и постиг, по-настоящему, эту науку: «Работай меньше – зарабатывай больше».
К примеру, посылают нас с утра на ремонт токарного станка, который накануне сломался. Как думаете, что мы делаем перво-наперво, когда приходим на место? Определяем причину неисправности? Я тоже, вначале, так думал. Оказывается, нет. В первую очередь, мы снимаем все, какие есть, крышки со станка и… «раскладываемся». То есть: в строго определенном беспорядке раскидываем вокруг станка ключи и инструменты.
Все. До обеда наша миссия на этом закончена. Алик поясняет:
- Учитесь, пока молодежь вас учит! Работать, и медведя можно научить. Главное: научиться – зарабатывать!
- Как же мы заработаем, если будем так работать? – Пытаюсь ему возразить.
- А ты, не торопись. – Ухмыляется он в свои жиденькие усы. – Главное: смотри и учись. Молодежь плохому не научит. Заработаем! И еще, как! Вот, бери ветошь и как только появится начальник цеха, или мастер – сразу же начинай протирать шестерни. Любые. А если спросят: «Где, Алик?» - Скажи: «Где-то, здесь. Или на складе, или в «инструменталке». Все. Я – пошел.
И уходит. Надо сказать, что устройство станков он знал на «отлично». Поговорив с токарями и пару раз, заглянув в станок, к обеду он уже точно знал: какой узел или механизм надо менять. Но мы, не торопились этого делать. Иногда правда, еще какую-нибудь «деталюшку» снимем. К концу дня идем к начальнику цеха со списком, в котором Алик подробно указывает, что для ремонта станка нужно. А там… чего только не записано!
Следующий день, весь, уходит на поиски этого «чего». Попутно, Алик занимается какими-то своими делами.
На третий день мы точим, шлифуем, подгоняем все «то», что нам смогли «подкинуть». Вокруг станка – полный «бедлам». «Черт ногу сломит!». Кто там, что разберет? Особенно, начальник. Он только спрашивает Алика:
- Ну, что? Как, у вас дела? Сегодня закончите?
- Сегодня?! – Удивленно вопрошает Алик. И задумчиво отвечает:
- Сегодня – нет. Просто, физически не успеем.
- Алик, а если постараться. Задержаться после работы немного?
- Немного – не получится. Работы тут, не меньше, чем до полночи.
- Алик, «по-стахановски», … сконцентрировав все внутренние резервы, так сказать. А за сверхурочные, сам знаешь: оплата – вдвойне.
- Ладно, посмотрим. – Отвечает ему Алик. А мне подмигивает.
Озабоченный начальник уходит, а мой бывший сосед из каких-то своих личных «закромов» приносит, кряхтя, уже полностью собранный готовенький исправный узел, и мы его быстренько ставим на место неисправного.
- Что? – Спрашиваю Алика. – Можно пойти, обрадовать начальника. Станок – почти готов.
- Ну, ты даешь, Старый! – Удивляется мой молодой «учитель».
… «Старым», - он меня звал не из-за возраста. Я, лишь лет на десять был старше Алика. А из-за моих – как он всегда говорил – устаревших принципов…
- Ну, ты даешь, Старый! – Удивленно крутит он пальцем у виска. – На хрена, тогда, вот это все? – Показывает он на разбросанные вокруг запчасти.
- А, действительно – на хрена? – Спрашиваю я.
- Э-э-э, дорогой, это – на будущее. Когда-нибудь, будет уж совсем безвыходное положение – а оно, обязательно будет – тут, как раз, и позовут Алика на помощь. И Алик поможет. Не за бесплатно, конечно. Почет и уважение – Алику. А главное: очень хорошо заработать можно. Знаешь, как возрастают в цене запчасти, когда их нигде, достать нельзя!
Где-то, часа через два после окончания законного рабочего дня, мы поставили на место все крышки. Пока я затягивал крепежные болты, Алик все «лишние» запчасти унес в свои «закрома». Наконец, когда протерли и разложили по ящикам весь инструмент, спрашиваю у него:
- Ну, все. Пойдем рапортовать о готовности станка?
- Не-ет, Старый. Опять, не угадал. – Отрицательно и хитро покачал головой Алик. – Сначала, мы ко всей нашей работе добавим изюминку. Очень важную, в нашей работе, изюминку. Такую… короче, ты сейчас все сам поймешь. Пошли…
И потащил меня в вент. камеру. (В вентиляционную).
Я было подумал, что здесь мы тоже, что-то ремонтировать будем. Нет. Вошли и стоим. Кругом грохот, вой от работающего оборудования, горячий, обжигающий воздух. Уже через минуту по спине побежал пот. Мы стоим…
- Что мы здесь делаем? – Ору ему на ухо.
Тот, успокаивающе похлопал меня по плечу, приложил ко рту ладонь и обвел ею вокруг: мол, стой спокойно, молчи и впитывай в себя эту неимоверную жарищу.
Стоим… Сауна! Та же, горячая – сауна! Через пять минут пот бежал уже по всему телу, заливал глаза, лез в уши. Спецовка? – Хоть, выжимай!
- Может, хватит? – Ору Алику. Я уже понял суть этой… «изюминки».
Тот, удовлетворенно меня осмотрел, мазнул мазутной тряпкой по носу, промокнул ей же мой лоб, размазал тыльной стороной ладони грязный пот на своем лице, и мы, чуть ли не бегом, помчались рапортовать.
Мокрые, взлохмаченные, пошатываясь, ввалились в кабинет начальника цеха. Алик «обессилено», боком завалился на стоящие вряд стулья, утащив меня за собой. Хриплым голосом отрапортовал:
- Все. Закончили. Станок готов к работе!
Начальник долго смотрел на нас восхищенно и… с жалостью. Вид у нас был, как у каторжан, вернувшихся в барак с лесоповала.
- Молодцы! Молодцы, ребята! – Наконец воскликнул он, и крепко пожал нам руки. – Спасибо! Спасибо вам, огромное! – И посмотрев на часы. – Я вам не по три, а по шесть часов сверхурочных запишу! Перед руководством участка буду ходатайствовать о премировании. Спасибо вам, ребята! Вот так, надо работать! Молодцы!
А потом, через некоторую паузу совсем расчувствовался и добавил:
- Вы, наверное, очень устали? От меня лично, как говорят: с устатку… (Я, даже, чуть было не присвистнул)… Открывает сейф, достает три стаканчика и… наливает коньяк!
- Давайте, ребята. С устатку… и сразу в душ. – И уж, совсем заботливо, как отец родной. – Только смотрите: с холодной водой, осторожнее. Вы – распаренные. Не заболели, чтоб...
Потом по-отечески приподнял Алика за плечи, встряхнул его, обнял, как сына родного, и еще раз тихо произнес:
- Спасибо, Алик.
И уже, как ровеснику, мне:
Видишь, какие хорошие молодые кадры у нас подрастают. Нам есть чему у них поучиться.
Действительно, было чему поучиться у Алика.


ПЕТРАЛАШ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

НЕСУНЫ
Другим, не менее зловредным порождением советской эпохи были, так называемые, «несуны». Причем, признанные и возведенные в ранг, чуть ли не само собой разумеющегося, с самой высокой трибуны, тогдашним Генсеком, Леонидом Ильичем Брежневым.
Хорошо помню, как мучила меня совесть, когда я первый раз в жизни вынес с завода полный карман шурупов. Целых три дня жена не могла никак сбить у меня высокую температуру. Но прошло немного времени, и я уже болел, если не приносил домой – ни одного шурупа. Нести все, и вся – становилось уже, почти нормой жизни. Причем, на всех уровнях. Естественно, чем выше был уровень, тем богаче был «улов».
Какие только ухищрения не придумывал народ, чтобы суметь незаметно от охранников вынести со своего предприятия ту, или иную продукцию. Между ног привязывали грелки со спиртом, под одеждой обматывали себя колбасой, веревками, шпагатом, в зависимости того, что было нужно вынести. Более крупные вещи перекидывали через заборы.
«Притчей во языцах» была в те времена байка о том, как на одном из мясокомбинатов, провезли мимо проходной целую свиную тушу. Очень просто: надели на эту тушу генеральский полушубок, как можно глубже надвинули на свинячье рыло каракулевую папаху, посадили на заднее сиденье – и вперед. Охранник даже честь отдал, когда мимо него проезжали. Говорят, еще и пробурчал: мол, генерал, а «набрался», как свинья.
Это – байка. Но каждый из нас, кто, то время успел «захватить», не один раз, наверное, был свидетелем того, насколько изобретателен наш народ, когда нужно было усыпить бдительность охранников на проходной. А может, и самому приходилось быть в качестве такого «изобретателя».
Об одном, подобном изобретательстве, и хочу рассказать.
Завод особой секретности. Режимное предприятие. «Мышь – не проползет», «муха – не пролетит» мимо охранников.
Красили, как-то, металлическую ограду на территории завода. «Сердце кровью обливается»: краска высшего качества, и – на забор!
- Мне бы, хотя бы – трехлитровую баночку… такой краски на гараж! – Причитает, один из красящих.
- В чем, проблема? – Другой спрашивает. «Изобретатель».
- Как же я целую трехлитровую банку краски мимо охраны пронесу? Это ж тебе: не болты в карманы сунуть, и не рулон шпагата вокруг себя обмотать. – Сокрушается первый.
- А давай, на спор: я не одну – две, трехлитровые банки краски тебе вынесу, а охранник мне ничего не скажет. Мало того, еще и поможет мне. – Хитро ухмыляется «изобретатель». Литр водки поставишь, если вынесу?
- А если «заловишься», ставишь – два литра? – Довольный таким оборотом дела, парировал в ответ первый спорящий. Еще бы: появляется возможность за два пузыря водки… приобрести шесть литров высококачественной краски! Халява!
На том и порешили. Свидетели, среди которых был и я, «разбили» руки спорящих, и на следующий же день «изобретатель» показал «класс»!
С нескольких сторон к заводу подходила железная дорога. Одна из линий, почти сразу же за забором уходила за поворот и терялась в густых зарослях терновника. Въезд на завод закрывался с этой стороны решетчатыми воротами с колючей проволокой наверху и шлагбаумом. Рядом – будка с вооруженным охранником. И шлагбаум, и эти ворота открывались охранником очень редко. По этой линии вагоны подавались на завод, от силы – пять, шесть раз в год. Но, как и все на заводе, хозяйство это содержалось в надлежащем состоянии.
Наш «изобретатель» налил чуть больше полведра краски, вооружился кистью, рулеткой, кусочком мела и отправился «вдоль по шпалам». Как отправился?
Во первых, вошел в зону видимости охранника. Нарисовал краской на одной из шпал какую-то фигуру, и начал от нее измерения. Отошел от этого места несколько метров в сторону ворот, отмерил расстояние рулеткой, нарисовал кружочек, поднес ведро с краской и аккуратно закрасил этот кружочек. Потом, от центра этого кружочка отмерил несколько метров рулеткой, снова кружочек нарисовал, закрасил его. И так – ближе и ближе, к воротам.
Охранник, от нечего делать, внимательно наблюдает за этим процессом. Тот – все ближе, со своими кружочками
- Чего, смотришь? Давай, открывай ворота. – Обратился «изобретатель» к охраннику. – Мне еще, во-он сколько, пройти надо! – Махнул рукой неопределенно, куда-то за терновники.
Охранник, естественно, открыл ему ворота и даже – шлагбаум. И пока тот возился с рулеткой и рисовал очередной кружочек, уже за забором, даже поднес ему ведро с краской.
Вскоре наш «изобретатель» скрылся за поворотом. Там, в терновниках, отыскал заранее приготовленные две трехлитровые банки с крышками, залил их доверху краской, и почти три часа курил, убивая время. Полпачки сигарет пришлось выкурить, изнывая от безделья. Но это, как говориться, уже издержки. Главное: спор был выигран.
Потом вернулся к воротам. Охранник впустил его, заметив, правда:
- Ты что, сто километров ходил? Полведра краски – истратил?
На что, «изобретатель» невозмутимо ответил:
- Да, блин, в одном месте запнулся «об рельсу», пролил половину. Да, ничего страшного. Хватило, и ладно. А меня, че? Слишком долго не было?
- Да, часа три, пожалуй. Ну, давай, давай, проходи. У меня скоро – смена.
На этом их диалог закончился.
… А на гаражах в этот вечер долго не смолкал, дружный и здоровый, хмельной и веселый, мужской смех.
И было бы очень весело и сейчас, если б не становилось грустно. Грустно от того, что подобные явления, среди многих прочих других, как раз, и мешали строить нам сначала коммунизм, потом социализм, а сейчас мешают строить ...
И если на низших уровнях с появлением частной собственности, с этим злом, хоть как-то, удается справиться – еще бы: за обычную шоколадку и убить могут, а не убьют, все равно срок «схлопотать» можно – то, на высоких уровнях, государство ничего не может с ним поделать. Но дай любому «низшему» «высокие» возможности, будет – то, же самое. Потому что, самое большее, чем рискуют, «несуны» высокого ранга – отставкой. Ну, еще разница в том, что на низших уровнях, конкретно – государство, от «несунов», в принципе, сейчас не страдает. Частная, ведь, собственность. А вот, на высоких уровнях…
Из государственной казны НЕСУТВЕЗУТ, причем, эшелонами) уже не сотни тысяч, и даже не миллионы, а уже – на миллиарды идет исчисление! А уж, в изворотливости и изобретательстве современным «несунам», советские гражданемогли бы позавидовать.
А чего им бояться? Это, в советские времена: за хищения в особо крупных размерах – расстрел с конфискацией. А сейчас – капитализм. Сейчас за это, просто – отставка. Самое главное – без конфискации. И живут себе «отставные» «за границами», и «в ус не дуют».
Так что, не получится сейчас – капитализм построить. Тогда, надо было его строить, когда еще совесть у людей болеть могла. А сейчас…


ПЕТРАЛАШ СЕМНАДЦАТЫЙ

ВОДКА – ЛОДКА
Ладно, хватит о «высоких материях». Расскажу лучше о казусе, который, однажды, произошел со мной из-за тугоухости. С рождения мне «мишка на ухо наступил». Получилось с этим казусом не хуже, как в том анекдоте про глухих:
- Ты, куда идешь? В баню?
- Да, нет. Я – в баню.
- А - а. А я думал, ты – в баню. Пошли бы вместе.
Примерно, то же самое и в моем случае получилось.
Поехали мы, как-то, всей семьей на рыбалку. Совсем недалеко: чуть больше ста километров от поселка. На «Ямы», как у нас про это место говорили.
Ближе к осени на «Ямах», кроме щук, ничего не водилось. И было их столько, что они, голодные, образно говоря: «сами на берег выпрыгивали». Поэтому, кроме нас поселковых, заезжали сюда иногда и рыбаки издалека. «Залетные», - как про них говорили.
Поехали мы, естественно, с ночевкой. На ночь, жена с детьми расположилась в импровизированной марлевой «палатке», притороченной к моему «Запорожцу», а я начал укладываться в самом «Запорожце».
И только, вроде уложился, подходят два рыбака «залетных».
- Мужик, вылезай из машины, поговорить надо. – Постучал мне в стекло один из них.
Прихватив на всякий случай монтировку, выхожу.
- Да, оставь ты свою монтировку, никто тебя грабить не собирается. У нас – дело, к тебе. – Успокоил меня другой.
- У тебя лодка есть? – Спрашивает первый, дружески хлопнув по плечу.
… А мне слышится: «У тебя водка есть?» Соответственно, отвечаю:
- Да, есть немного. Совсем чуть-чуть!
А он смотрит на меня, как-то, недоуменно. Меня и понесло оправдываться:
- С утра был пузырь. Я днем, пару раз приложился. Да вечером, под щучью ушицу. Ну, осталось там, грамм 150. Делить – на троих? Смысла нет. А мне, «с утречка» - в самый раз.
Переглянулись мужики. Молча, смотрят друг на друга. А наша «импровизированная палатка» «ходуном ходит». Вроде, как трясется. И голос жены, похожий на еле сдерживаемый смех:
- Да, нету! Нет, у нас ничего…
И еще, пуще, палатка «ходуном заходила».
- Так значит: нет, у тебя лодки? (А мне слышится – «водки») – Снова медленно переспросил меня второй «залетный», видимо, старший. – Н-ну, тогда ладно. Мы пошли.
- И-эх! Стойте… черт с ней, с этой водкой, вернее, с ее остатками. – Удержал я их. – Ладно. Поделюсь. А то будете потом, всем рассказывать: какие мы, местные – люди жадные. Давайте уж, допьем, что есть.
Те, переглянулись опять. Но не ушли. Халява, же! Сама в рот просится!
Я достал из бардачка стаканчики, разлил все до капельки. Молча, чокнулись, молча, выпили.
- Спасибо, мужик. – По очереди пожали они мне руку и удалились.
И только их тени растворились в сумерках, «палатка» сразу в четыре голоса – один женский и три детских – «разразились хохотом». Все четверо, они, буквально катались по земле от смеха. Наконец, вдоволь, насмеявшись, почти со стоном, жена еле смогла вымолвить:
- Что, у тебя эти мужики спрашивали?
- Как, что? Водку, - отвечаю.
- Какую, водку? Какую, водку? Лодку, они спрашивали! Лодку!
- Фу, ты – блин!
… Я «прокрутил пленку назад». Но уже не с «водкой», а с «лодкой». Вспомнил сначала недоуменные, а потом, после халявы, довольные лица «залетных» рыбаков, и тоже рассмеялся.


ПЕТРАЛАШ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

СОТКА ДЛЯ ГЛУХОНЕМЫХ
А вообще, из-за «мишки», что мне «на ухо наступил», в моей жизни было, очень много комичных случаев. Но вот один из них, был – «Ваще!…», как сейчас говорят. Только за это «мишке», который «на ухо наступил», можно памятник поставить! Ведь, благодаря этому случаю и китайской предприимчивости, новое изобретение появилось!
Но… все, по порядку. Мобильная связь, сотовые телефоны, или как здесь говорят, «сотки», в Средней Азии появились значительно позже, чем в России. А лично у меня – еще позже. Я тогда, как раз, с «Москвича» на «Жигуленка» «пересел». Приобрела, как-то, себе моя старшая дочь новый мобильник, более современный. А мне «в наследство» достался от нее еще тот, допотопный – «кирпич», как тогда его называли.
Виброзвонка у этого телефона не было вообще, звук слабый, скрипучий, и сам звонок – еле слышно. Как раз – «для меня». Чистое – «издевательство». В машине, когда мотор работал, я его вообще не слышал. Поэтому, моя «мобильная» связь была, как бы, односторонняя. Я, периодически, просматривал функцию: «пропущенные звонки», и если таковые были, звонил сам.
Не знаю, как сейчас, но тогда, вся Средняя Азия была буквально завалена дешевым китайским товаром. И товар этот, всегда имел какой-то свой, специфический ядовитый запах. Воняло все: обувь, одежда, детские игрушки… Что б вы не купили – всегда можно было отличить: китайский это товар, или не китайский. По запаху. Только со временем, этот запах постепенно «улетучивался».
Купила мне жена китайскую куртку. Когда я ее только одел, в машине было – «хоть нос затыкай». Особенно, в первый день. Хоть и прохладно было, приходилось ездить с приоткрытыми форточками. Это – ездить. А стоять, часами ждать клиентов, конечно же, далеко не тепло! Форточки поэтому, пока не было клиентов, были в машине закрытыми. И если кто садился в машину, вместо «здравствуйте», в мой адрес сразу же сыпались вопросы по поводу запаха.
Правда, если садились те клиенты, которые постоянные, таких вопросов было меньше. Так как, они сразу обращали внимание на мою китайскую обнову, и разговор сразу начинался про китайцев, про китайский товар.
А перед людьми незнакомыми приходилось постоянно оправдываться. Мол, сами же видите: куртка – китайская, из-за нее и запах в салоне. Два - три дня, еще придется с этим мириться. Уж, извините. И настолько я привык к подобному, что отвечал всем, почти машинально.
… В этот раз, началось все точно также. Сели ко мне на заднее сиденье две девушки молоденькие, и сразу же носики свои «скурносили»:
- Фу, наверное, вещь, какую - то, китайскую приобрели?
И в этот же момент, оказывается, зазвонил мой мобильник. Но я машину уже завел – не слышу. Ноль – внимания, на звонок. А «медведь» - то, подевчачьимушам «нетоптался». Они звонок слышат. Одна из них потянула меня за куртку и говорит:
- У вас, сотка звонит.
- Ну, и что. – Отвечаю. – Она же, китайская. Потому, и… воняет. Сами же говорите: какая-то, вещь китайская.
Я ведь думаю, что девушка про запах, да про куртку спрашивает. Если, за нее потянула. Носы - то свои, они из-за запаха этого, ядовитого и проклятого, сморщили.
… А телефон звонит…
Смотрю в зеркало заднего вида: переглянулись девчата. Эта, опять ко мне:
- И что, если – китайская? Можно, не отвечать?
… А сотка звонит…
- Я же вам ответил, - говорю, - воняет она, потому что китайская!
… А сотка звонит…
- Да, какая разница: китайская она, или японская! – Уже с раздражением теребит меня за плечо девушка. – Сколько можно! Звонит и звонит! Надоело! Вы: или отвечайте, или отключите ее, наконец!
… И только тут, до меня начинает доходить весь смысл происходящего: совсем не из-за запаха весь этот «сыр - бор». А из-за «кирпича» моего, «долбанного».
Но не признаваться же, мне перед ними, в глухоте своей? Тем более, я еще и усугубил положение: звонок этот – который, ну, совершенно не слышал – с запахом увязал! (Каким образом, телефонный звонок… может быть с запахом связан?!). Надо же теперь, как-то, выпутываться. Как-то, реабилитировать себя перед молоденькими и симпатичными. Причем, желательно сделать это – как-то, красиво и незаметно.
… Я демонстративно вытаскиваю из кармана свой, уже до хрипоты «назвонившийся» «кирпич» (теперь уже, и я слышу звонок), выключаю его, и начинаю на уши красавицам «вешать лапшу»:
- Телефон этот, достался мне от одного клиента – китайца. Он им за дорогу со мной расплатился. И это – не простой телефон. Это – сотовый телефон, для… глухонемых.
Смотрю: мои клиентки рты от удивления раскрыли. Как это, телефон – для глухонемых?!
- Они же, ничего не слышат и не умеют разговаривать!? – Попыталась возразить одна.
Меня, и понесло:
- А в этот аппарат специальный баллончик с газом вставляется. Когда телефон звонит, клапан срабатывает, и из баллончика испускается порция газа со специфическим запахом. Снова звонит, снова – порция запаха. А у глухонемых, ведь, все чувства обостренные. Нюх – не то, что у нас!
- А дальше? Дальше? Это же – телефон! Как они… разговаривают? – Не унимаются девчата.
- А они, и не разговаривают вовсе. – Не растерялся я. – К ним «эсэмэски» приходят. Они в ответ, тоже «эсэмэски» отправляют.
- А зачем тогда звонок нужен? Пусть бы и общались запахами. Да, и запах: можно было бы приятнее придумать, а не такой, вонючий!
- Да, вы уж извините меня за запах. Я просто забыл отключить его. Я же – не глухонемой. А баллончики с разными запахами бывают. Это, в моем телефоне – такой неприятный. – Продолжал я «растягивать лапшу».
- И что? Вы, тоже «эсэмэсками» общаетесь? Зачем же, тогда телефон? Можно было бы, просто, пейджером обойтись?
- Не-ет. – Не сдавался я. – Во первых, пейджер, это – уже, анахронизм. И операторов таких уже давно нет. Во, вторых, я этим телефоном пользуюсь, как обычным сотовым. Просто, в этот раз – повторяю – режим звонка я оставил, а «глухонемой режим» забыл отключить. Вы уж, меня извините.
- Да, ладно. Чего уж, там. – Примирительно улыбнулась мне другая девушка. – Однако, какие же, все-таки, китайцы – молодцы! На лету все схватывают! У нас обычная мобильная связь, толком, еще не распространилась, а они уже сотку – для глухонемых, придумали!
… Потом, я эту историю всем рассказывал. В том числе, и своим клиентам. Все от души смеялись. И многие, обычно, спрашивали у меня:
- А девушки эти, случайно, не блондинками были?…
Не стал смеяться только один из моих постоянных клиентов – китаец. Толи, чувства юмора у человека совсем не было, толи, обиделся за китайский запах, толи, китайский юмор – какой-то, особенный: слушал он меня очень внимательно и серьезно.
А потом, на зиму, уехал в свой Китай. Через полгода, когда вернулся, сразу же после дружеских рукопожатий, как говорят – чуть ли не с порога – показывает он мне, не совсем обычный, сотовый телефон:
- Вот, - говорит, - мои китайские товарищи изготовили – сотка, для глухонемых! Работает по тому же принципу, о котором вы мне в прошлом году, в своей шутке, рассказывали.
- Да, не шутка, то была. Правда! – Возмутился я, слегка.
- Это, не важно. – Продолжает китаец, воодушевленно. – Важно то, что у меня этих аппаратов – очень много. У меня теперь, это – еще один, дополнительный бизнес. – И дает мне несколько своих визиток. – Там, все написано. Если вам попадутся глухонемые клиенты, передайте им, пожалуйста. – И добавил. – С каждой сделки, два процента – ваши.
Китаец, был бы – не китайцем, если бы предложил больше.


ПЕТРАЛАШ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

НА МИСТИКУ «ПОТЯНУЛО»
Пора, наверное, что-нибудь мистическое рассказать. На пятаке, где я таксовал, в тех случаях, когда собиралась большая «толпа», кто-нибудь из подошедших, обычно, спрашивал:
- Что у вас здесь, за собрание, такое? И ему отвечали:
- Да, Воронцовку снова на мистику «потянуло».
Не знаю почему, но тогда, многим больше нравились мистические истории, чем смешные. А их, у меня – хватало. И как я уже говорил, многие из этих историй в той, или иной степени, были связаны с моим «Запорожцем». Расскажу две – похожие, которые «некоторых», просто, заставили поверить в чудеса, происходящие со мной.
Из нашего поселка на «Большую землю» все старались ездить на своем личном транспорте. Намного быстрей. На общественном – это, считай, несколько сот километров до ближайшей крупной железнодорожной станции. Потом еще, почти сутки – на поезде.
И вот, однажды, пришла мне от родителей «Срочная» тревожная телеграмма – выезжать нужно было немедленно. Жена быстро собирается в дорогу дома, а я – на гаражи за машиной, извините – за «Запорожцем».
Перед самыми воротами своего гаража я споткнулся о валяющуюся на земле шестерню. Поднял ее, смотрю: текстолитовая шестерня распределительного вала. Как бы, знак мне: возьми ее, она пригодится тебе! Но тогда, я еще мало верил всякой мистике, лишь только хмыкнул: «Х-мм, «Запорожская», - и открыв гараж, положил ее, тут же, на полку.
А потом, в дороге, уже далеко от дома, ни с того, ни с сего: «Трах-тах-тах-тах»! – Застучал и заглох двигатель…
Туда - сюда, все – «сдох», мотор. Кругом степь. До ближайшей СТО – не одна сотня километров. «Хочу - не хочу», а пришлось, в полевых условиях разбирать двигатель.
… Я застонал, когда дошел до причины поломки! «Полетела» текстолитовая шестерня распределительного вала! Та, самая!
Вот, так - то: она сама, еще перед гаражом, «попросилась» со мной в дорогу в виде запчасти. А я – не взял ее. Положи ее тогда не на полку, а в машину – и проблема была бы решена. Ведь явный, абсолютно явный знак, был этому. А я – не обратил на него внимания. Не заметил его…
Мало того, время, как раз, было именно то, когда дефицит запчастей был, просто, страшный! Сколько мук и мытарств, пришлось всем нам преодолеть, пока мы добрались до родительского дома, пока «достали» эту злополучную шестерню, рассказать – не получится! Это – непересказуемо!
Хотя бы, про это самое – «доставание». Потому что, просто купить шестерню, в то время – по крайней мере, в Средней Азии – было невозможно. Дефицит!
Ладно. Суть, не в этом. Главное, после этого случая, я впервые серьезно задумался обо всей, той мистике, которая частенько меня окружала. Начал искать и читать серьезные книжки на эту тему, делать соответствующие выводы. В результате: мистики в моей жизни стало еще больше.
Прошло несколько лет. И вот, чуть ли не один в один, все повторилось. От родителей приходит «Срочная» тревожная телеграмма. Надо ехать! А как ехать, если буквально накануне, мой ЗАЗик сломался. В наружной обойме подшипника заднего колеса – трещина.
… «На ноги встал» весь поселок!
Инженеры, начальники подразделений, мастера, кладовщики… звонили друг другу, советовались, спорили. Искали хоть какой-то, подобный, взаимозаменяемый подшипник. Или, хотя бы, обойму, соответствующего размера.
… Сегодня такую взаимовыручку, участие и поддержку от людей, тем более, от начальства, просто, представить невозможно...
Но... «замену» треснувшей обойме никому, во всем поселке, так и не удалось найти.
К концу дня мы, вчетвером: я, начальник цеха, мастер и один из моих друзей, усталые и злые, бредем к гаражам. Пошли не асфальтовой дорогой, что получалось вокруг – около трех километров, а напрямую, по степи, по пухляку – в два раза короче.
Пухляк, это – равномерный, пяти - тридцатисантиметровый слой мучнистой пыли возле любых степных дорог.
… Идем гуськом по протоптанной среди пухляка тропке. Я – замыкающий, в каком-то заторможенном, гипнотическом состоянии. С высоты сегодняшнего дня, (по Карлосу Кастанеде) я бы назвал его – состоянием неопределенной реальности. Когда в экстремальной ситуации происходит самопроизвольная вибрация, так называемой, точки сборки, а сознание входит в состояние, которое древнейшие маги назвали бы – намерением.
Тогда, я этого еще ничего не знал. Но хорошо помню: было какое-то необычное, затуманенное сознание. И то, самое – намерение. Очень сильное намерение. Больше, даже – отчаянное намерение
Солнце, как раз – на закате. Опять же, (по Карлосу Кастанеде) – лучшее время для перехода сознания в состояние особой реальности.
… Я, как-то, плавно остановился, перевел взгляд немного в сторону и… в пухляке, в двух - трех шагах от меня, что-то блеснуло. Я громко крикнул: «Стойте!». И в один прыжок, оказался возле этой блеснувшей в лучах заходящего солнца, искорке. Сунул руку в пыль, и достал из нее… наружную обойму подшипника заднего колеса!
Завязнув почти по колено в пухляке, вся наша компания собралась вокруг меня.
… Обойма! Та самая, необходимая мне – обойма! Новенькая! Блестящая! Со штампом ГПЗ. (Государственный подшипниковый завод)…
Представьте себе, какие у всех были лица в тот момент. Чудо! Самое, настоящее – чудо! Откуда здесь, в пухляке, взяться этой обойме?! Да, еще конкретно – от «Запорожца»!? Когда на весь поселок, их – всего три? «Запорожца»? И с подобной неисправностью – у меня, первого? Невероятно! Но факт – налицо…
Начальник цеха – самый неверующий в какую-либо чертовщину – вообще, потерял дар речи. «Как это: из совершенно… ничего, материализовалось… что-то! Да, еще – с государственным заводским штампом! Может, эту запчасть кто-то, когда-то потерял здесь? Но этого, тоже, не может быть! Хотя бы потому, что на месте поселка, каких-то лет пять назад, в радиусе нескольких сот километров, вообще ничего не было. А тут – обойма подшипника! Новая! И конкретно – от «Запорожца»! Притом, что до этого, ничего даже близко похожего, не смогли найти во всем поселке»…
После этого случая, он долго, вообще, не разговаривал со мной. И всегда старался обходить стороной. Ведь, пришлось… поверить в то, с чем его разум никак не мог смириться! У таких, после такого: или – «сдвиг по фазе», или абсолютный нигилизм всего воспринимаемого.
А я, в суть происходящих со мной подобных мистических явлений, по – настоящему начал вникать только после того, как «наткнулся» на дневники известного исследователя особых реальностей – Карлоса Кастанеды.
Понимать же, и объяснять их – хотя изучил все его опубликованные труды, прочитал немало других «умных» книжек на эту тему – не собираюсь и сегодня. И потому, они происходят.


ПЕТРАЛАШ ДВАДЦАТЫЙ

В БАЙКАДАМ  ЗА ЯБЛОКАМИ
Весна в Казахстанских степях – бесподобная! Когда степь расцветает – ничего нет прекрасней! Только одних тюльпанов, любой расцветки: от черного, до фиолетового – мириады! А какие, огромные! Есть такие, что сами – почти, во всех цветах радуги! Каждый лепесточек – своего цвета! Да, еще – с оттенками! «Цветик - семицветик». Это – о местных тюльпанах. А маки! ... Горит степь алым пламенем! Благоухает!
Но, только… всего лишь один месяц в году. Потом – все. Умирает. Вокруг – одно, сплошное желто-серое уныние. Из деревьев, хорошо приживается здесь, лишь одна порода – карагач, который не цветет вовсе. А каких-либо фруктовых садов, я вообще не встречал в здешней округе. Самый ближайший яблоневый сад, от нас, был в местечке Байкадам. Это, больше 400 километров от нашего поселка!
Туда, мы и ездили за яблоками. Вернее, за яблочками. Яблоками, эту мелочь – особенно, в сравнении с алма-атинским апортом – назвать можно было с большой, большой натяжкой!
Попутно, заезжали в сам Байкадам, на местный базарчик. А в аулах, что попадались по дороге, «паслись» в местных сельмагах. В условиях тогдашнего дефицита, в них иногда, можно было купить то, что не всегда можно было найти на «Большой земле».
Эта, наша вылазка «за яблоками», ничем не отличалась от предыдущих. Собрав их приличное количество (яблок), направились в село. Надо сказать, что на то количество автомашин, которые нам встретились, дорожных знаков расставлено тут и там по аулу, было очень много. Даже через, чур, много.
Базарчик был в самом центре. Но почему-то в этот раз, именно в центре, буквально на каждом углу стоял знак «остановка запрещена». Такое впечатление, что машину можно было ставить только в степи за селом.
Немного покружив, остановились возле одного из этих знаков. Тем более, что три, или четыре легковушки (на весь аул, наверное) стояли тут же, под знаками.
Но они – свои. А мы-то – чужие. Когда, нагруженные купленным товаром, мы вернулись с рынка и местного сельмага, возле нашего «Запорожца» уже стоял гаишник, что-то насвистывая и постукивая своим полосатым жезлом по багажнику.
- Так вот, кто – хозяин этого автотранспортного средства! – Встретил он нас, чуть ли, не с распростертыми объятиями. – Ну, и что будем делать? Оформлять протокол?
- А в чем, дело? – «Закосил» я под дурачка.
- Как – в чем! Это, какой знак? – Спрашивает меня гаишник, показывая жезлом на перекрещенный круг.
- «Остановка запрещена», - отвечаю.
- Ну? – Гаишник – мне.
- Что, «Ну»? – Смотрю на него, как бы, непонимающе.
- Что, он означает? – Продолжает допытываться до меня гаишник.
- Этот знак означает, что здесь останавливаться и оставлять машину на стоянку запрещено, - медленно и спокойно, ему отвечаю.
- Н-ну? – Уже почернев от злости, надвигается гаишник на меня.
А я опять – ему, спокойно так:
- Что, «Ну»? Я не понимаю.
Гаишника «заколотило». Задыхаясь и заикаясь, выпучив на меня глаза, он кое-как сформулировал:
- Т-ты… в-вы! Откуда п-приехали?
- О-о-о! – Говорю, продолжая «косить» под дурачка. – Мы издалека к вам приехали. Даже, не из вашей области. Мы из того поселка приехали, где в одном месте границы трех областей сходятся.
- И что? – Перебивает меня гаишник. – В вашем поселке водители не подчиняются запрещающим знакам?
- У нас?! Знакам?! Да, у нас – никто за руль трезвым не садится! Не то, чтобы, там, на какие-то знаки внимание обращать. – Отвечаю я с совершенно серьезной «рожей».
Гаишника перекорежило. Он застонал:
- М-м-м! ... Послушай. Может, хватит, а?
Давай, просто, по-человечески: ты мне – штраф, а я – никакого протокола. (Так называемые, «тех.талоны», в которых делались «просечки», были только-только отменены).
- Ну, блин. Сразу об этом и надо было сказать, по-человечески. – Разрядил я обстановку. – А то: что, это за знак? Что, он означает? Фигня, какая-то. А по-человечески: всегда, пожалуйста. – Показываю ему червонец. – Это, я думаю, по-человечески?
У гаишника глаза засверкали: Ни фига, себе – «червонец»! От местных больше «трешки», редко, когда «урвешь». А тут, целый – «червонец»!
Он, как-то сразу засуетился, затоптался, и чтобы скрыть распираемое его удовлетворение, спросил:
- А что, у вас в поселке, правда: за руль – трезвыми не садятся?
- Конечно, - ответил я ему. – Вот, видишь в авоське: десять бутылок. Это мне, как раз – на десять поездок.
Не знаю: всерьез ли он воспринял эту мою шутку, или не всерьез? Скорее – всерьез. Ведь, известно всем: у ментов, тем более, у гаишников чувства юмора совсем нет. И шутить с ними бесполезно. А значит, скоро нужно было ждать этого гаишника к нам в гости.
Что позже, потом, в действительности, подтвердилось…


ПЕТРАЛАШ ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЮМОРА
Вообще, смешных историй, связанных в той, или иной степени с гаишниками – очень много. Я думаю, если даже просто, взять все анекдоты и расклассифицировать их по профессиям, то самое большее их число придется на долю гаишников.
Почему? Наверное, потому, что народ наш привык все воспринимать с юмором. А у представителей власти – будь то, хоть гаишники, хоть какие-либо другие менты, или чиновники, неважно – это самое, чувство юмора, отсутствует. У некоторых – совсем напрочь. Они даже разговаривать по-человечески не умеют. Говорят на каком-то своем, протокольном, казенном языке.
Причем, неважно: в настоящее время они находятся на казенной работе, или – из бывших. Среди обычных людей, их всегда отличить можно. Даже, по прошествии не одного десятка лет определяются. Нет, у человека чувства юмора – значит, он: или бывший мент, или чиновник. На худой конец – бывший военный. И примеров тому – тысячи. Расскажу об одном, из них.
В Бишкеке, на «пятаке», где я таксовал, кого только не было среди «диких» таксистов. Здесь: и бывшие учителя, и врачи, и рабочие, и музыканты. Все, естественно – безработные. Был, в нашем дружном коллективе, и бывший мент, Алик. Обычно, он сидел в своей машине и что-то строчил на бумаге своим мелким казенным почерком.
Потом, когда он исчез с «пятака», выяснилось: это он, оказывается, на каждого из нас компроматы «строчил». «Больной» человек – чего тут скажешь. Нужно, не нужно, а – не мог он жить без этого.
Еще, заядлых рыбаков на «пятаке» хватало. И если, допустим вчера, кто-то из них был на рыбалке, то сегодня – вокруг него – целая толпа собиралась. Обсуждали.
Иногда, к нам присоединялся и Алик. Но в общем обсуждении, как правило, не участвовал. Оно же, всегда с юмором, шутками - прибаутками проходило. А у того, чувства юмора – ноль. Так. Стоял в сторонке, краем уха прислушивался.
Также, и в этот раз: стоит, прислушивается. И тут, как раз, кто-то в шутку, не в шутку ляпнул:
- Вчера Халид (так звали самого заядлого, из рыбаков), мелкую рыбку, которая ловилась, отпускал, а крупную – в спичечный коробок складывал.
Все, дружно:
«Ха-ха-ха»!…
А у Алика ни одна мышца на лице не дрогнула. Но оно (лицо), стало такое… задумчивое, задумчивое. Минут через пять, когда разговор уже шел совсем на другую тему, он, ни с того, ни с сего, дергает меня за рукав и, вклинившись, совсем не в тему, спрашивает:
- А зачем, Халид крупную рыбу в спичечный коробок складывал?
Все, в раз замолчали и переглянулись, понимающе. Я, незаметно подмигнув, и сделав очень умную рожу, отвечаю ему:
- А это, для того он крупную рыбу в спичечный коробок складывал, чтобы потом, на нее, более крупную – ловить.
А кто-то, с таким же серьезным видом, еще и пояснил:
- Халид потом, эту крупную рыбу из спичечной коробки брал, нанизывал на крючок, и снова удочку в воду закидывал.
- А-а-а. – Медленно протянул бывший мент, и… снова глубоко задумался.
- Пережевывает… – Буркнул, как бы себе под нос, Петя Баклажан и побежал в свою машину. Смеяться.
Очень трудно было сдержать смех, глядя на нашего Алика. Просто, неимоверные муки тяжелого мыслительного процесса, были «написаны» на его лице. Только через несколько минут он, с огромным трудом, выдал:
- А эта… другая рыбка, которую он потом ловил, была, наверное, уже побольше, чем спичечный коробок?
- Ну-у … наверное. – Ответил я, пока еще с серьезным лицом, пожав плечами, и со всеми переглянувшись.
… Но, уже через мгновение, некоторые проезжавшие мимо «пятака» машины, даже притормозили: такой дружный гогот разнесся по округе! А «Жигуленок» Баклажана … «запрыгал»!


ПЕТРАЛАШ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ

«УРАЛ»… УЛЕТАЕТ В НЕБО.
На моей памяти самая интересная и, пожалуй, как сейчас говорят, самая прикольная история, связанная с гаишниками, произошла на Балхаше. Балхаш – это, если кто забыл географию – одно, из крупнейших озер в Казахстане. Мы там жили в первой половине девяностых.
Как раз, время – если кто помнит – самого живого интереса ко всяким аномальным явлениям, «барабашкам»… Остальное, как раз, под это все – рушилось и разваливалось.
О «ментовском беспределе», который царил в те годы на постах ГАИ вокруг Балхаша, ходили легенды…
Но речь – не о нем. Разговор пойдет на другую тему.
Юго-западная оконечность Балхаша. Знаменитый пост ГАИ, между селами Бурубайтал и Чиганак. Ночное дежурство. Прохладно. Сами гаишники сидят, греются в будке. «Грязную» работу за них – останавливает автотранспортные средства и отправляет водителей в будку «отмечаться» - выполняет, как и обычно, один из «гражданских». «Шестерка».
Ночью – очень тихо возле берега Балхаша. Далеко слышен гул приближающегося транспорта. «Навострил ухо», «шестерка». По звуку: мотоцикл «Урал» приближается…
Здесь, я прервусь и сделаю небольшое отступление. Вернее, забегу немного вперед. Для чего? Ниже, будет понятно.
…Та же самая, ночь. Только, чуть позже. Ночное дежурство. Только, не на посту ГАИ, а в пуско-отопительной котельной, будущей Южно-Казахстанской ГРЭС, где я работал. Ближе к утру приезжает к нашему бригадиру на «взмыленном», перепачканном пылью и рыбой «Урале», его родственник из Бурубайтала – коренной рыбак. Тоже – весь в пыли и рыбной чешуе. Рассказывает:
… «Хряпнул я полбутылки, прямо из горла, и вышел на воду трусить сети
Улов хороший попался. Вон, пол люльки сазанов, и багажник – полный. Когда загрузился, допил остальное. Как, теперь ехать? Выпивши, да с таким уловом? А дорога – только одна. Мимо поста ГАИ.
«Была - не была», - думаю. Когда к посту ближе подъехал, выключил свет, залез в люльку прямо на сазанов, накрылся тентом, включил вторую скорость, рукой из под тента за руль взялся и – вперед! Еду, газую потихоньку, рука ведь, здесь же, на «газе» … рулю. А на дорогу между люлькой и мотоциклом посматриваю, ориентируясь по правому краю асфальта.
Что там, на посту было, я, естественно, не видел. Также потихоньку, равномерно газуя, проехал чуть дальше еще с полкилометра. А сразу за поворотом свернул влево и вниз, под косогор. Там, и заглох.
И только заглох: «вжик-вжик» - промчались две машины с включенными мигалками. Немного подождал. Только, хотел завести мотоцикл и выехать, смотрю: назад едут. Через минут десять, снова мимо проехали, и снова – с мигалками.
Где-то через часик все стихло. Я спокойно выехал на дорогу. И вот, приехал сюда»…
- Давайте мужики, разбирайте сазанов. – Устало вздыхает напоследок рыбак и заканчивает свой интересный рассказ, совсем уж, обыденно. – Продаю очень дешево.
... Где брали гаишники для себя «шестерок»? Как вербовали их в свое рабство? Не знаю. Только мой сосед, сверху, что этажом выше, как раз, той самой «шестеркой» и оказался. Потому что, когда я с ночного дежурства пришел домой, под окнами стояли две машины с мигалками, а ментовской «гужбан» в его квартире был в самом разгаре.
Только к вечеру утихли их пьяные голоса. Они бы забили до смерти моего соседа, добиваясь правды, если бы, просто, услышали его рассказ о мотоцикле-призраке. Но повезло ему. Оказывается, когда он стоял с открытым ртом и провожал взглядом проезжающий мимо него… пустой, самоуправляемый мотоцикл, один из гаишников, выглянул в этот момент в окно.
- Э-э-э! – Смог лишь простонать, потерявший дар речи гаишник, тыча пальцем на… увиденное.
Все прильнули к окну и увидели ту же самую картину: стоит их «шестерка» с вытаращенными глазами и отвисшей челюстью, а мимо него бесшумно проезжает мотоцикл «Урал» с коляской, без ... никого! Никого – за рулем! Едет тихо, спокойно, соблюдая все извилистые повороты, нагло, не останавливаясь, и… сам!
… После этого случая, сосед уже не «шестерил» у гаишников. Запил крепко. Ушел с работы и один, из гаишников. Почему? Не знаю. Иногда, можно было увидеть их вдвоем. Пьяных. И услышать «подробности»:
«… И вот, смотрим мы ему вслед, а «Урал» отрывается от дороги и поднимается… все выше и выше, выше и выше… а потом, медленно растворяется, и исчезает… в тумане».


ПЕТРАЛАШ ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ

ШЕСТНАДЦАТЬ, НЕ СЧИТАЯ СОБАКИ…
Есть такая байка. Едет как-то со свадьбы грузовик ГАЗ-53. В кабине – семь человек. Мало того, один из них, еще и на гармошке играет.
Останавливает их гаишник. И начинают они вылезать из кабины по - одному. «Охренел» гаишник. Как это: в кабинке «газона» - семь человек! А один, еще и с гармошкой! А те умоляют, мол, прости, со свадьбы же едем! Сжалился гаишник. Но поставил условие: пусть снова сядут так, как они ехали – отпустит.
… Не смогли снова влезть, все семеро, в кабинку. Не получилось.
Это – байка. А я расскажу быль. Как мой «Запорожец» вместил в себя… шестнадцать человек! И это – не шутка.
Как я чуть выше упоминал, в середине девяностых, мы жили на Балхаше. Вроде, как – на перепутье. Из России, из Средней Азии. Место хорошее, рыбное. Для степей – просто, курортное! Потому, нередко к нам дальние гости заглядывали. «По пути», же… из России, из Средней Азии.
Так было, и в этот раз. Приехали к нам гости на трех машинах, сразу с трех сторон: из Сибири, из Бишкека и с Южного Казахстана. Не сговариваясь. Почти одновременно.
Шум, гам, «бедлам»… Еще бы: в одной квартире – девять взрослых и семеро детей. Но мы – русские азиаты (или азиатские русские) – народ гостеприимный: добавил в суп лишнюю поварешку воды, и ладно. Это – образно. Главное – все организовать правильно.
… Где-то на третий день начали все собираться на берег озера (вот, он – Балхаш!), купаться. Самый лучший песчаный пляж, был в пяти километрах от нашего поселка. Это, если ехать на машине. А на «прямки», пешком – полтора километра. Решили: половина всей «гоп компании» идет пешком, а другую половину я везу на своем «Запорожце».
Как, женщины собираются – знаете! Тем более, на пляж. Ждем. Курим. Беседуем. Кто-то вспомнил вышеупомянутую байку. Заспорили: в какую машину больше людей поместится – в «Москвич»? Или – в «Запорожец»? Я тут, в горячке, и выдал:
- А давайте, я вас всех за раз отвезу.
И сам же, засомневался. Хотя бы потому, что один из гостей – муж старшей сестры – был больной. «Сердечник», и довольно-таки крупного телосложения. Другой – муж двоюродной сестры – «ростиком», под два метра.В мой ЗАЗик он садился, только, «складываясь».
Посовещавшись, когда все собрались, решили: эти двое идут пешком, а все остальные попробуют как-нибудь вместиться в «Запорожец». Если, кто не влезет – присоединится к пешим.
Начали рассаживаться. Двое взрослых, сразу залезли в багажник, естественно, с открытым капотом. (Для тех, кто забыл: у «Запорожца» багажник – спереди). Договорились, что капот во время езды будут придерживать.
Моя племянница, с женой племянника, как самые крупные и как женщины (им – более привилегированные места), сели рядом с водительским сиденьем. Водитель – я. Двое оставшихся взрослых и старший сын моей двоюродной сестры, как более взрослый, сели на заднее сиденье и посадили на колени троих детей, которые постарше. Оставшиеся, двое младших, влезли на колени, этим троим. Те, что должны были идти пешком, лишь помогли им немного.
Под завязку, наша дворняжка Белка, до этого довольно повизгивая и высунув язык, бегавшая вокруг, влезла под мои ноги. Наконец, я захлопнул дверь, и мы, одновременно с пешими, тронулись «в путь».
Как говорится: «В тесноте – да, не в обиде». Потихоньку на первой скорости, хоть и в три слоя, но все-таки разместившись в «Запорожце», с шутками-прибаутками добрались до пляжа.
А пляж этот был, немного, как бы, на пригорке. Чуть-чуть, с разгона пришлось на него въезжать.
Нам повезло. Кроме «крутого» Мерседеса, и рядом с ним расположившейся молодой парочки, на пляже никого не было. Когда мы въехали на пригорок, эта парочка на нас вообще никакого внимания не обратила: фи, какой-то, там, «Запор». Но когда из него стали выходить люди! …
Первыми на землю спрыгнули те, что были в багажнике. Только я открыл свою дверь, весело начала путаться под ногами Белка. Потом, осторожно открыли пассажирскую дверь.
… А тем временем, на пригорок, как раз, поднялись наши пешие: зять-сердечник и тот, что «складывается». Если смотреть со стороны «Мерседеса», то точно – за нашей машиной. То есть, она их закрывала от «Мерса». Я им шепнул, потихоньку:
- Вы, давайте, наклоняйтесь, пролезайте через мою дверь на заднее сиденье, и вылезайте из машины так, будто тоже, вместе с нами приехали.
Надо было видеть «крутых»! …
По-моему, даже их зелено-перламутровый «Мерс», просто позеленел от удивления. Сначала, они сидели на расстеленном возле машины покрывале. Потом, медленно встали. По мере вставания, у них, у обоих, начали отвисать челюсти.
У хозяина «Мерса» прямо со рта закапала… толи, слюна, толи, застрявшее в горле, и никак не хотевшее проглотиться пиво. Во всяком случае, наполовину выпитая пивная бутылка выскользнула у него из рук.
Они даже не обратили внимания на нашу дворняжку Белку, подбежавшую, и неистово их облаявшую. Та, еще пару раз тявкнула безнадежно и, махнув хвостом, снова побежала путаться под ногами вылезавших из машины наших гостей.
А из «Запорожца» люди… выходили и выходили! По одному. Выходили и… выходили! Не кончались!
Наконец, из него выкарабкался и «разложился» во весь свой двухметровый рост, последний. Выпрямившись, и с хрустом потянувшись, он так и произнес в их сторону:
- Все. Я – последний!
«Крутые», вытаращив глаза, долго смотрели друг на друга. Дар речи они просто потеряли: только эти двое, последние, в их «Мерседесе» заняли бы все заднее сиденье!…
- Шестнадцать! (Оказывается, она еще, и считала!). И все – из «Запорожца»! – Только через какое-то время, хриплым голосом смогла вымолвить блондинка.
- Не считая, собаки! – Как-то, растерянно и опустошенно добавил ее спутник…


ПЕТРАЛАШ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

«ЗАПОРОЖЕЦ» - ЗВУЧИТ ГОРДО
Из всех автомобилей нашего бывшего отечественного Автопрома, больше всех от народной молвы досталось, конечно же, «Запорожцу». Уж, как только его не склоняли во всяких, там, анекдотах, байках, как только не унижали бедолагу. За те одиннадцать лет, как мне пришлось побывать в шкуре хозяина этой автомарки, чего только мы, вместе с ним, не повидали.
К примеру, еду я по пустынной степной автотрассе. Далеко слышен звук одинокого автомобиля. Впереди – пост ГАИ. Видно, как по ступенькам из своей будки сбегает вниз гаишник. Бежит, торопится: вдруг, водитель не снизит скорость до ограниченной, и промчится мимо.
Я конечно же, скорость снижаю, как того требует знак (30 км/час). И только тут гаишник видит, что приближается к нему… «Запорожец»!
Как же неудобно становится гаишнику! От стыда он готов сквозь асфальт провалиться: по звуку не смог определить марку приближающегося автотранспортного средства, выскочил наперерез… и вот, теперь – такой конфуз. «Запорожец»!
Видно: как опускает он вниз глаза… и свою полосатую палочку, сконфуженно ковыряет носком ботинка землю, а как только я проезжаю мимо, до-олго, до-олго, разочарованно и презрительно смотрит нам вслед.
И неважно, мимо какого поста я проезжал, кто дежурил в этот день на посту, всегда была, одна и та же, картина: бегущий наперерез гаишник, вдруг резко остановившийся, его потупленный взор, ботинок, стыдливо ковыряющий асфальт, и долгий презрительный взгляд во след. Вот, сколько раз я проезжал мимо постов в степи, столько же раз видел эту картину.
Или, другой пример. Автодорога: Чу – Фурмановка – Уланбель… и дальше, вглубь степей. Редкие – через 200 - 300 километров – автозаправочные станции. Такие же редкие, посты ГАИ. Именно по этой причине, они всегда были рядом: автозаправка + пост ГАИ.
Заехал я, как-то, на заправку. Чуть впереди – пост. Не успел я подъехать к бензоколонке, гаишник – тут, как тут.
Я спокойно открываю задний капот (для тех, кто забыл: мотор и бензобак у «Запорожца» - сзади, а заливная горловина – в моторном отсеке). Также медленно и спокойно, вставляю в заливную горловину заправочный пистолет со шлангом…
Подходит гаишник. (Такой светлой, дружелюбной, чистой и белоснежной улыбки, с какой подходил к нам тогда, гаишник, я больше ни у одного, из представителей органов власти, никогда и нигде не видел).
…Уверенно так, подходит, небрежно покачивая своим полосатым жезлом, висящим на шнурке, в районе указательного и большого пальцев.
- Н-ну, что везем-м? – Еще продолжая улыбаться, и заглядывая под капот, спрашивает он меня.
И тут, висящий на руке жезл, перестает раскачиваться. Глаза - щелочки становятся круглыми, как пятаки. Фуражка от удивления поднимается и съезжает на затылок. Лицо становится черным. (Русские, от стыда краснеют, казахи и киргизы – чернеют).
Если бы у него черепная коробка была прозрачной, можно было бы, наверное, увидеть, как бешено в ней работает мысль. Но то, что он вспомнил тот самый анекдот про запасноймотор в багажнике «Запорожца», по нему было, и так видно.
«Стыд! Лажа! Позор! Он – гаишник! … Не отличил моторный отсек от багажника, «Запорожец» - от машины! Позор! Позор!»
Гаишник медленно, совершенно молча и, казалось, не дыша, высунулся из под капота. Как-то, боком-боком, отвернувшись от меня, попятился в сторону и… неожиданно исчез. Растворился. Как будто, его и не было.
Я даже, потом, когда заправился, еще и спросил у своих, сидящих в машине:
- Вы, видели?
- Да, видели. – Они мне ответили. – Только, ничего не поняли. Подошел гаишник, спросил: «Чего, везете»? Немного постоял. И как-то быстро исчез. Чего, ему надо было?
- Облажался он, - говорю, - у нас, в «багажнике» запасной мотор увидел.
- Да он, вроде бы, и не подходил к нашему багажнику. – Лениво возразила мне жена.
А я ничего не стал ей объяснять. Молча, выехал на трассу, и мы спокойно продолжили свой путь. На «Запорожце».


ПЕТРАЛАШ ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ

НА ВОДЕ – АКИ, НА БЕНЗИНЕ
Истории в той, или иной степени связанные с «Запорожцем», тема для меня – неисчерпаемая. Про него я могу рассказывать бесконечно. Поэтому, чтобы не надоесть, расскажу еще одну. И все. Закроем «Запорожскую» тему.
Мой ЗАЗ – 968 «М» (Модернизированный) был, не просто – «М». Потому, что даже после того, как его модернизировали, и он сошел с конвейера украинского автозавода, попав в мои руки, он уже не переставал «модернизироваться».
Сразу же, как говорят, «с новья», я сделал ему дополнительное охлаждение масла. Потом – принудительную вентиляцию моторного отсека. Затем, это дополнительное масло охлаждение сделал независимым. Ставил всякие, там, футорки - муторки, лепестковые распылители, в систему зажигания – чего-то добавлял. «Модернизировал», одним словом.
Домодернизировался до того, что он у меня стал ездить на бензине с … водой! Кроме шуток: на 40 литров (т. е. на бак) бензина – около 10 литров воды…
Нет. Я не разбавлял бензин водой, как известный персонаж из не менее известного фильма – ослиной мочей. Просто, через ряд приспособлений, капельки воды превращались в горячий пар, и в распыленном виде, вместе с бензином, подавались в камеру сгорания. Немного терялась мощность двигателя. Но зато – ощутимая экономия, так резко подорожавшего, нефтяного топлива. А главное: даже через 10 лет эксплуатации – никакого нагара в цилиндрах, никакого коксования.
Пользовался я этим изобретением, конечно же, только при езде на дальние дистанции (более 300 – 400 километров). А значит, почти всегда. Потому что, почти всегда, я и ездил на эти расстояния: теща и родители жили на «Большой земле». На расстоянии, более чем в два раза, больше указанного километража.
И вот, как-то раз, собираясь в обратную дорогу, домой в степи, подъехал я к водопроводной колонке, что возле тещиных соседей. Открыл капот моторного отсека. А десятилитровый бачок для воды был «приторочен», как раз, под заливной горловиной бензобака. И со стороны могло показаться, что воронка, которую я вставил в горловину бачка, чтобы залить воду, вставлена в … бензобак!
Соседи видят: я набираю из колонки ведро воды и легкой струйкой лью ее в эту воронку. Куда – лью? В бензобак? Все, кто со стороны мог наблюдать эту картину, однозначно могли решить только одно: в бензобак! Двое, тут же, оказались возле моей машины.
- Ты, это что сейчас делал? – Спрашивают. – В бензобак воду заливал, что ли? А я им в ответ, невозмутимо, так:
- Да. Воду. Вместо бензина. – У меня же, «Запорожец», уже давно на воде работает.
Переглянулись соседи. Ничего не сказали. О моей склонности к модернизации, уже, были наслышаны. А мне подробности своего новшества им объяснять было некогда. «На воде, так на воде». Тут же, у них на глазах, мы попрощались с родственниками и уехали.
Снова приехали к теще только через месяц. И весь этот месяц нас с нетерпением ждала… вся улица.
Оказывается, пока нас не было, здесь разыгрывались нешуточные баталии. Улица разделилась на два лагеря. Почти, до драк дело доходило. Одни доказывали, что мой «Запорожец» может ездить на воде. Другие – что этого, не может быть. Свидетелей же, того, как я вместо бензина залил воду и уехал, обещали побить и те, и другие.
А чтобы мой «Запорожец» не облили бензином и не сожгли, мне пришлось прочитать собравшимся пространную лекцию о «турбулентном и ламинарном движении воды и горячего пара». Потом подробно, до каждой мелочи, объяснять устройство каждого из соответствующих приспособлений. Затем – чертить на земле схему всего процесса, начиная от водопроводной колонки и кончая впрыском распыленного горячего пара в горючую смесь.
И чтобы, уже до конца успокоить воинствующую толпу – продемонстрировать работу системы наглядно, запустив двигатель. А главное: покатав, выдвинувшихся вперед добровольцев, на «Запорожце», который умеет ездить на воде.
Даже, по их улице…


ПЕТРАЛАШ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С …
История из далекой, далекой юности. Почему, именно она запомнилась во всех подробностях и деталях? Потому, что для меня, того, еще не взрослого, еще не мужчины, она была особенной, событийной. Еще бы: я тогда, даже на картинке голой женщины, толком, не видел, а тут…
Шестнадцать лет мне было. Учился я на первом курсе машиностроительного техникума. Была у меня в то время страсть – все на спор делать. Это для того, чтобы воспитать в себе обязательность: раз поспорил, пообещал сделать – хоть в доску расшибись – сделай. И, видимо, переусердствовал. Потому что, по жизни, потом, стал просто патологически обязательным человеком!… Но речь, не о том.
Однажды, в небольшой «кафешке», в кругу таких же безусых юнцов поспорил я, что за один присест выпью целый чайник кофе с молоком. Сказал – сделал. Выпил. Кофе, в те времена был, в основном, не натуральный, а желудевый. Ну, и молоко, видимо, было – не первой свежести. «Пронесло» меня.
Опять же: далеко не каждое кафе, в те времена, было оборудовано нормальным туалетом. Пару раз я сбегал в соответствующий деревянный домик за углом. Но чтобы основательно облегчиться, необходим был нормальный туалет, с нормальным унитазом. По близости, таковой, был только в ближайшей поликлинике (студентами, в округе, давно было все обследовано).
Попрощавшись с товарищами и договорившись, мол, если что – не ждите, скорым шагом поспешил в вышеупомянутую поликлинику.
…Здесь, схему расположения туалета мне придется описать очень подробно. Далее, станет понятно – почему.
Располагался он на первом этаже, в фойе, сразу же за регистратурой. Обычная дверь, с соответствующей табличкой. А за дверью – узенький, ровно на ширину входной двери, длинный, не меньше пяти метров, коридорчик. В самом конце этого коридорчика- тоннеля – еще одна дверь, и только за ней, непосредственно, сам туалет с унитазом.
Входная дверь закрывалась не на шпингалет, а на самодельный крючок из проволоки. Вторая дверь – в комнатку с унитазом, вообще, ни на что не закрывалась. Мало того, здесь еще, и электрическая лампочка была выкручена из патрона. Получалось, что освещалась эта маленькая комнатка лишь тусклым светом, исходящим от лампочки, висевшей в самом начале коридорчика. То есть: от входной двери ясно увидеть то, что творилось в этой комнатке, практически, было невозможно.
Я зашел, закрыл на крючок входную дверь, прошел коридорчик, и спокойно расположился на унитазе.
Ждать, пока «разбодяженный» желудевый суррогат завершит в моем желудке жестокую бойню и полностью его освободит, пришлось, довольно-таки, долго. Я даже вставал несколько раз, чтобы ноги не затекли. Наконец, это грязное дело было закончено.
И только, я собрался уходить … «Щелк! Хрясь! Бах!». – С треском отскакивает от входной двери крючок, и она, на всю свою ширину, распахивается. А в нее вваливается огромная, на всю ширину коридора, «туша» неопределенного пола и возраста.
Я хоть и растерялся от такой неожиданности, но все-таки смог обозначить свое присутствие легким покашливанием и дрожаще- заикающимся: «З-з-зан-нято!». Кое, этой «тушей» было, скорее всего, совсем не услышано. Потому что, полностью, как я сразу же убедился, было ею проигнорировано.
С грохотом закрыв за собой дверь, и недолго повозившись с крючком, и – что самое интересное – не поворачиваясь, «туша» начала раздеваться. Из чего я заключил: развернуться в этом узком коридорчике ей было, просто, проблематично. По одежке определяю – женщина!
Только – по одежке. Потому что, то, что предстало перед моим взором, правильно назвать можно было, лишь, одним русским словом – «уеище» (матерный синоним слова «чудовище»). Бесполое и бесформенное, «уеище»! Но никак, не задница. Особенно в том, моем, еще юношеском представлении.
Я кашляю сильнее. Не реагирует. И вдруг, это широченное, еле вмещающееся в коридорчике «уеище», состоящее из двух огромных одинаковых половинок непонятного телосложения, не поворачиваясь, задом, кряхтя и пыхтя, начинает пятиться… на меня! А мне – отступать некуда! ... А оно все ближе, ближе… все огромней, огромней!
Вижу: кашлем, делу не поможешь. До локтя закатал на руке рубаху. «Уеище» – все ближе. Вот, уже совсем рядом. Я изготовился, вытянул руку и … легонечко, так, пальчиком – «тук-тук-тук» по одной, из половинок. Оно, сразу же остановилось. Замерло. Потом, откуда-то из глубины своих, очень глубоких недр, издало протяжный и долгий звук, похожий на «гф-ф-р-р-р…», с очень неприятным, специфическим запахом…
Я же, в этот момент, молил свою судьбу только об одном: чтобы не «изрыгнулось» из этих недр, их соответствующее содержимое. Это, было бы чревато…
Разошлись мы, в общем-то, мирно. Правда, мне пришлось немного подождать, пока проход освободится. И по сторонам пришлось озираться, когда из туалета выходил. Чтоб чего не подумали, если б наш, почти обоюдный выход из туалета, заметили…


ПЕТРАЛАШ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

В ШАХМАТЫ ИГРАЙ, НО МЕРУ ЗНАЙ
Самые теплые, самые лучшие воспоминания, как правило, приходят к нам из детства. Именно в детстве, обычно, происходят с нами самые невероятные истории. Также, и этот случай.
Как-то, научил я своего друга играть в шахматы. И все …
С первого же дня, эта игра стала для нас чуть ли не наркотиком: забыв про все на свете, часами, да что там часами – днями, и даже иногда целыми ночами, просиживали мы с другом за шахматной доской. Не мудрено: столько же времени, у нас иногда длилась всего лишь одна партия. Еда, сон, работа по дому: все – по боку, только, шахматы.
И вот, однажды, после очередной такой партии вернулся я домой уже под утро. Есть хочется! Чуть ли, не трясет! Потихоньку, чтобы не разбудить родителей (кому хочется получать очередной разгон), прокрался на кухню.
Осторожно, чтобы не греметь, достаю ложку, хлеб, открываю крышку одной кастрюли, другой – пусто. А на газ плите – большая пятилитровая кастрюля. Крышку открыл – что-то есть, и такой вкусный запах! Ну, сейчас наемся за весь день, от пуза! Зачем – тарелка, чашка, поварешка? Греть лишний раз. Зажег под кастрюлей газ – на слабый огонь. Не для того, чтобы разогреть. Нет. Чтоб не в таких густых потемках кастрюлю опорожнять.
Стою, кушаю, если можно так назвать, процесс простого переливания содержимого кастрюли в молодой растущий организм, почти, без пережевывания. Периодически помешиваю пищу. Это, чтоб со дна, со дна – самое вкусненькое.
…Первый раз я почувствовал что-то неладное, когда кастрюля была опустошена, где-то, на треть: косточка, толи, урюковая, толи, сливовая хрустнула на зубах. Но ничего: продолжаю есть, причем, быстро. Кушать – хочется!
Но потом, когда стали попадаться какие-то непонятные крошки, стал есть чуть помедленнее. А уж, когда на язык попалась какая-то жеваная конфета в фантике, остановился. Тут уже, явно, было что-то не то. Ну, да ладно. «Червячка заморил», как говорится. Пошел спать.
Рано утром проснулся от громкого шума из кухни. Это мать устроила разборку. (Она, у меня – хохлушка).
- Та, шо ж цэ такэ, а? (Что это такое?) Чудо? – Услышал я, громкое ее, хохлацкое ворчание. – Куда, дилыся помыя? (Куда, делись помои?) Повну кастрюлю свыням наготовыла: посуду помыла, со стола стерла, обедишних помыив добавыла. А з утра, пишла свыней кормыть: шо такэ – пив кастрюли помыив було, а тут – тильки половына! (Что такое – пол кастрюли помоев было, а тут – только половина!). Шо такэ? Куда, дилыся свынячи помыя? Чудо!
Хоть и спросонья, но мне стало, как-то, не по себе: что-то неприятное заурчало в животе. Но повернувшись на другой бок, я тут же, все забыл и снова спокойно заснул.
Окончательно проснулся почти перед обедом: передо мной, уже, стоял друг с шахматной доской и толкал меня в бок...


ПЕТРАЛАШ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ

МЕТАМОРФОЗА ИЗ-ЗА МОБИЛЬНИКА
Иногда, по телеканалу «Ностальгия», я смотрю старые записи КВН. Сравниваю те передачи, с – сегодняшними. Это, я – к тому, что каждому времени соответствуют свои шутки, свой юмор, свои смешные ситуации.
Какая-либо смешная ситуация, связанная с шахматами, сегодня – нонсенс. Сейчас, если и произойдет с кем-нибудь, что-нибудь смешное – будет связано, конечно же, не с шахматами. А скорее – с компьютером, или, на худой конец, с мобильным телефоном.
Естественно, меня, как рассказчика, подобные ситуации, просто, никак не могли обойти. Об одной из них я уже рассказывал. («Сотка для глухонемых»). Расскажу другую историю, не менее смешную, связанную с мобильником.
… Бишкек. Столица солнечной Киргизии. Тот самый таксистский «пятак», которому я отдал десять, нелегких, лет своей жизни. Пятак наш был «оборудован». А именно: нами была сооружена, здесь, большая скамейка. И вся наша таксистская жизнь «кипела», в основном, вокруг этой скамейки. Не «на колесах», как многие думают. По той простой причине – повторюсь – что, в Бишкеке, таксистов было больше чем клиентов, то есть: девяносто процентов автомобилистов – таксисты.
И вот, однажды, сидим мы, как обычно, «травим» анекдоты, байки. Периодически, «разбавляя» их политическими «разборками». Медленно, мимо нас, проходит симпатичная женщина с «отсутствующим» взглядом, устремленным куда-то в пустоту. Останавливается, как раз, напротив меня. Слегка, меньше чем в пол оборота, поворачивается и, глядя на меня – но одновременно, как бы, сквозь меня – говорит тихонько:
- Здравствуйте.
Я, на всякий случай, обернулся назад: «Кому – это, она?» И тут же, получил крепкий «тычок» от соседа. Мол, чего спишь, не отвечаешь, к тебе же, обращается. Да еще, такая – «симпапуля»!
Я и ответил:
- Здравствуйте.
- Как, ваши дела? – Спрашивает «симпапуля», поворачивается прямо и, как бы, собирается идти дальше, но чего-то еще ждет.
- Да, ничего. – Отвечаю. – Нормально, дела. – И встаю, естественно. (Меня же, вроде как, ждут). Еще, и обернулся к сидящим, ища поддержки. Встретил их одобрительные взгляды.
… И мы оба, также медленно, как она шла до этого – одна, пошли от скамейки – вместе!
Глядя, теперь уже не на меня, а вперед, женщина продолжает спрашивать:
- Как, ваше здоровье?
- Да, вроде, нормально. – Отвечаю.
- Из больницы давно выписались?
- Уже, недели три, как выписался. – Продолжаю я удивляться ее осведомленности. (Откуда она знает, что я в больнице лежал?)
А симпатичная незнакомка продолжает интересоваться, причем, очень дружелюбно, как у старого знакомого:
- Уже, работаете?
- Ну,… как видите, работаю. – Махнул я рукой в сторону скамейки. – С первого же дня, как выписался… – Хотел уточнить и осекся на полуслове.
Потому что, в тот момент, когда я махнул рукой, женщина резко остановилась и ошарашено от меня отстранилась. Даже, как будто, отскочила в сторону.
- Вы, кто такой?! – Спрашивает, очень уж, удивленно.
- Таксист! – Тоже удивленно, ей отвечаю.
- А причем здесь, таксист? – Теперь уже, совсем не дружелюбно, говорит незнакомка. – Мне, не нужен таксист! И такси, мне не нужно! Вон, у меня свое «такси», есть. – И показывает на стоящую впереди вереницы машин с «шашечками», яркую и дорогую, иномарку.
И как только наша «симпапуля» указала рукой на свою, просто, несравненно дорогущую иномарку, с ней происходит чуть ли не мгновенная метаморфоза: очень приятная, располагающая к себе женщина превращается в злую, раздраженную, размалеванную куклу. Мегеру. Которая громко кричит и размахивает руками:
- И что, если вы – таксист, чего вам от меня нужно? Чего вы, пристали к незнакомой женщине? Я ведь, и милицию могу вызвать.
- Так-х, … это – вы, все спрашиваете. А я – отвечаю. Вон, у меня сколько свидетелей, - машу рукой в сторону своих собратьев – таксистов …
- Господи! Уже в который раз! … – Качает головой «кукла», снова превращаясь в женщину. Снимает с левого уха наушник и показывает мне. – Я у вас ничего не спрашивала. Я – по мобильнику разговаривала.
… Вот, в том-то и дело, что наушник у нее был на левом ухе, а мы все сидели – справа, от нее. Я тоже, был все время – справа, от нее.


ПЕТРАЛАШ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЫЙ

ЭТО – ЧТО?!
- Это – что?! Вот, я знаю историю! – Может сказать, наверное, каждый двадцатый, а то, и каждый десятый, прочитавший предыдущий петралаш.
И действительно, с тех пор, как появились мобильники с проводными наушниками и микрофоном, а позже, с более современной блютуз гарнитурой, подобных историй – пруд пруди. Очень многие побывали в похожей ситуации.
- Это – что?! Вот, у меня был случай! – Мог сказать и наш самый «заядлый рыбак», когда вскоре такая же история, там же, произошла с ним.
… Как я говорил, жизнь вокруг нашей таксисткой скамейки, «кипела». Поэтому частенько, здесь, мелькали люди, никакого отношения к таксистской работе не имеющие. Приходили поболтать, послушать, иногда поспорить, или просто пообщаться с хорошими людьми в хорошей компании.
Нередко, присаживалась на скамейку и наша постоянная клиентка – директор близлежащей средней школы. Иногда, просто для того, чтобы «отвести душу», как она сама выражалась. «Специфика работы» заставляла ее к нам наведываться. Она свой педагогический стресс снимала у нас на скамейке.
… Могла бы, с этой целью, допустим, в церковь сходить. Но, как же? Ведь – директор школы! Даже сейчас, когда это стало модным, ни одна директриса на такой шаг, наверное, не отважится. А тогда…
Ладно, я, кажется, отвлекся. И вот, сидит она рядом с нами, однажды, «отводит», так сказать, душу.
А рыбак наш, в это время, где-то неподалеку ходил, не участвовал в общей размеренной беседе. Увидев на скамейке директрису, вроде как, направился к нам. Но вдруг, совсем немного к нам не дойдя, резко остановился: кому-то, в этот момент, «приспичило» позвонить ему – на сотовый. И он, сделав еще пару шагов, оказавшись тем самым рядом с директрисой – самое интересное – глядя на нее, начинает отвечать на этот звонок. Через микрофон, где-то там, у него спрятанный. Мы, про это знаем, она – нет.
А рыбак – ни: «здравствуйте», ни, хотя бы, кивка головой, в виде приветствия. А сходу, в упор:
- Ты, блин, поедешь со мной на рыбалку, или нет? (!!!)
И замолчал, чего-то слушая. Глядя на директрису, отрешенным взглядом. Та, от растерянности, заморгала, заморгала… и давай, ртом воздух хватать. Плохо ей стало.
А рыбак продолжал, но еще настойчивей и, как бы, «наезжая»:
- Я тебе, уже, целый месяц намекаю! Все уши «прожужжал»! А ты, в ответ: ни гу-гу. В конце концов! (Мат-перемат), - ты можешь мне прямо сказать: поедешь, или не поедешь со мной на рыбалку?
Директриса медленно встала прямо перед ним, все еще зевая, как рыба. Потом… «Хрясь!» - Ему, по щеке. И страшно визгливым голосом, путаясь и задыхаясь от негодования, еле сдерживаясь, чтобы не закричать на всю улицу, прохрипела:
- Я…я! Ты! Вы! … Хам! Я… с вами… с тобой, никуда не поеду! Я к тебе, в машину, вообще, больше никогда не сяду! Хам!
И ушла, получив стресс, намного превосходящий тот, с которым пришла к нам из школы.
А рыбак наш, как отскочил после неожиданной пощечины от скамейки, так и остался стоять, недоуменно глядя вслед уходящей директрисе, сразу прекратив телефонный разговор.
- А что случилось? – Окинув всех таким же недоуменным взглядом, спросил он, когда директриса скрылась из виду.
Со смехом, перебивая друг друга, все, давай ему рассказывать. Он, конечно же, не смеялся. До конца дня ходил хмурый, ни на какие телефонные звонки не отвечал. Потом, подошел ко мне и попросил:
- Слушай, Воронцовка, она ведь, теперь, даже извиниться меня к себе не подпустит. Ты уж, как-нибудь, при случае, объясни ей ситуацию. Как все получилось, в действительности.
А мне, при случае, пришлось сначала рассказать директрисе предыдущую историю. Лишь потом, дипломатично и осторожно, смог ей объяснить то, о чем рыбак меня попросил. Смеялись мы оба после этого. Уже, над их – историей.


ПЕТРАЛАШ ТРИДЦАТЫЙ

WHO IS PEDAYKI
В первый год «таксования», в Бишкеке, у меня еще не было постоянного «пятака». Стоял где придется, пока конкуренты не «выживут». Но, все равно, старался придерживаться какого-нибудь определенного района. Одним, из таких мест, было пересечение главной Бишкекской артерии – улицы Советской с улицей Ленинградской, где я остановился и в тот раз, о котором хочу рассказать во всех подробностях и деталях.
Лето, жара. Рядом – только, две иномарки. Правые пассажирские двери моего «Москвича» открыты. Я – рядом, на травке, в густой тени, под дубом.
Подходит молодой человек «бомжеватого» вида. Футболка на нем выцветшая и шорты джинсовые, «жеванные-жеванные»! А в руках, в пакете, как ни странно, две ракетки «крутые». Я еще подумал: украл где-то ракетки, теперь ходит, продает.
А он – никакого внимания на иномарки – лениво так, и с явным любопытством заглянул в одну дверь моего «Москвича», в – другую. Думаю: наверно, украсть опять что-нибудь хочет.
- Эй, эй! – Говорю ему. – Отойди от машины.
Он открыто и дружелюбно улыбнулся и спрашивает:
- Такси? – Показывая, на «шашечки».
- Ну, такси. – Отвечаю. – А тебе, чего нужно?
А он, вдруг, «попер» и «попер», не останавливаясь, да на чистом, английском! «Ба! – Американец!» - Дошло до меня сразу. Они ведь, как одеваются? А тот, все «прет» и «прет», на английском.
А я, со школьной скамьи, только «э, тэйбл» и «э, пэнсл» хорошо запомнил. Но обрадовался: вот она, удача! Наслышан был от таксистов, как американцы вместо киргизских сомов, долларами расплачиваются. Ну, думаю: заработаю я сегодня! Вскочил, быстро подбежал к нему, жестикулирую:
- Такси, такси, - говорю, - куда ехать?
А тот со мной, только – на английском. Лишь одно слово русское повторяет: «дружба», «дружба», – и накрест, рукой об руку постукивает.
- Ладно, ладно. – Отвечаю ему. – Дружба – фройншафт. Ты, мне лучше скажи: куда, везти тебя? Куда, ехать? – И машу рукой вдоль улицы Советской.
Тот, опять за свое:
- Ноу – фройншафт. Ноу, джемэн. Рашэн – дружба. Дружба энд… энд… - И рукой на лоб показывает. – Дружба энд, фу, фу. – И опять, руками крест, накрест стучит, а потом на лоб показывает. Мол, забыл, как дальше.
- А-а, - понял я, - вам, пересечение с улицей Дружбы нужно?
- Йес, йес. – Отвечает он, довольный, что, наконец, его поняли. – Дружба-стрит энд… фу-фу. – И опять, возле своего лба рукой машет.
- Ладно, - говорю, - ничего страшного. Я сейчас перечислять буду: с чем «Дружба» пересекается, а как попаду, вы меня остановите.
И начинаю перечислять все перекрестки по улице Дружбы. Все перечислил. Она, «Дружба», в общем-то – короткая улочка. Советскую же, пропускаю. Мы, на ней стоим.
А он, мне: «Ноу», да «Ноу». Говорю:
- Я уже, все пересечения перечислил. – Развожу руками.
Американец, вроде, что-то вспоминает:
- Дружба энд,… э-э-э: Российская, Коммунистская, - и знаками показывает, чтобы я помог ему вспомнить, мол, где-то вот-вот, рядом что-то похожее.
- Может, Советская? – Помогаю ему. – Мы, как раз, на ней стоим.
- О! Йес! Йес! «Дружба – Советская»! «Дружба – Советская»! Обрадовано, «затараторил» иностранец.
Я тоже, обрадовался:
- Ну, все садись. Поедем на «Дружбу – Советскую». – И сажусь за руль.
Американец садится и закрывает дверь. Осторожно, так, закрывает – «чик». Она, даже в пазы не вошла! Не то, чтобы закрылась. Я ему объясняю:
- Это, Совьет – ка. Советская, то бишь, машина. «Москвич» называется. «Чик», - так, у нее дверь не закрывается. Она так закрывается: - И со всего маху: «Хлоп»! – Дверью перед его носом. Тот, только головой покачал, удивляясь.
Поворачиваю ключ зажигания до упора. Ага. «Черта с два». Не заводится мой видавший виды «Москвич». «Лохмот», «лохмотом» - он, мне в подарок, достался. И на тот момент, как раз, замок зажигания барахлил.
Но для «нашего брата» это же, не страшно. Завести мотор – «раз плюнуть»: перемкнул отверткой контакты стартера, и все дела. На этот случай, у меня под рукой всегда большая китайская отвертка лежит.
Беру отвертку, открываю капот. (Американец за мной внимательно наблюдает). А как открываю? Через импровизированную систему рычагов. А как эта система срабатывает? Нужно резко, с усилием дернуть за… висящую на тросике, прямо внизу под панелью, гайку - «барашек».
Американец наблюдает.
Я – «дерг»! За «барашек». Капот – «прыг»! С резким стуком приоткрылся. Парнишка даже вздрогнул от этого звука.
Выхожу из машины, открываю до конца капот. (У «Москвича» он, вверх и вперед, открывается). И лезу отверткой к стартеру, чтобы перемкнуть контакты.
Смотрю: американец привстал с сиденья и через лобовое стекло за мной наблюдает. А значит: «форсонуть» перед ним – мне, сам Бог велел. Картинно, так: «чирк», «чирк», - чиркаю отверткой по контактам. Чтобы искры видно было.
Завел машину. Сажусь за руль. Глядь, на американца: у него глаза круглые, испуганные, он сам – бледный!
– Чирк, чирк ноу! – Говорит мне испуганно, и поясняет. – Бензин! Бах, бах! Ка – бах, бах тьфу!
Я ему возражаю:
- Нет. - Говорю. – Не бойтесь. У нас от этого, ка: «бах», «бах» – не делают. Это у вас, в Америке: где-нибудь чуть-чуть – «чирк», и ка – уже, «бах, бах тьфу». А у нас, сплошь и рядом: «чирк-чирк», а «бах, бах тьфу», - ноу.
- У нас ведь как, - объясняю ему, трогаясь, – если даже мотор полностью упадет, что-нибудь сделаем, но поедем. Блок шестерен какой-нибудь придумаем, систему рычагов. На крайний случай: педальки к машине приделаем, но все равно поедем. Не бывает у нас: «Бах-бах-тьфу!».
Внимательно меня слушает молодой американец. Вникает. Вдруг, наклоняется ко мне и так, свободно и легко, но выразительно спрашивает:
- Хуис, педальки?
Я покосился на него, сделал вид, что не расслышал. Думаю: «Ни фига, себе. То, по-русски и двух слов связать не мог, а тут уже – матом «крыть» пытается. Только, немного неправильно это проговаривает».
Потом, я у старшей дочки узнал, что он у меня спрашивал: «Кто такой Педальки?» Про конструктора со странной итальянской фамилией – Педальки спрашивал, который знает, как сделать так, что даже без мотора машина сможет ехать?
А тогда я подумал, что он, на нашем, «обиходном» русском, разговаривать пытается. Не ответил я ему ничего. Он тогда, еще сильней придвинулся, и чуть ли не в лицо мне:
- Хуис, педальки?
Я тогда и «выдал» ему, по полной, как говорится, программе:
- Ну, и в ху… их, эти педальки! Правильно меня понимаете. Мы, если что, в полу лючок сделаем, и… пятками – об асфальт, но все равно будем ехать. Никак у нас нельзя: «Ка, бах-бах-тьфу!». Хоть без мотора, но все равно – поедем!
Задумался еще глубже «мой америкашка». Но не долго,
сидел молча. Достал из пакета блокнот, ручку, и мне:
- Уан минут, стоп! Уан минут, стоп!
Я остановился. Он мне тычет в руки своим блокнотом и говорит, говорит. Я так понял: просит меня схему начертить, как это – без мотора, с помощью какого-то, там, Педальки, машина ехать будет. Они же, приезжают к нам, разнюхивают все, перехватывают у наших местных «кулибиных» что-нибудь интересненькое, а потом у себя, под видом ноу-хау, внедряют. Ну, я и нарисовал ему… схему велосипеда. А он – мне:
- Ноу, бисикл. Бисикл, ноу. Мотор, ка?
Кое-как ему объяснил, что пошутил я. Мол, шутка – все это. И «хи-хи-хи» ему изображал, и «ха-ха-ха», и даже – «хо-хо-хо». Наконец, понял он меня. Обиделся. Минут двадцать ехали, молча.
Тем временем, подъехали к «Моссовету». В Бишкеке, «Моссоветом» назывался, в то время, район – вокруг пересечения улиц Московской и Советской. Сокращенно – «МосСовет», то есть. Здесь, через каждые пять метров – обменники, обменники… Американец, опять мне:
- Уан минут, стоп. – И показывает на обменный пункт.
Я остановился у одного из них. Понятно: свои доллары на киргизские сомы поменять хочет. Он показывает мне на свой пакет с ракетками, мол, это он оставляет в залог, а сам «по делам», здесь «побегает».
Из обменного пункта он вышел быстро. На ходу показал мне пачку «пятидесятирублевых» киргизских сомов, побежал дальше. И пропал надолго.
Я уже начал подумывать, что «кинул» он меня. Такое – не редкость, в таксистской практике. «Прикидывать» начал стоимость ракеток, которые он мне оставил…
Наконец, минут через сорок, прибегает: взмыленный, запыхавшийся, с пачкой фотографий. И такой, … радостный! Оказывается, он в фотоателье бегал, за фотками. Ну, точно, про них Михаил Задорнов сказал. «Тупые – они», американцы. Взял такси, заплати – довезут тебя, куда хочешь. А этот, за два квартала бегал! Да, ладно…
Настоящее общение началось потом, когда мы оба пересели на заднее сиденье, он по всему салону разложил свои фотки, и давай – все, восторженно показывать, рассказывать. А там, он на снимках: то где-то на прудах – пескарей удочкой дергает, то на какой-то спортивной площадке – с ракетками, то в горах – весь, в альпинистком снаряжении.
Когда до гор дело дошло, объясняю ему, что я в горах живу, в Воронцовке, и показываю на горы:
- Май хауз, в монтанах. – Говорю. – Монтан, Воронцовка. Там, я живу. Мой дом, там.
Он меня понял, за плечи трясет, большой палец вверх тянет:
- О! Монтан гуд, гуд! – Мол, горы – это хорошо, это – здорово!
Вскоре, мы уже на «ты» перешли. Можно сказать, почти «корешами» стали. Он мне объясняет:
- Май фазе, хэв фирма, Бишкек. Ай, эм – стьюдэнт, Эмэрика.
Чего тут, непонятного? У его отца, здесь, фирма, в Бишкеке, а он – студент. Приехал к нему в гости из Америки. А коль скоро разговор за студентов зашел, я ему опять про свое:
- А, май чилдрэн, тоже стьюдэнт. У меня их трое – чилдрэнов. –Говорю. – И все трое – стьюдэнт.
А у меня – две дочки и сын. Как по-русски, «на пальцах», показать это? Оттопыриваю два пальца, говорю: «У меня – ту герл», - и обеими руками, как бы, поддерживаю грудь. Потом, показываю один палец, говорю: «И уан – бой», - и показываю ему, с помощью согнутой в локте руки, известный любому русскому знак, изображающий самую важную часть мужского тела.

Он меня, опять, легко понял!
- О! Гуд! Ту – дотэ, уан – сан. Гуд! – И показывает те же знаки, уже на себе.
Никогда не думал, что американцы так быстро могут русскому научиться. Да и я, честно говоря, после общения с этим американцем, разговаривал по-английски намного лучше, чем после школы и техникума, вместе взятыми.
В общем, через полчаса после того, как мы начали разбирать его фотографии, мы вполне могли обойтись без какого-либо переводчика. Где – «на пальцах», где – с помощью мимики, или просто, по выражению лица, добавляя лишь пару-тройку знакомых слов, познакомились мы с ним основательно.
Я даже, успел ему свою старшую дочь заочно «засватать», адрес свой, по его просьбе, в его блокнот – записать. Он меня – на какой-то пикник пригласить. Где-то, через час говорю ему:
- Все, хватит. «Соловья – баснями не кормят». Разговаривать можно бесконечно, а мне – работать нужно. Арбайтен, - говорю, - и показываю на руль.
Он меня, с улыбкой поправляет:
- Арбайтен – ноу. Арбайтен – джемэни. Инглиш – уокинг.
- Ладно. - Хлопаю его по плечу. – Пусть будет: «уокинг». Главное – мы поняли друг друга. А джемэни, там, или инглиш – какая разница.
Американец с моим мнением сразу соглашается. Потому что одобрительно кивает головой, садится на свое сиденье, закрывает дверь и показывает рукой вперед, мол, поехали. Закрывает ее, уже, по-нашему, по-русски: «Х-х-лобысь!»

Едем. Вот уже, и «Дружба – Советская». Спрашиваю:
- Куда? Налево, или – направо?
Он – мне, почти по-русски:
- Лефа, лефа.
Поворачиваю на «Дружбу». А на ней, как раз – ямочный ремонт. Как, его тогда делали? Надолбят километра два ям, разной глубины и размеров. И даже не в шахматном порядке, а как попало. Пройдет месяц-два – может быть, закатают асфальтом. Короче, не езда – мучение.
- О-о-о! – Качает головой американец и показывает на дорогу. – «Форд», «Мерседес» - бах-бах! «Москвич» - гуд! «Москвич» - бах-бах, ноу!
Мол, такая дорога – только для «Москвича». А «Форд» или «Мерседес», здесь, быстро развалятся.
- А-а! – Отвечаю ему. – Вон, оказывается, почему ты ко мне в «Москвич» сел, хотя рядом две иномарки стояли. Ты знал, что такая дорога будет!
Он, опять, меня понял! Возражает:
– Ноу! Ноу! – Мол, не поэтому. И поясняет:
– Экзотика! Экзотика!
Я даже обиделся: ради экзотики, оказывается, американец со мной поехал. А он, и это – понял. Затряс меня за плечи, самыми разными знаками показывает: мол, не обижайся. Все – хорошо, все – гуд, все – о, кей!
А тут, и доехали. Остановились возле красивого богатого особняка. Единственное его отличие от других (их, по Бишкеку, сейчас – пруд, пруди), рядом стоящих особняков – за высоким забором, на флагштоке виднелся небольшой флаг. Американский, естественно.
Попрощались мы с ним, как уже настоящие друзья. Даже, обнялись. На прощанье, он дал мне листок со своим американским адресом. И так это, запросто, пригласил к себе в гости. Мол, будешь у нас, в Америке – милости прошу. Я, конечно же, ответил:
- Непременно. Как только буду у вас, проездом, где-нибудь в районе Бостона, или Нью-Йорка, обязательно «заскочу».
Но листочек в карман положил. А чем, черт не шутит…

* * *
P. S. Долго мы с женой ждали к себе, в Воронцовку, дорогого гостя. Дом свой отремонтировали, побелили… «губы свои раскатали».
… Еду, бывало, глядь – в зеркало заднего вида, а там сзади, за машиной… «губы наши раскатанные» по асфальту болтаются»…
Не приехал к нам американец. Но в Воронцовку – приезжал! На следующий год. Искал меня! И на том перекрестке был, где мы впервые встретились. Через таксистов пытался обо мне разузнать. По-русски, довольно сносно, стал разговаривать.
Оказывается, мой адрес он потерял. И свою записную книжку, вместе с теми ракетками, потерял. Или украли…
Обо всех этих подробностях я узнал совершенно случайно, через пару лет, после нашего, такого интересного, знакомства. (Хотя, … случайно… со мной ничего не происходит). Но это, уже совершенно другая история. И совсем не юмористическая. Поэтому, рассказывать ее не буду. Ну, а если, уж, кому захочется узнать и об этом – заходите, расскажу.


ПЕТРАЛАШ ТРИДЦАТЬ ПЕРВЫЙ

«ЮРИ  ГА-ГА-РИН»
За десять лет таксистской работы, в Киргизии, кого только из иностранцев не приходилось мне возить. Чаще всего моими клиентами были китайцы, американцы, турки, южнокорейцы и даже, постоянно и всем кланяющиеся, японцы.
Знаю теперь: и «коннитива» (япон.), и «аненькасае» (южн. корей.), и нихау (китай.). То есть – «здравствуйте», по-русски. Лучше всего, конечно же, выучил: «нихау». Еще бы. Их-то, китайцев, и на Земле больше, чем кого-либо, а тут, Китай совсем рядом, вот он, под боком.
Едут они сюда, совершенно не зная: ни страны, ни местных обычаев, ни языка. Большинство не то, чтобы двух слов связать не могут, а вообще, ни одного слова не знают: ни по-русски, ни по-киргизски, ни по-английски, а все равно – едут, едут и едут…
Сколько раз из-за этого приходилось действовать, просто, наугад! Вот, один из примеров.
Зима. Холодно. Поэтому сидим не на своей таксистской скамейке, а каждый – в своей машине. Очередь двигается задом наперед. То есть: самая последняя машина, по очереди – первая, уезжает она, на ее место становится впереди стоящая. Я стою, где-то, пятым. За происходящим слежу через зеркало заднего вида.
К очередной машине подходят средних лет мужчина и женщина – китайцы. Что-то громко говорят, жестикулируют. Водитель, видно, не понимает и зовет на помощь таксиста из второй машины.
… Вот, уже, с ними и третий таксист. Не понимают они китайцев. Смотрю: один из водителей, идет ко мне. Я, зная, что сейчас будет, заранее открываю окно.
- Воронцовка, обращается он ко мне, - ты, на любом языке говорить умеешь, иди, узнай у китайцев: куда им ехать надо.
Подхожу. Те, что-то «няукают», «мяукают» на своем, руками машут.
- Куда, вам ехать? – Спрашиваю.
- «Тинь бао няо». – Что-то похожее на это, отвечают. – «Ги-ля, ги-ля, дао мяо».
– Гоголя, что ли? – Выдаю, чисто, наугад.
Китайцы, аж, запрыгали от радости – наконец, их поняли. Головами закивали, прямо в лицо мне загалдели:
- Ги-ля, ги-ля! Ги-ля, ги-ля!
- Им, на улицу Гоголя надо. - Перевожу я таксистам.
- Ну, ты, Воронцовка, даешь! Как, тебе удается сходу их понимать? Короче, ты понимаешь китайцев, ты их и вези.
Мне же, того и надо: в очередной раз – вне очереди рейс сделать.
А что? Я и с немыми, довольно сносно мог общаться. Так что, такое, в подобных случаях, нередко бывало. Чисто, по-суворовски: «И сам не плошал, и товарищей выручал».
Ладно. Как говорится, сам себя не похвалишь – никто не похвалит.
Разговор – про китайцев.
Помните, в одном из петралашей, я рассказывал о своем постоянном клиенте – китайце, который «сотки для глухонемых» привез из Китая.
Основной его бизнес, как раз, заключался в том, что он принимал и обустраивал, на первый случай, именно таких, совершенно не знающих страны и языка соотечественников. У него, в Бишкеке, на этот случай, в затаенных уголках Верхнего Ботанического сада были небольшие земельные участки и два щитовых домика, или две фанзы, как он их по-китайски, но для местных, уже, понятно, называл.
Соотечественники селились в этих фанзах, муравьями ковырялись на земельных участках, что-то выращивали, потом куда-то исчезали, на их место приезжали другие.
Однажды, приводит он на пятак, уже, далеко не молодую семейную пару, только что, прибывшую из Китая.
- Сначала едем, покупаем большой баллон с газом, потом ищем хороший редуктор на него, а затем – на фанзы. Ты, знаешь куда. И по быстрей.
Завожу машину. Едем…
Сначала, к ближайшему «пункту по обмену газовых баллонов». Там их и купить можно. Проезжаем один перекресток, другой. Новые пассажиры только головами вертят. Все, им – в диковинку. Поворачиваем на улицу Гагарина.
- «Мяо», «няо», «ляо» … - что-то «промяукали» китайцы.
Мои китайские товарищи интересуются: как называется эта улица? – Переводит с улыбкой мой постоянный клиент.
- Улица – Гагарина, - отвечаю.
- О! Юри Га-га-рин! Юри Га-га-рин! – Радостно загалдели товарищи, когдаони услышали мой ответ. – «Мяо»! «Ляо»! Юри Га-га-рин! ...
Восклицаниям не было предела! Как же! Не просто, знакомое имя. Первые известные им слова – впервые, здесь, услышали!
Все. С этого, и пошло. Этими двумя, так хорошо им знакомыми словами, они начали называть… все! «Юри Га-га-рин», - у них стало: и существительным, и прилагательным, и местоимением, и наречием…
Все вокруг, было – Юри Га-га-рин! Менялась только интонация и выражение лица. Я тоже, стал им подыгрывать на этом универсальном языке.
Когда договорились насчет газового баллона, хозяйка обменного пункта обратилась к ним:
- Ну, выбирайте.
Они выбрали чистенький, до блеска, в новой красной краске, баллон. Хлопают по нему:
- Юри Га-га-рин! Юри Га-га-рин! – Мол, вот, хороший баллон.
Я к ним подошел, объясняю:
- Если он такой красивый, это совсем не значит, что он – «Юрий Гагарин»! Вот – «Юрий Гагарин»! – И показываю на облезлый, обшарпанный со всех сторон газовый баллон.
Они – кисло, так:
- Юри, га-га-рин? – Мол, разве может такой облезлый баллон, быть – «Юри Га-га-рин»?
Но я настаиваю:
- Именно этот баллон – «Юрий Гагарин»! Именно в нем – газа много! А тот, что крашенный, так, «фи» – «юрий гагарин». В нем, газа – и на полмесяца вам не хватит.
Согласились китайские товарищи, похлопали еще раз облезлый баллон по бокам, не переставая бубнить: «Юри Га-га-рин», «Юри Гагарин», - и погрузили его в багажник.
- А где здесь, можно купить хороший, недорогой, желательно еще старого производства, редуктор на баллон? – Спрашивает мой клиент – китаец.
- Чтобы найти хороший советский редуктор, нужно ехать на «барахло мини-маркет». – Объясняю ему. – Это, импровизированный мини-рынок всяких бытовых железок. У меня на одном, из них, есть даже, хороший знакомый. Он там верховодит ....
- Тогда, так. – Перебивает китаец. – Я действительно, очень тороплюсь. Некогда мне по рынкам ездить. Я тебе доверяю. Вот, тебе ключ от дальней фанзы. Где, она – знаешь. Дорогу я полностью оплачиваю. Вы едете с моими китайскими товарищами на этот «барахло - маркет», покупаете редуктор и ты, после, отвозишь их на фанзы.
- Стоп. Стоп. – Попытался я ему возразить. А как же я с ними общаться буду? Они же, ни одного слова по-русски не понимают.
- Зачем вам общаться? Редуктор сам выберешь. Цену «на пальцах» им покажешь. Они и рассчитаются. Пусть привыкают.
- «Юрий Гагарин», поможет. – Решительно и категорично заключил мой китаец, поднял руку – тут же заскрипели тормоза попутного такси – он, сел в машину и уехал.
Когда приехали на «барахло мини-маркет», китайские товарищи сразу же, любопытствуя, пошли «по рядам», а я – искать своего знакомого.
… Тот, меня направил к одному из местных непросыхающих «забулдыг», постоянно «прописанных» на любой подобной барахолке. Когда я этого «забулдыгу» нашел, китайские товарищи, уже, галдели возле него.
Я так понял, что советский редуктор на газовый баллон, вещь для них – тоже знакомая. Потому что тыкали пальцами и галдели, они именно на редукторы, разложенные вокруг «забулдыги» среди прочего железного хлама.
- Твои, что ли? – Спросил «забулдыга», махнув в сторону китайцев, когда я к нему подошел. – Китайцы?
– Китайцы. – Ответил я. Им редуктор на большой баллон надо. Хороший.
- Пусть выбирают, - небрежно пнул ногой «забулдыга» один из редукторов.
Китайцы один редуктор повертели в руках, другой. Головами качают отрицательно, мол, не то.
Я шепнул на ухо продавцу пару волшебных слов от имени своего знакомого. (У которого, здесь, абсолютно все было «схвачено»). «Забулдыга» вмиг, как бы, протрезвел. Достал из сумки пару других редукторов и показал их китайцам. Женщина взяла один из них, и сразу же мне показывает. Глаза у нее при этом загорелись, восхищенно.
- Юри Га-га-рин! – Ткнула она пальцем на отштампованный в самом центре редуктора советский «Знак качества». Тоже, видно, очень знакомый товарищам.
Муж, как увидел этот редуктор, сразу выхватил его из рук жены. Потом, восхищенно и величественно, поднял над головой, как какую-то драгоценность, демонстративно повертел им туда-сюда, осторожно приложил к груди, а другой рукой начал гладить… по «Знаку качества», восторженно приговаривая:
- Юри га-га-рин! Юри Га-гарин! – И чуть ли не со слезами на глазах, знаками мне показал, чтобы я спросил у продавца цену этого редуктора.
«Забулдыга», ошарашено глядя на всю эту «картину», совсем протрезвел. Он никак не мог понять: почему это, китайцы, так набросились на эти редукторы. И причем тут, Юрий Гагарин? Уж, не от космического ли аппарата, эти редукторы? Как бы, не продешевить!
- Товарищи китайцы интересуются: сколько стоит у тебя один такой редуктор? – Спрашиваю я у него.
Тот, что-то невнятное промычал, сначала. Потом посмотрел на меня, перевел взгляд на китайцев, затравленно покосился в ту сторону, где находился мой знакомый, и хрипло, чуть слышно произнес:
- Не продается…
- Но, но! Как это, не продается? Ты это, чего вдруг?
«Забулдыга» - мне, уже чуть потише:
- А че, они? Заладили: «Юрий Гагарин!», «Юрий Гагарин!»? Вон, смотри, чуть не плачет. Может, эти редукторы с гагаринской ракеты? Может, это – антиквариат, какой? А? Че – они?
- Какой, антиквариат! Какая, ракета! – Доходчиво, «объясняю» ему. – Это, так во времена Мао Цзэ Дуна, в Китае, наш советский «Знак качества» называли. А у них, по всему бывшему советскому – ностальгия.
И чтобы окончательно развеять его сомнения, закончил свои «объяснения» самым распространенным и крепким русским выражением, но уже… на этом, новом, «универсальном языке» с китайским акцентом: «Юрий Га-га-рин»!


ПЕТРАЛАШ ТРИДЦАТЬ ВТОРОЙ

ДЕНЮХА
Как я уже не раз подчеркивал, конкуренция на таксистском поприще, в Бишкеке, была неимоверной. Почти все автомобилисты – таксисты. Даже здесь, уже в России, слышал, как рассказывали об этом люди, побывавшие лет пять-десять назад в Киргизии.
«Вышел я, как-то, на обочину, одной из улиц Киргизской столицы». – Рассказывал мне знакомый бизнесмен-челночник, возивший китайский товар из Киргизии в самом начале нынешнего века. – «И не в центре Бишкека. Где-то, на окраине. А у меня была привычка: чесать затылок. Только поднял руку и потянулся к затылку: «И-и-и!»… «И-и-и!»… «И-и-и!», - сразу с трех сторон заскрипели тормоза. От испуга я, даже, отскочил прямо в кювет.
- Вам, такси?... Куда ехать?... Такси? – Одновременно, также сразу с трех сторон, перекрикивая друг друга, кинулись ко мне с одинаковыми вопросами водители остановившихся легковушек.
- Какого хрена, так пугаете? – Выкарабкиваясь из кювета и отряхиваясь, «наехал» я на них. Вы чего здесь, совсем очумели? Не нужно мне никакого такси. Просто, затылок зачесался, и все. А вы мне, даже, почесать его не дали. Напугали так, что…
- У нас здесь, у всех, уже рефлекс такой: руку подняли – значит, такси «ловят». – Ответили водители. – Откуда нам знать, что у вас, просто затылок чешется».
Для него, для россиянина, это было удивительно – не успел руку поднять, как тут же три машины остановились. А для Бишкекчан, такая картина была обыденной. Особенно «тяжко», в этом отношении, было в промежутке между «Акаевской» и «Бакиевской» революциями.
Большинство таксистов, как и я в эти годы, взяли за правило: как бы далеко не отвез клиента – на свой «пятак» возвращаться «порожняком». В противном случае, можно было оказаться на больничной койке, на «худой конец» - в ремонтной мастерской.
Так было, и в этот раз. Доставив до места очередного клиента, я возвращался на свой «пятак». Наверху, на машине, естественно – «шашечки». Повернув на одну из небольших пустынных улиц, вижу: впереди, на обочине, шатаясь из стороны в сторону, стоит молодой мужчина. Увидев мою машину с «шашечками», он встрепенулся, выпрямился по стойке «смирно», а у меня сработал тот самый рефлекс. Я вмиг оказался возле него. Смотрю: очень пьяный молодой киргиз – можно «пролететь». (Что бывало, почти всегда, с пьяными местными). Но «рефлекс» - сильнее. Спрашиваю:
- Вам, такси?
- Довезите меня, до мед. академии. – Заплетающимся языком говорит мне пьяный, и бесцеремонно садится в машину.
Едем. У того, голова болтается: то в одну, то в другую сторону. С очень большим трудом он останавливает эти болтания. Покачиваясь, и тем же, заплетающимся языком обращается ко мне:
- А почему вы, у меня ничего не спрашиваете?
- А что, я должен у вас спросить?
- О! – Поднял вверх указательный палец молодой киргиз. – Вы у меня должны спросить: «Почему я – такой, пьяный?»
- Ну, и почему вы – такой, пьяный? – Спрашиваю.
- О! Опять, он поднял вверх указательный палец. Во первых, давай, на – «ты». А во, вторых, пьяный я потому, что у меня сегодня – самый большой праздник!
- Сын родился? – Перебиваю его.
- Не-ет. Я еще – не женатый. Когда у меня родится сын, это будет тоже – большой праздник. Но это, будет потом. Когда-то. А сегодня, у меня другой большой праздник! Немного… поменьше.
- И какой, же? – Опять, я перебиваю его «километровые» «заплетания».
- О! – Снова, вверх «летит» указательный палец. – Сегодня, у меня – День уха!
- Какой, какой день? – Удивленно, переспрашиваю у пьяного.
- День уха. – Невозмутимо, отвечает тот.
– Интересно, что это, за день такой? – Продолжаю я удивляться. – Новый праздник, что ли, какой-то появился? А почему, не – День носа? Или, не – День глаза, например?
Пьяный молодой киргиз долго на меня смотрит. Размышляет. Потом спрашивает:
- А ты, че? Не русский, что ли? Это же – ваш, праздник. Вы, русские, его так и называете: «День уха».
- Я – русский. – Отвечаю ему. – Но о таком празднике никогда не слышал.
- Да, ты че? – Возмутился пьяный. – Ну, ты, точно – не русский. День уха! Ваш праздник! Все приходят, поздравляют, дарят подарки, за ухо иногда дергают и говорят: «С День ухой, тебя!»
- Может, с днюхой? – Засмеялся я, поняв, наконец, о каком празднике идет речь.
- Ну, да! Я и говорю: с День ухой! – Тоже смехом поддерживает меня пьяный клиент. – За ухо дергают, дергают, и говорят: «С День ухой, тебя»! Особенно у детей… ухо много дергают.
- Значит, День рождения у тебя? – Спрашиваю все еще с улыбкой, у развеселившегося и от того немного протрезвевшего, молодого человека.
- Ну, да – День рождения. Раньше, так и говорили: «День рождения». А сейчас, почему-то стали говорить: «День уха». Наверно, потому что, за ухо дергают, да?
- Наверно. – Ответил я, смеясь.
Не буду же я вдаваться в пространные объяснения. Тем более, что мы, как раз, доехали. До мед. академии. Тут, недалеко было.
А на «пятаке» и в округе, вскоре после этого случая, многие уже не говорили: «День рождения», или «Днюха». Некоторые с улыбкой, а некоторые, уже привыкнув, абсолютно на полном серьезе говорили: «День уха». Или: «Денюха». Что, на слух – совершенно одно и то же.


ПЕТРАЛАШ ТРИДЦАТЬ ТРЕТИЙ

С ФЕРГАНСКИМ АКЦЕНТОМ
Есть в Узбекистане город Фергана. В советские времена из аэропорта Манас, что возле города Фрунзе, как тогда называлась столица Киргизии, в Фергану летали самолеты местных авиалиний. Рейсы в наш поселок, что под Байконуром, тоже обслуживались местными авиалиниями.
И в Фергану, и в наш поселок билеты в кассах аэропорта можно было приобрести лишь за два-три часа, до вылета самолета. Потому что, рейсы эти, очень часто отменялись. Поэтому, возле билетных касс наши пути с ферганскими пассажирами, нередко, пересекались. В своем большинстве, этими пассажирами были, конечно же, узбеки.
Здесь, надо сказать, что для них, для узбеков, особенно для людей пожилого возраста, звук «фе» был очень и очень труднопроизносимым. Это – особенность узбекского языка. Поэтому, от стариков чаще можно было услышать: «Пергана», а не – «Фергана». С коротким, таким, придыхом: «Пхе…»
И вот, однажды, стою я в длинной очереди возле одной, из билетных касс, в ожидании своего часа. А в Фергану билеты уже давно продают.
Подходит к кассе мокрый от пота, запыхавшийся пожилой узбек с тяжелым вязанным шерстяным хурджумо через плечо. Вежливо перед всеми извиняется и просит, чтобы его пропустили без очереди. «Так как до отлета его самолета, остается – всего час».
Его, естественно, пропускают. Он подходит к окошку и еще вежливей, с мягким узбекским акцентом, обращается к молодой девушке-кассирше:
- Девушка, мне – один билет до Пергана, пожалуйста. Самолет скоро улетает. Пожалуйста.
Минуты три – молчания.
- Куда, куда вам, билет? – Подняла на старика свои огромные глаза, девушка.
- Пергана, красавица. – Сладко улыбаясь, отвечает ей узбек.
Опять – некоторое молчание. Затем:
- Так, нет у меня, никакого – Пергана.
Узбек перекинул хурджум с одного плеча на другое, и заулыбался еще слаще:
- Как, нет? Как, нет, девушка? Есть, Пергана! Есть! Смотри хорошо, красавица.
Через, сравнительно, недолгий промежуток времени кассирша уже дрожащим голосом, снова, обращается к старику:
- Дедушка, я уже в который раз смотрю: нет, у меня – Пергана. Нет, и все.
- Эй, девушка, не надо так говорить. – Перебивает ее узбек. – Есть, Пергана. Вот, послушай. Я, родился – Пергана. Мой папа, родился – Пергана. Мой дедушка, родился – Пергана. И даже, папа моего дедушки, родился – Пергана! А ты, говоришь: нет, Пергана. Смотри хорошо, девушка.
Та, уже чуть не плачет:
-Дедушка, ну вот смотрите, - и поднимает к окошку отпечатанный листок:
- «Петропавловск, Петрозаводск, Пермь, Печора, Певек», - наконец. А Пергана – здесь, нет. Нет!
- Ай, красавица, ай, девушка! – Вдруг, радостно и еще шире улыбаясь, засуетился дедушка. – Подожди. Сейчас.
Узбек скинул с плеча свой тяжелый хурджум, осторожно прислонил его к стойке, шагнул немного назад от окошка и, все также, радостно улыбаясь, обратился к кассирше:
- Вот, смотри на меня, красавица. Смотри, смотри. Ты, у себя в бумагах, ищи не такой – «Пе», и растопыривает во всю ширину… руки, согнув их в локтях и опустив перпендикулярно вниз, в виде буквы «П». А вот, такой – «Пе», - и сгибает руки полукругом, вдоль туловища, в виде буквы «Ф». – Поняла?
И довольный, что так просто и хитро смог объяснить кассирше всю ситуацию, удовлетворенно крякнув, снова закинул через плечо свой тяжелый хурджум.
А очередь возле кассы… схватилась за животы.


ПЕТРАЛАШ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

ЙЕТИ ПОНЕВОЛЕ
Эта история произошла со мной тогда, когда мы, еще, не жили в Казахстанских степях. Когда я, еще, только ездил сюда в командировки в качестве дизелиста - компрессорщика. Произошла там, где – помните – я рассказывал, как наш сварщик «изготовил» одному чабану «батарею для отопления юрты». Только, несколько позже тех событий.
Работа у меня была сменной – сутки, через трое. Представляете: вокруг, кроме двух десятков мужиков – ни единой живой души. Еще, и «глазу зацепиться не за что»: ни единого деревца, ни единого холмика, а только ровная степь, да степь… и зной. Куда девать себя, эти – трое, свободных суток?
Ладно, первые сутки – отсыпные. А еще, двое? Предприятие – режимное: чем-либо посторонним заниматься было нельзя. Дисциплина. Охрана труда. Потому: и – сутки, через трое. Но, как-то же, надо было «убивать» время. Вот, я и придумал себе занятие.
На вторые сутки после смены, с утра, я брал с собой какую-нибудь книжку, воду во фляжке обшитой кошмой, и уходил в степь. Отойдя от участка несколько сотен метров, полностью раздевался, разувался, все это связывал в узелок, и совершенно голым, босиком шел в «одинокое путешествие».
Пухляк вокруг участка был не глубокий. Пыль лежала тонким слоем: пол сантиметра, от силы – сантиметр. Поэтому следы от моих босых ног отпечатывались на ней очень четко.
Уходил я очень далеко. На расстояние – может, десять километров, может, двадцать. Не знаю. Пока жилые и производственные постройки нашего участка не начинали сливаться с горизонтом.
Потом, шел по кругу, удерживая в поле зрения, приблизительно, то же самое расстояние. Когда Солнце поворачивало на закат, я поворачивал «домой». И пока Солнце опускалось к горизонту, я успевал подойти к участку. Естественно, одевшись и обувшись. Всегда получалось, что возвращался я, как раз, с противоположной стороны, относительно того места, от которого уходил утром.
Поужинав и пообедав одновременно, немного передохнув, ложился спать. На следующий день повторял почти тот же самый маршрут. И так, почти каждый раз после смены.
И вот, однажды, по той самой причине, то есть: изнывая от безделья, решил усложнить свое «путешествие». Если на следующий день своих «прогулок», я обычно шел по своим же следам, как попало, то теперь решил поступить следующим образом: на второй день проделать весь путь, как бы, след в след.
Потому «как бы», что ставить свою левую ногу я решил не на отпечаток левой ноги, а рядом с отпечатком – правой. А правую ногу – ставить рядом с отпечатком левой ноги. То есть, чтобы позади меня оставались следы двух, рядом стоящих ног: правой и левой.
Попробуйте как-нибудь проделать подобное, к примеру, на снегу. У вас получатся следы прыгающего человека.
Решено – сделано. В свою очередную «прогулку» по степи я шел, оставляя после себя следы прыгающего человека.
Кабы я знал тогда, что из этого получится, сразу бы отказался от этой глупой затеи. Оставил бы, на худой конец, у себя за спиной эти следы, скажем, на двадцати, ну – на тридцати, метрах. Так, нет же. Сыграла роль та самая, патологическая обязательность, воспитанная с юности. Сильно устал – и книгу не почитал, и не позагорал – но довел задуманное до конца. Следы прыгающего человека вокруг нашего участка растянулись на километры. Что, из-за этого потом получилось, сейчас узнаете.
… Очень длинным показался мне следующий день после «эксперимента». Я – на смене. Ныла спина, болели ноги. Оказывается, это нелегко – несколько километров прошагать, ставя ноги в строго определенное место. Только, далеко за полдень немного отпустило.
Как раз, наши мужики засобирались поохотиться на сайгаков. У них – выходной. Вижу: трое, из них, сели в подъехавший к общежитию «лаптежник», и поехали. («Лаптежником» у нас назывался огромный с широченными шинами КрАЗ - водовоз).
Не прошло и полчаса, как охотники неожиданно вернулись. Что-то случилось. Потому что возле «лаптежника», тут же, собралась целая толпа. Все суетятся, снуют туда-сюда. А мне – не понять, что там? И спросить не у кого. Дизельная и компрессорная далеко, а пост не бросишь: все, может случиться.
Потом, несколько человек уехали на «лаптежнике», а несколько – направились прямиком ко мне. А именно: мой сменщик, мастер участка и один из охотников.
- Мы, тебе сменщика привели. – Сходу начал мастер. Сдавай ему пост.
- Ты, с нами сейчас пойдешь. – Перебил его тот, что из охотников.
- Так, что у вас случилось? – Перебил я того и другого.
Взволновано и невпопад, начали говорить все одновременно.
- Стоп! Стоп! – Поднял я руку. – Не все сразу. Давайте, по одному.
- Ты, говорят, в горах долго жил. – Начал снова мастер, совсем уж, издалека. – Следы снежного человека, вроде бы, видел. Или видел того, кто их видел. Короче, какой-то опыт, в этом отношении, уже имеешь. А тут, наши охотники наткнулись на нечто подобное. Так что: за тебя поработает сменщик, а ты – пошли с нами.
Пока шли к общежитию, тот, что из охотников, торопливо рассказывал:
«Только мы отъехали, смотрим: сбоку – следы босых ног. Еще, посмеялись: «Кому это – не лень было прыгать босиком по степи?»
Проехали сто, двести метров – следы не кончаются! Кое-где, среди травы – их плохо видно, а по пухляку – четкие следы прыгающего человека. Проехали пятьсот, шестьсот метров… километр – следы не кончаются!
А когда проехали уже несколько километров – следы не кончились – стало ясно: это – не человеческие следы! Ну, не сможет человек так долго и много… прыгать! Мы, для верности, проехали по этим прыгающим следам еще несколько километров. Они, так и не кончились, и уходили все дальше и дальше в степь…»
- В общем, мы тут, все вместе, посовещались. Подумали. Эти следы никак не могут принадлежать человеку. – Перебил его мастер. – Скорее всего, это – прыжки йети, снежного человека. Вот только, размеры следов смущают… потому и позвали тебя. А другие, поехали дальше смотреть: куда эти следы ведут.
Нет бы, мне сразу признаться, что это – моих рук, дело. Вернее, моих ног. Я – то, с первых же слов все понял. Так, нет же: давай, им подыгрывать. И так в эту игру втянулся, что уже сам начинал верить в существование несуществующего прыгающего йети.
… На участке только мастер и радист остались. У них скоро сеанс связи должен был начаться. Да, еще – мой сменщик возле дизелей. А мы, всей толпой, пошли изучать следы.
- Это – следы детеныша йети. Или подростка. – С серьезным видом знатока, рассуждал я, показывая на отпечатки босых ног. – Видите: лапа – сорокового, или сорок третьего размера. А у взрослого снежного человека, нога – минимум, 56-го – 60-го, размеров.
Все, утвердительно кивали головами, соглашаясь.
- И одна нога у этого детеныша, или подростка – больная. – Продолжал я сочинять на ходу. – Видите: след левой ноги – везде, более четкий, более вдавленный, чем правой. Может быть, даже, это – подранок, когда-либо побывавший в капкане.
Все, опять соглашались. Кто-то, тут же, какого-то чабана и его капканы вспомнил. Кто-то – что-то подобное, где-то прочитанное. Словом, игра пошла… как по хорошему сценарию.
- А вот здесь он, видимо, какими-то корешками питался. – Поднял я с земли, выдернутые мной, еще позавчера, корни каких-то трав. (Просто, выдернул их с земли, любопытствуя).
Господи! Как они внимательно и серьезно рассматривали эти корни, передавая друг другу!
- Здесь, по-видимому, он какой-то живностью, или падалью питался. – Показываю на кучку обглоданных костей. (Позавчера, на этом месте, я собрал разбросанные вокруг какие-то косточки и сложил их в кучку).
Кости эти, тоже, всеми очень внимательно… рассматривались!
- Следы, вот, только, как-то беспорядочно, здесь натоптаны. – Вставил кто-то, уж слишком внимательный.
- А он, наверное, здесь этого зверька, как раз, ловил. – Высказал свое предположение – другой, более творческий.
- Скорее всего. – Поддержал его я.
Остальные, с нами согласились.
Так, внимательно и скрупулезно «изучая» следы «йети», незаметно, выдвинулись мы в степь, километра на два. И ушли бы дальше, но тут, видим: «лаптежник» возвращается к нашему участку. Но… с противоположной стороны!
– Смотрите, наверно, следы снова к нашему участку ведут, раз они с другой стороны назад едут. – Предположил кто-то.
Все, давай следить за «лаптежником». Я тоже с умным видом наблюдал, как он приближается. Хотя прекрасно знал, что подъедет он к мусорным бакам, которые стояли в километре от нашего участка и следы йети там затеряются. Потому что от баков я, вчера и позавчера, возвращался, уже, одетым и обутым.
Чтобы не возникло никаких сомнений, или подозрений, надо было срочно выручать ситуацию: чего-то придумывать для отвлечения внимания. Поэтому я скомандовал: «Айда, к ним навстречу!». И все двинулись за мной.
Когда мы подошли к мусорке, те, что приехали на «лаптежнике», отчитались: «Мы потихоньку проехали рядом со следами и проследили весь путь снежного человека. Сначала, он прыгал от участка в степь, потом резко повернул, сделал большой круг и снова повернул сюда, к нам. А здесь, среди мусорных баков следы обрываются».
И только говорящий остановился, я сразу вдохновенно, насколько меня хватило, вставил свое:
- Мужики, уже ночь приближается. Туда-сюда, и мы, уже ничего не увидим. Этот йети, скорее всего, на нашей мусорке питается. И скорее всего – по ночам. Пока еще светло, надо быстро организовать здесь засаду. Придумать какие-нибудь ловушки, петли, капканы, определиться с дежурством и прочее. А там, видно будет…
Все согласились.
… Когда все собрались возле общежития, мне пришлось призадуматься. Выяснилось, что наш мастер, во время сеанса связи, все доложил начальству! И ему было приказано: «Ничего не предпринимать, обеспечить полную сохранность всех, какие есть, следов, и дожидаться специальной комиссии и корреспондентов»!
Долго я ходил, задумавшись. Дело принимало слишком серьезный оборот…
Понимая, чем все это может для меня обернуться, я потихоньку отозвал мастера в сторону, и во всем ему признался.
Тот, долго ничего не мог понять. Пришлось, даже, разуться и пройтись босиком по пыли. Сначала один раз, потом, вернувшись – второй, оставляя за спиной прыгающие следы.
Когда он все понял, залепил мне очень чувствительную оплеуху. А потом, на целых три дня закрыл в пустующем кабинете. Это – чтобы, меня не «затоптали». Ведь, страшно представить, что было бы со мной, если б я, не ему, а всей нашей «толпе» признался. Под «горячую руку».
Хотя, мне все равно потом досталось. Но руки были, уже, не горячие ...


ПЕТРАЛАШ ТРИДЦАТЬ ПЯТЫЙ

ВМЕСТО ПРАВ – КОСТЫЛИ
В одном из петралашей, я рассказывал – какое отношение было у гаишников к моему «Запорожцу» при встречах на постах ГАИ. Помните: ковыряние асфальта носком ботинка, презрительный взгляд, вслед…
Однажды, вернувшись из дальней поездки с «Большой земли», рассказал я об этом же своему соседу по гаражу. Еще, будучи под свежим впечатлением, так сказать. Очень внимательно слушал меня сосед, молодой казах, тоже Алик, как и тот, у которого – помните – я в учениках ходил. И тоже – из местных. Оба – в смекалке и изобретательности, ничуть не уступающие друг другу.
Целую неделю после того ходил мой сосед, о чем-то серьезно думая. То к «Запорожцу» подойдет, заглядывая в салон, то что-то высчитывать начнет, чертя прутиком на земле.
- Алик, - спрашиваю у него, - что за дилемму, такую сложную, решаешь который день? Вон, даже бриться перестал. Скоро на душмана будешь похож.
Тот ничего не отвечал, только хитро улыбался.
А через месяц, действительно, стал похож на душмана. Густая всколоченная борода старила его, минимум, лет на пятнадцать. И одеваться стал, как-то, по-стариковски.
«Запорожец» у него появился. Не новый, как у меня. Подержанный. «Ушастик», еще. Но – в хорошем состоянии.
Явно, что-то задумал Алик. Пассажирское и заднее сиденья из салона сразу выкинул. С работы – в системе ЖКХ он работал – временно (как он сам выразился), уволился. По всему было видно: к чему-то усиленно готовится. А потом, пропал…
Недели три не было соседа возле гаражей. Наконец, как-то, иду я с работы, смотрю: копается он в своем «Запорожце». Я, конечно же – сразу к нему.
- Ладно, сосед, - опередил он меня, - удовлетворю твое любопытство. Кроме того, у меня – для тебя «должок». Заходи в гараж. – И достает из багажника своего «ЗАЗ-966» бутылочку дорогого коньячка.
- Только, не торопи и не перебивай меня. – Начал он свой рассказ, неторопливо готовя на стол закуску, и разливая коньяк по стаканам. – Я в Ташкент сейчас «мотаюсь». Пять рейсов, уже, сделал.
- Как, в Ташкент? – Не удержавшись, перебил я его. – У тебя же: ни водительского удостоверения, ни техпаспорта – на машину? Ты сам говорил.
- А вот, все мои необходимые документы, – достает Алик из салона два старых облезлых костыля. – Вот, мои права, - поднимает он один костыль. – А вот, техпаспорт, - показывает – другой.
- Ну, ты даешь, Алик! – Начиная понимать, что – к чему, восхищаюсь я. – С этого места, давай, подробнее.
- Пожалуйста, подробнее. Когда ты мне рассказал – какая у гаишников реакция на «Запорожец», я сразу смекнул, что это можно использовать с хорошей пользой для себя. Остальное, придумал и просчитал, уже потом.
- В Узбекистане, особенно в Ташкенте, скот – очень дорогой. – Продолжал, неторопливо Алик. – По сравнению с нашими, степными ценами – в два, а то и в три раза дороже. «Запорожец», как ты сам знаешь, машина – вместительная. Если в салоне оставить только водительское сиденье – двух телят, или одного хорошего полугодовалого бычка, вполне, можно впихнуть…
И дальше, сосед во всех подробностях и деталях, рассказал обо всех этих, пяти рейсах: в Ташкент и обратно.
В поисках дешевой молодой скотины, «рыскал» он по дальним глухим аулам. Находил, сторговывался, покупал, чуть ли не по бросовой цене, а в Ташкенте продавал – в три дорога.
Финансовая сторона его похождений меня мало интересовала, поэтому об этих подробностях я слушал, только, ради приличия.
Оживился и от души насмеялся, когда Алик рассказал, как он мимо постов проезжал.
… Не доезжая до поста ГАИ несколько сот метров, он открывал правое, по ходу, окно и высовывал из машины оба костыля. А когда гаишник выбегал на дорогу, Алик делал вид, что останавливается и вытягивал на себя, почти до отказа, ручку «подсоса» карбюратора. «Запорожец», при этом, приближался к посту, дергаясь, захлебываясь, кашляя и чихая. В довершение, поравнявшись с гаишником, наклонившись к открытому окну, показывал ему свою бородатую «замызганную» рожу. И все это… на фоне костылей! Представляете!
Естественно, гаишник, глядя на такую красочную картину – «Запорожец», костыли, старый дед – махал своей полосатой палкой вперед: «Давай, проезжай быстрей на своем «драндулете». И брезгливо отворачивался. Тут уж, не до ковыряний асфальта носком ботинка, как в моем случае.
В советские времена границы между республиками были чисто символическими. Пост – с одной стороны, пост – с другой. Все. Поэтому, с переездом из Казахстана в Узбекистан, проблем тоже не возникало. Кроме того, узбеки к старикам и инвалидам относились более почтительно. Костыли, здесь, сыграли существенную роль.
За лето Алик сделал почти двадцать таких рейсов. Свое финансовое положение поправил значительно. Можно было бы вместо «Запорожца» и машину купить, и права, и техпаспорт сделать. Но с костылями, как-то, надежнее. Ведь, в советские времена подобные дела спекуляцией назывались, не бизнесом, как сейчас. Запросто, «загреметь» можно было.
«Заглох» его бизнес внезапно. Но тоже, удачно. Однажды, все-таки остановили соседа. Попросили предъявить документы. Видно, «намозолил» он глаза некоторым гаишникам своими регулярными появлениями и наглой демонстрацией костылей.
Но и здесь, повезло Алику. На обратном пути это случилось. То есть, когда он «порожняком» ехал. Отдал он гаишникам: и ключи от «Запорожца», и сам «Запорожец», а приехал домой на автобусе. Для подстраховки, «шкандыбал» вокруг поста на костылях до самого конца «разборок». Это, конечно, тоже сыграло определенную роль.
Лишь, на одной, из остановок подарил он их, какому-то, случайно подошедшему к автобусу бродяге.


ПЕТРАЛАШ ТРИДЦАТЬ ШЕСТОЙ

АЛКОТЕСТИРОВАНИЕ ПО-ВОРОНЦОВСКИ
Когда Михаил Задорнов говорит со сцены: «наши люди», думаю – он имеет в виду не только Россиян. Но и всех остальных, которые могли бы подпасть под всеобщее, когда-то, определение – «советский народ». То есть, воспитанных советской системой, или ее отголосками.
Важнейшим звеном Системы были, в те времена, конечно же, службы ГАИ. Принципы работы ГАИ и действия гаишников на всей территории БССР (Бывшего СССР) не слишком отличались друг от друга. Естественно, похожими были и способы противодействия. На какие только ухищрения не шел наш народ, чтобы «обвести вокруг пальца» гаишников! Чего, только, не придумывали наши люди!
Но то, что придумал один из моих земляков, превзошло все, что когда где-либо я видел, или слышал.
Из горного села Воронцовка, где я жил под Бишкеком, в город, минуя президентскую резиденцию, никак нельзя было проехать. Дорога, только одна – мимо резиденции. Значит, гаишников – не миновать.
Девяносто процентов жителей Воронцовки, у которых был хоть какой-то автомобиль, зани0мались тем же, что и я – «таксовали». Кто – в городе, кто – по местному маршруту: Воронцовка – Бишкек – Воронцовка. Земляк, о котором я хочу рассказать, работал на местной линии. Значит: проезжал мимо резиденции по нескольку раз в день.
А он был страстным любителем пива.
- Как, ты мимо гаишников ездишь? – Допытывались все у него. – От пива, же, разит намного сильней, чем от водки?
- Секрет надо знать. – Ухмылялся тот, в ответ. А секрет этот не раскрывал никому.
Но однажды, его тайна была мною раскрыта, и совершенно случайно.
«Москвич» мой сломался, поэтому его я оставил в городе. Самому, пришлось подниматься в Воронцовку, как раз, с этим таксистом.
Едем. Самый крутой и затяжной подъем – с западной стороны резиденции, где, в основном, и «пасутся» гаишники. Перед самым подъемом землячок покосился на меня, руку в карман засунул, поковырялся там и что-то кругленькое в рот положил. Я еще, обратил внимание на карман: через обтянутую штанину просматривались какие-то кругленькие бугорки.
Только взобрались на подъем: вот они – легки на помине – гаишники. Земляк быстро-быстро начал разжевывать это что-то, что он загодя в рот закинул…
Здесь, мне опять придется сделать небольшое отступление. Что такое – алкотестеры, мы все, в Киргизии, знали тогда, а это – первый год нынешнего века – только понаслышке. Поэтому алкотестирование проводилось простым, известным, дедовским способом: из тетрадного листочка гаишником, загодя, сворачивался кулечек. Тестируемый в этот кулечек дышал, а гаишник усердно этот выдох нюхал. То есть: количество промилей «определялось», чисто, по запаху.
Так было, и в этот раз. Гаишник сунул – извиняюсь – к морде таксиста свой кулечек, тот дыхнул… что было дальше – надо было видеть!
... Тестирующий даже не успел донести кулечек до своего носа! Глаза его округлились! Он чуть ли не позеленел весь.
- Ты, что – говно жрал, идиот! – Вскричал гаишник, отпрянув в сторону.
- Да. – Коротко и совершенно спокойно ответил ему мой земляк.
- Ф-фу! Ф-фу! Ну, и прет от тебя! Давай, «вали» отсюда. Да, побыстрей! – Замахал руками «один из представителей Системы», скорчив такую кислую рожу, какую среди этих «представителей» я больше никогда не видел.
- Что, это было? – Спросил я земляка, когда он вернулся в машину.
- А то, и было. – Ответил он, вынул из кармана и показал несколько сухих, круглых, бараньих… какашек! – Только, смотри: об этом – ни-ко-му.
- Могила. – Пообещал я ему, тогда.
А теперь, вот – всему свету…
«Семь бед – один ответ». Расскажу еще об одном его ухищрении.
Разбудил он меня, как-то, около полуночи:
- Выручай, земляк. Мать нужно срочно в город отвезти, а у меня, как назло, машина сломалась.
- Не могу, - развел я руками, - перед сном сто грамм «хряпнул». А бараньи шарики, как ты, жевать не собираюсь.
– Не бойся. За руль – я сяду. Ты, рядом будешь.
- Можно подумать, ты не пил. – Возразил я ему. – И уж, конечно, не сто грамм.
- У меня, на такой случай, другой секрет есть. Поедем. Сам увидишь. – И для убедительности, добавил:
- Если вдруг, «проколемся» - свою машину тебе отдам. Но «вдруг» - не будет.
Убедил он меня. А больше, любопытство взыграло: что он, еще придумал.
Пока мать его собиралась, усаживалась, он зарезал курицу. В свежую кровь несколько раз обмакнул свой носовой платочек, аккуратно его завернул в целлофановый пакетик и положил в карман.
… Как и следовало ожидать, возле резиденции, на самом освещенном месте стояли гаишники.
Останавливаемся. Земляк быстро вынимает и разворачивает из целлофана платочек и, выходя из машины, начинает, как чахоточный в него кашлять…
- Я сразу все понял. У нас, в Воронцовке – туберкулезный диспансер. Вот, на чем он решил сыграть! Ох, артист! Ох, артист! Как «красиво» кашляет! Задыхаясь, со свистом… ну, точно – туберкулезник.
- Кха, кха, кха! – Кашляя и комкая окровавленный платочек, не спеша, подходит он к гаишнику. – Тьфу, блин, уже и руки кровью выпачкал. – Показывает, действительно, запачканные свежей куриной кровью пальцы. – Кха, кха-кха! – И переведя дух, с трудом выговаривает:
- Туберкулез, проклятый! Умирать, что ли, выписали? Кха, кха, кха!
Гаишник – задом, задом… и от него, да – за свою машину! Сморщил лицо жалостливо, растерялся, выговорить ничего не может.
А я, для верности, свою дверь открыл и громко недовольно пробурчал:
- Ну, чего там? Долго еще?
- Да! Ой! – Спохватился гаишник. – Езжайте, езжайте! – Это, земляку моему.
- Извините. Извините, пожалуйста. – Это, уже мне.


ПЕТРАЛАШ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА
Ну, что? Говорят, чтобы не надоесть, нужно уметь вовремя удалиться. Пора, наверное, мне потихоньку «сворачиваться».
Долго размышлял: что бы, такое, рассказать напоследок? И решил – исповедаться. Рассказать о своем предательстве по отношению к одному, своему самому лучшему другу, которого, однажды, пусть и по объективным причинам, откровенно и по-настоящему предал.
За то время, пока вы читали петралаши, думаю, что мы с вами успели подружиться. И вы, в какой-то степени, успели понять: кто – я, и что из себя представляю. Поэтому – кому, как не вам, мне поведать свою исповедь?
Правда – уж, извините – опять, «Запорожская» тема.
Во второй половине девяностых переехали мы с берегов Балхаша, снова в Киргизию. И наступили для нас самые тяжкие времена. Уже вскоре пришлось продать, даже, своего самого лучшего и верного друга – «Запорожец».
С тяжелым сердцем продавал я его. Думал все: больше никогда не увижу. Ан, нет. Пришлось нам, однажды, совершенно случайно с ним встретиться. Неизгладимый след оставила в моей душе эта последняя встреча!
… На долгое время, превратившись в обычного пешехода, ходить по Бишкеку, в те дни приходилось мне, очень много.
И вот, однажды, проходя мимо одной из автозаправочных станций, чуть в сторонке увидел я «Запорожец» бывшего цвета морской волны. Потому «бывшего», что цвет морской волны угадывался с трудом: настолько он был грязный, облезлый и покрытый ржавчиной. Екнуло сердце, когда я его увидел. Чем-то притягивал, звал он к себе.
Встречались мне до этого «Запорожцы» с голубизной. И ничего. А этот: весь обшарпанный, облезлый, но… как бы, зовет, приглашает. Вот, чувствую: зовет он меня – и все! Прохожу мимо, скосив взгляд. Но чем дальше от него удаляюсь, тем зов этот ощутимее.
Слышали такое выражение: «На душе кошки скребут». Примерно – то, же, самое. Такое чувство, как будто – это мой «Запорожец», только, весь израненный. И… живой!
Не выдержал я. Подошел к нему. Заглянул в салон. Господи! Передняя панель – вся покоробленная. Дермантиновая обшивка – черная, местами рваная. Обшивка сидений – тоже рваная, грязная, даже, оплавленная местами…
Нет. Не мой – это «Запорожец». Не может этот «лохмот» - быть моим, пусть даже, и бывшим! У меня был – красавец! А этот…
Я повернулся и пошел. Но что-то держит меня! Метров на тридцать отошел. Остановился. Не могу идти дальше – и все тут! Зовет он меня! Зовет!
«Ладно», - думаю, - «сейчас вернусь, загляну под мотор, если на поддоне стоят мои заглушенные штуцера, то…». Не хотелось даже представлять, что этот «убитый» драндулет, может оказаться моим. Вернулся, заглянул, и… горячей волной обдало меня! Боже! Не может быть! Мои! Мои, штуцера! Вот, они! Стоят, именно на тех местах, где когда-то, больше десятка лет назад, я их ввернул, «изобретая» дополнительное масло охлаждение.
Я так и сел прямо на асфальт, рядом с «Запорожцем». Отдышавшись, пошел искать хозяина. Где-то там, внутри, теплилась еще маленькая толика надежды, что все это не так, что все это – просто, невероятное совпадение!
- Извините, вы, случайно не знаете: чей – это, «Запорожец»? – Спросил я дежурную АЗС дрожащим голосом, наклонившись к ней в окошко.
- Вон тот, «раздолбаный» «Запор»? – Кивнула она в сторону, откуда, я только что пришел. – Это, «Запор» нашего оператора Жумагула. – И показала на одного из джигитов, суетящегося с заправочным пистолетом возле подъехавшей к колонке иномарки.
«Уф-ф!» - У меня отлегло немного от сердца. Я ведь, продал свой ЗАЗ гаишнику, не оператору АЗС, и совсем не молодому. Но, чтобы уже совсем до конца, развеять какие бы то, ни было сомнения, подошел к этому самому оператору.
- Слушай, братишка, - обратился я к нему, как подобает, здесь, обращаться старшему – к младшему. – Ты, хозяин, вон того «Запорожца»?
- Ну, я. – Ответил он, утвердительно. – А в чем дело?
- Да я, в прошлом году, точно такой «Запорожец» продал одному гаишнику…
- Да. Точно. – Перебил он меня. – Мой брат – гаишник. В прошлом году купил он его у одного русского. На работу приехал, а все – как, давай, над ним смеяться: «Гаишник – и, на… «Запорожце»! Даже шеф его в кабинет вызвал и сказал: «Не позорь нашу профессию!» На следующий же день брат и отдал его мне.
И понесло Жумагула рассказывать все подробности. А у меня земля из под ног, чуть было, не ушла! Когда не осталось сомнений, что мой – это «Запорожец»!
- Что же ты довел его до такого состояния? – Спросил я нового хозяина. – У меня он одиннадцать лет «красавчиком» был! Это – я, тот русский, у которого твой брат «Запорожец» купил.
- Да? – Удивился Жумагул. – А для меня – он, очень несчастливой машиной оказался. Два раза я на нем переворачивался. Однажды, зимой, на гололеде, его автобусом-гармошкой зажало. А раз, даже, чуть не сгорел. Проводку у него замкнуло. Хорошо – огнетушитель под рукой был.
- Не знаю, не знаю. – Возразил я. – Мне, он одиннадцать лет верой и правдой служил. Ну, бывало, ломался. Но, ни одной аварии, ни одного происшествия – за все время.
- Ладно байке (старший брат), - уважительно, как здесь подобает младшему – к старшему, обратился ко мне новый хозяин, - я все понял. «Ностальгия, то да, се…». Вот, вам – ключи, сделайте прощальный круг вокруг заправки, разрешаю. – И протянул, до боли знакомые мне, ключи от «Запорожца».
Взяв ключи и понурив голову, я медленно поплелся к своей бывшей машине, чтобы сделать на ней последний прощальный круг. Подойдя, увидел, что мой «Запорожец», как-то встрепенулся, оживился что ли.
Вот, тогда-то, я впервые и подумал, что ВСЕ вокруг – душу имеет. Не только, живые существа.
Когда я сел за руль и вставил ключ в замок зажигания, «Запорожец» обрадовался и, как бы, спросил: «Мы, сейчас уедем? Мы, убежим?»
Общение, конечно же, шло не на словесном уровне. Если все это можно было бы назвать – общением. Просто, в моем мозгу были четко сформулированы именно эти, адресованные мне, два ясных вопроса. Я даже, чуть-чуть испугался. Поэтому ничего не ответил. Завел мотор и…
Боже, мой! Стук! Скрежет! Какие-то хлопанья и хлюпанья! Это, так, работал мотор. Сердце заныло от боли. Какой уж, тут, «последний прощальный круг»! Минуты три послушав эту какофонию, совсем уж расстроившись, заглушил двигатель.
Долго стояла мертвая и глухая тишина. Потом, я вышел из машины, со скрипом захлопнул дверь, закрыл ее на ключ и только хотел уйти, как снова в моем мозгу отобразились два четких и ясных вопроса: «Ты, собираешься уходить? Ты, хочешь опять меня бросить?» Я даже, вздрогнул.
И тут, понеслось: «Не уходи! Не бросай меня! Ты же, видишь: во что меня превратили! Не оставляй меня!»
Но что, я мог ответить? Я, молча, прижался к своему «Запорожцу» всем телом, погладил его по капоту и сказал вслух:
- Прости, друг. Прости. Не могу. У нас, у людей, все – очень и очень сложно. Тебе – не понять. Спасибо за все. И прости…
Потом, резко повернулся и, не оглядываясь, пошел прочь. А вдогонку, неслось:
- Стой! Стой! Не уходи! Не бросай меня! На кого, ты меня оставляешь? Предатель!
… Жумагулу я отдал ключи на ходу. О чем-то он спрашивал меня. Но я не слышал.
И после всего этого кто-то еще смеет говорить, что наши машины – совершенно бездушные куски железа?!



Рубрика произведения: Проза ~ Юмор
Количество рецензий: 1
Количество просмотров: 197
Опубликовано: 18.04.2017 в 22:19
© Copyright: Петр Пинских
Просмотреть профиль автора

Николай Кульгускин     (24.04.2017 в 08:02)
Лучше бы это всё разъединить по одному рассказу если хотите получить отзывы на свои работы.








1