В СМУТНОМ И ШАТКОМ МИРЕ


В СМУТНОМ И ШАТКОМ МИРЕ

* * *
Белые звери в долинах ночного неба
ходят, колышут боками, сшибают рогами
лёгкие звёзды, а мир окончательно недо-
приоткрывается. Тонет луна в стакане,
и на веранде спокойно сопит в кроватке
маленький мальчик,
которому всё приснилось:
эта вселенная, этот мышиный, сладкий
влажного сена запах. О, божья милость
неиссякаема, ибо не повторится
это короткое лето.
Не спрашивай: «Буду где я?»
Но повторится небо, и сад, и птица,
ветку едва качнувшая, и спящая орхидея.

* * *
Бессонница. Гомер. Патрокл метнул копьё,
и дрогнули ряды беспомощных троянцев.
Лежу, а за стеной скандалят: «Ё-моё,
ты целый день сидишь…» — «А ты…» — «А я…»
Ни шансов
на примиренье, ни возможности уснуть
под этот вой и рёв: «Ты сво…» —
«А ты… ты — киборг!
Хотя бы раз помыл…» Пожалуй, нужно в путь
отправиться с утра куда-нибудь под Выборг.

Бессонница. Гомер. Патрокл сражён, увы.
Где справедливость? Нет, и на земле не будет.
Но ввысь глаза направь — там бездна синевы,
где место всем: ему, Петру, Фоме, Иуде…

* * *
Жить нельзя, но почему-то надо —
надо воздух родины вдыхать,
поле неродящее пахать,
тяжко, безвозмездно. А награда…

Впрочем, я не знаю, что такое
предложить — возможно, не могу
ничего — свирепую пургу
где-нибудь в ночном Металлострое.

* * *
Провалы-сомненья-ошибки-
-в печалях добытый итог:
опущен на тоненькой нитке
пакетик в крутой кипяток.

Минута — заварится в чашке
оранжевый «Lipton», и вот
согреешься думой: «Букашке
несладко, а тоже… живёт!»

* * *
Этот снег, этот свет, этот свист электрички,
этот грязный алкаш на вокзале у входа.
В заскорузлых руках новгородские спички,
а в глазах пустота, пустота и свобода
от всего, ото всех человеческих правил,
от забот о насущном уюте и хлебе.
Так пакет «superstar» пузырями затарил,
что теперь навсегда, на земле и на небе,
никому и ничем ни за что не обязан:
«Подходи, угощайся сушёной таранью.
Ничего, что фингал лиловеет под глазом.
Ты же, кореш, давно существуешь за гранью
той, где зло и добро понимаются розно…»
Я стою на платформе и слушаю ветер.
Э-эх, отходит душа, как десна от наркоза!
— Электричка на Мгу прибывает
на третий.

* * *
В кафе под столиком коньяк
палёный «три звезды»
разлили. Я сказал: — Хомяк
обмяк. Стране кердык!

Так мы сидели: Вовка, я,
Наташка… Нормалёк!
Пошёл базар: — Твоя-моя,
давай, ещё малёк

возьмём!.. И взяли, и уже
нам стало всё равно,
страна в какую злую «Ж»
летит давным-давно.

И всё равно нам стало, как
обратно выходить.
Сказал я Вовке: — Бля, мудак,
не надо столько пить!

И вдруг уснул. Текло бухло.
Смеялась Натали.
А где-то наше время шло
на том конце Земли.

* * *
Ишь, захотел чего, мечтатель!
Порядка? Полно, идиот:
бумажки, справочки, печати!
И вот стоять, который год,

приходишь в тесный коридорчик:
«Вы кто?» Пошлют куда-то в «Ж»!
Упрямый яростный комочек
ещё стучит, но жизнь уже

проходит в битве бесполезной
с машиной в смазке, блядь, в дыму.
Она гремит стрелой железной,
не подчиняясь никому.

* * *
Наш мир — худая кляча,
одышливо бежит.
Ан, человек скорбящий
устал на свете жить.

Он в комнате приладил
шнурок себе на грех.
А ночь, как в шоколаде
обвалянный орех.

Плывёт по небу месяц,
и ели в серебре.
А человек — не смейся —
сочувствует себе.

Он петельку снимает,
выходит за порог
и видит, как сверкает
нетронутый снежок.

Где звёзды в середине
печали мировой,
фонарь качает синий
разумной головой.

* * *
По разорённой нашей русской
равнине едешь в Кокчетав:
как ускользающий удав,
матрас ползёт по полке узкой.

Сортир мелькнёт на полустанке
полураспавшийся, как труп.
Рюкзак, моргни, из рук сопрут
три бесноватые цыганки.

Зато цела твоя заначка.
Смотри сквозь пыльное стекло:
какое славное село —
цистерна! почта! водокачка!

А здесь два азера весёлых
сразились в нарды: «Деньги йок…».
Эх, надо, надо бы в Нью-Йорк!
А ты, куда же нынче, олух?

* * *
В позабытом страной Ристсеппяля
мы сидим на финском болоте.
С Юга пишет подруга Галя:
«Здесь жара. Как вы там живёте?»

Отвечаем: «Скользим, как тени, —
то ли живы мы, то ли нет нас.
И вокруг только лес осенний
да небес мутно-серых бледность.

Там рыдает печальный ангел,
а внизу всё коптят избушки.
Галка, здесь бананы в сельмаге,
и вообще хороши волнушки».

Галя пишет: «Вам Север вреден!»
Отвечаем: «Мы любим сосны,
край, что слишком суров и беден,
где метель распускает космы,

где согреет одно, представь-ка,
в январе подешевле пойло
да соседка-стряпуха Клавка.
Может, жить и совсем не стоило?»

Отвечает Галина: «Ох, стоило!
Вы меня-то, дуру набитую,
уж простите — я вам
завидую!»

Прим. Ристсеппяля — финское
название посёлка Житково

* * *
Падают медленно крупные хлопья
снега на ельник дремучий, как жизнь,
в небо нацеленный, словно бы копья
головы здесь и сложивших дружин.

Грозно лежат, и течёт к изголовью,
края не зная, монгольская степь.
Вот бы и мне, осенившись любовью,
так от норманнских мечей умереть!

Кротко кончаясь, «Ивашка — холоп я!»
буду шептать, как земля, недвижим.
Сыпаться будут холодные хлопья
снега на ельник дремучий, как жизнь.

* * *
С белым ангелом, о Боже,
повстречаюсь — с мотыльком.
в гроб глазетовый положат,
зафиксируют платком
отвалившуюся челюсть
и закрасят синяки.
Ах, какая все же прелесть!
Что ж вы, люди-чудаки,
так боитесь этих досок,
этой глины и креста?
Колокольный отголосок,
голубая высота...

* * *
Книгу закончил, счета оплатил, подготовил
костюм,
в Сан-Рафаэле под утро пустил себе пулю в лоб.
Так умирают поэты, уехав отсюда, — бум!
И в крематорий поклонники вносят красивый гроб.

Так умирают не здесь. А в России поёт пурга.
Книга не вышла, и треники (с рынка за двести рэ)
порваны — через прореху больная видна нога.
Ночь коротаешь и лезвие утром… И вот в январе

ящик друзья опускают в глину… И это всё.
Но остаётся — печаль и вины целый город, где
мятых тетрадок коробка и в рамке твоё лицо:
штормовка, хвоинка сухая, застрявшая в бороде…

Так погибают у нас, а у них, в Эквадорах, там,
как-то всё больше выходит на принтере ни о чём.
Спите спокойно, поэты, к мёртвым прижав устам
мёрзлую землю, что пахнет
кровью, калом и колотым кирпичом.

* * *
На кухне «Lipton» хорошо
гонять и слушать голос вьюги!
Что если высыпал мешок
со снегом в небе Фредди Крюгер?

Сиди и думай: «Покупать,
что мы могли бы за бумажки?»
В окно стучится оккупант —
безумный ветер, прямо с Пряжки.

Пельмени пусть у нас — дерьмо
и телевизор шизанутый…
Жизнь — это адски много! Но
смерть — Шевардинские редуты!

* * *
В безумном снега тарараме
липучей тьмы пласты снаружи.
С пургой-хозяйкой вечерами
знакомый бес в окошке кружит.

Пойдёшь на улицу — ветрище
сбивает с ног и за посёлком,
как зверь, во поле воет-рыщет.
А дома всё лежит по полкам:

два тома Пушкина и компас,
ремень и нож для путешествий.
Ты, жизнь, я думаю, не пропасть,
а поиск новых соответствий:

печали — пьяному веселью,
рабов несчастных — господину…
Всё снег и снег летит на землю —
в твою густую сердцевину.

* * *
Был я строитель, бесславный солдат —
стал я метатель словесного бисера.
С полок любимые книги следят,
чтобы не сделал случайного выбора.

Сделаешь выбор, и всё нипочём —
даже посёлок, в тайге исчезающий.
Жизнь открывается ржавым ключом —
верой, ничтожнейших нас возвышающей.

Выпьем за то, что мы живы пока!
Выпьем за наше в глуши прозябание!..
Ветер. Бесстрастные звёзды. Века.
Лес оснежённый, как светлое здание!..

* * *
Тигровой расцветки мохнатый плед —
нырнув под него, засыпай, свернувшись
калачиком, — страшен холодный свет
Полярной звезды! Но вселенский ужас
осилив, встаёшь и выходишь в ночь,
садишься в промёрзший, пустой автобус,
и едешь, полярник, герой точь-в-точь,
попутно стихи сочиняя — опус
про то, что любовь нас ведёт вперёд,
любовь и желание быть любимым.
И тёплой ладонью протаяв лёд
на стылом стекле, сознаёшь глубины
январского космоса, снега, мглы,
молчания хмурых, столетних сосен
и то, как вздымают они стволы
до божьего неба:
«Люби нас! Просим!»

* * *
В белых-белых стоят балахонах они —
молчаливые сосны и ели.
Ангел мой, огради меня и сохрани
от суровой карельской метели!

А пока мы на кухне с тобою вдвоём
выпиваем друг друга глазами,
и над нами холодный в окне водоём
темноты с голубыми звездами.

Там идёт мировое с размахом кино,
где планета внезапно добреет.
Если сбыться чему-то дурному дано,
пусть случается это скорее!

Впрочем, в эти сюжеты ни я, и ни ты
не поверим — известно, как трудно
утверждается право, не только цветы
видя, ахать: «Глядите-ка, чудно!»

* * *
Бреду в болото просекой заглохшей —
хрустит валежник влажный под ногами.
Вот лось прошёл, покачивая ношей —
тяжёлыми, ветвистыми рогами.

Вот царь грибов, похожий на тарелку,
осинник, розоватые волнушки,
и, рассыпаясь, мокрые гнилушки
пугают зазевавшуюся белку.

О, если бы в узор необычайный
листа, творимый Вышним ювелиром,
и я проник, и все постиг бы тайны,
и вдруг увидел свет над божьим миром!

* * *
Безумен, страшен, хаотичен
мир, если вчитываться в тексты
на языке совсем не птичьем
в сети… Так лучше синий снег ты
топчи, иди по лесу — сосны
в пушистых шапках. О, молчание!
А бледный купол купоросный —
любви и света обещание!
Сестра таёжная, синица,
напомнит ласково о снеге,
ольха внезапно распрямится,
промчится заяц, как фельдъегерь.

Что ты не в мире смутном, шатком
живёшь покажется, что, кроме
стихов, всё-всё с миропорядком
OK, но дятел что-то в кроне
долбит с оглядкой.

* * *
Москва сгорела, сдан врагу Ишим,
и Петербурга нет, и Златоуста —
всё это наше, русское, смешным
ничем не убиваемое чувство,
что всё вот-вот провалится, пойдёт
в тартарары, что ядерную кнопку
какой-то псих… Но мы под Новый Год
поднимем обжигающую стопку
за Север неподкупный, за страну,
где мужество покамест не иссякло,
где люди таковы, что, на Луну
отправь, они… А тут, понятно, всяко
в труху не превратимся, не сгорим,
не растворимся в грозном Океане.
По крайней мере, веточку с горы
приносит голубь — хрупкая не вянет!






Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 96
Опубликовано: 26.03.2017 в 06:08
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1