Проза. Елена Рабочая-Маринич


Проза. Елена Рабочая-Маринич
ОБРУБОК

С деньгами в этот год у меня было не очень.
Хотя, глядя правде в глаза... когда оно по-другому-то было?..
Мы, конечно, ещё в советские времена воспитанные, этому вопросу большого значения не придаём. Но бежишь, бывает, куда-нибудь на базар за дешёвой картошкой или, к примеру, туфли свои любимые в ремонт сдать, которые службу несут уже вторую, считай, пятилетку, и вдруг, — фу-ты ну-ты оба-на! — катит навстречу тебе по раздолбанной дороге шикарная новёхонькая иномарка. Бока её лаковые на солнце глаза слепят, из открытых окон навороченный музон бухает. А за рулём этого чуда техники, — нет, не спасший тысячи жизней знаменитый хирург и не проектировщик самого огромного в стране моста, а похожий фигурой на здоровенный мешок с опилками, самоуверенный обалдуй двадцати лет от роду, сыночек каких — то нынешних «хозяев жизни». Одна его ручка с пальцами-сардельками на руль небрежно брошена, во второй он бутылку держит, из которой пивко на ходу посасывает. И такое на его жирной ряхе благолепие и довольство жизнью, что замрёшь невольно, на эту «красоту» глядючи. И придёт вдруг мысль, что вот жил ты, жил, до седых волос, считай, дожил, а так, похоже, ничего в этой жизни и не понял. А поняли как раз те, чей отпрыск сейчас перед тобой за рулём кайфует, потряхивая телесами в такт своей весёленькой сваезабивающей музычке.
И припомнишь со вздохом детство своё красногалстучное, песню, которую ты с отрядом у костра пел, — ага, вот именно: «...мы пионеры, дети рабочих!». Там ещё про то, что «близится эра светлых годов». Которую ты с тех самых пор и ждал. Да только вот какая-то она совсем не такая пришла, о какой в той давней песне пелось.
А дальше и вовсе опасные мысли в голову полезут. Но ты знаешь, что гнать, гнать их надо. Причём, срочно. Потому что, пока будешь на чужие иномарки глаза пялить и мечтать о новом революционном наступлении на мировую несправедливость, так либо картошку дешёвую всю к твоему приходу разберут, либо тот старый армянин, что сапожным молотком на углу стучит, запрёт свою будку, да и уйдёт куда-нибудь... ищи его потом!..
Однако же, это всё — я так, к слову. Речь на самом деле о тополе пойдёт. О том, который рос в нашем дворе, ещё дядькой моим после войны посаженный. Последние несколько лет он понемногу подсыхал и к нынешней осени засох окончательно.
А сухое дерево, да ещё такое огромное, оставлять на участке нельзя, потому что свалиться оно может в любой момент.
Ну так вот. Денег моих на то, чтобы его спилить хватило. И чтоб «пошинковать» бензопилой — тоже. А дальше дело стало. Здоровенные деревянные кругляши, наваленные на кучах веток, так и валялись перед крыльцом. Не то чтобы их порубить, даже сдвинуть с места один такой кусок ствола мне было не под силу.
Между тем время шло. И тётя моя, деликатнейший человек, предложила в качестве подарка к моему дню рождения оплатить наведение порядка во дворе.
— У меня есть знакомые мальчики, — сказала она по телефону и тут же, засмеявшись, поправилась, — мальчики-то они, естественно, для меня. Пьют, как ты понимаешь, ну да что делать! Постараюсь договориться и привести их, когда потрезвее будут.
Уже через три дня я открывала тёте калитку. Следом за ней во двор шагнули два «мальчика».
Старший из них, высокий и худой, был примерно моего возраста. Его лицо показалось мне смутно знакомым. Ну да, точно!..
Ох-хо-хо!.. Сколько же лет прошло!.. Впрочем, и тогда, во времена нашей юности, знакомы мы по-настоящему не были. Просто, столкнувшись с ним на улице, я застывала с открытым ртом. Глаз было не отвести от его прямого, тонко прописанного профиля, гордой посадки головы, русых локонов до плеч!.. Казалось, молодой греческий бог спустился с Олимпа, и, переодевшись для маскировки в местном универмаге, шагает по каким — то своим делам среди простых смертных.
Ему бы в кино сниматься! Но киноактёром он, судя по всему, не стал, да и насчёт здорового образа жизни, видно, что не заморачивался. Тем не менее благородную красоту его лица не в состоянии были испортить ни появившиеся уже морщины, ни мешки под глазами, ни блуждающий где-то в ветках деревьев страдальчески-похмельный взгляд.
Его приятель выглядел абсолютно трезвым и свежим, хотя пили они, наверное, вместе. Был он чуть помоложе и пониже, коренастый и темноволосый, с полыхающими, как угли, карими глазами.
Войдя в калитку, он улыбнулся, будто мы были сто лет знакомы, и хрустнул в ладонях орехами, подобранными где-то на улице.
При взгляде на его руки мне стало не по себе: половина пальцев на них отсутствовала, да и оставшиеся были обезображены. Несмотря на это, он очень ловко очищал своими клешнями скорлупу, а кусочки добытых ядрышек с видимым удовольствием вкладывал в маленькую тётину ладонь.
— Он всю дорогу меня так кормит! — похвасталась тётя. Чувствовалось, что эта забота ей очень приятна.
Я не представляла, чем инвалид может помочь в предстоящей работе, но решила оставить всё на её усмотрение. В конце-концов, она платит деньги.
— Ну вот. Это Виталик, — улыбнулась тётя беспалому. — А это Олег, — кивнула она в сторону длинного.
Длинный, которому, по всей вероятности, и предстояло совершить трудовой подвиг, окинул взглядом тополёвый завал и обречённо вздохнул. Похоже, заработать он не стремился, просто уступил тётиным просьбам.
Настроение у меня упало. Уже особенно ни на что не надеясь, я принесла топор и стала объяснять, что нужно делать.
Олег осмотрел топор и вздохнул ещё раз.
— Докатился!.. Вот чем приходится заниматься! — произнёс тоном наследного принца, которого вынудили грести навоз.
Реплика явно рассчитывалась на публику в лице меня.
Я пожала плечами. По одному взгляду на его идеально чистую, но дешёвую и порядком поношенную одежду видно, что к кругу вип-персон он не принадлежит. А что касается остатков былой красоты, так в этой жизни она давно не в цене... И потом. Что же такого предосудительного в рубке дров?..
Невзирая на все свои закидоны, отступать длинный не собирался: крепко обхватил руками топорище и, размахнувшись, бабахнул в центр здоровенной колоды. Топор воткнулся в дерево и застрял. Чувствовалось, что дрова этот Олег когда-то рубил, но только очень давно.
— Ладно. Как-нибудь! — бросил он тёте, кое-как вызволяя орудие труда и выбирая из кучи уже маленькую чурку. — Тяжёлые дрова!
Следующие взмахи топора оказались более результативными. По лицу длинного потёк тяжёлый похмельный пот, во взгляде сквозило страдание. Казалось, что рубит он, по крайней мере, чугун. Тем не менее, горка дров рядом с ним начала понемногу подрастать.
Увидев, что дело пошло на лад, тётя засобиралась домой, вручив мне напоследок деньги для расчёта.
Когда я закрыла за ней калитку, кто-то тронул меня за руку. Я обернулась.
— У тебя грабли есть? — просипел Виталик почти неслышно, хотя и с видимым усилием.
«О, Боже! — ужаснулась я про себя, — ещё и глухонемой!» Набрала в грудь побольше воздуха и крикнула ему в самое ухо:
— Сейчас принесу!
Он отшатнулся, вытаращил глаза и просипел опять:
— Я слышу хорошо! Я говорить не могу!
Тут я обратила внимание, что на уровне плеч, там, где начинается горло, из-под рубашки у него виднеется марлевая повязка. А когда он поворачивался в профиль, подбородок как-то неестественно выступал вперёд. Приглядевшись, я поняла, что дело не в подбородке: в передней части шеи явно чего-то не хватало. По всей видимости, этот Виталик перенёс какую-то операцию, из-за чего и лишился возможности говорить.
Получив инструмент, он начал сгребать в кучу там и сям рассыпанные чурки.
— Может не надо? Тебе ж, наверно, тяжело? — забеспокоилась я.
Он бросил на меня снисходительный взгляд.
— Я спортсмен!
Брови мои, должно быть, полезли на лоб.
Увидев это, беспалый беззвучно засмеялся, схватил своей клешнёй мою руку и положил себе на предплечье. Там действительно бугрились мускулы.
— Я тяжёлой атлетикой занимался!.. — сообщил он и, довольный произведённым эффектом, ещё с большим энтузиазмом принялся орудовать граблями. Мне было неловко, что он, хоть и спортсмен, но всё-таки инвалид, работает у меня во дворе. Но Виталик, похоже, не замечал моего смущения.
— Это я ему помогаю! — махнул он подбородком в сторону длинного, и опять расплылся в улыбке. — Мне одному скучно!
Минут через пятнадцать он всё-таки присел передохнуть и стал просить своего напарника:
— Слышь, Олежа, сгоняй, курить мне купи! И бутылку!
Несчастный Олежа, который в это время вытирал пот, привалясь к дереву, вовсе его не услышал.
Видя это, беспалый набрал полную грудь воздуха и просипел свою просьбу так громко, как только мог. Получилось не очень.
Длинный остановил на нём мутный взгляд и скривился:
— Эх, Виталька, Виталька! И когда ж ты уже говорить выучис-ся!
Со стороны беспалого я ожидала чего угодно: раздражения, гнева, жуткой обиды...Но ничего такого не последовало. По всей вероятности, пили они вместе не один год, знали друг друга всё равно, что братья, и потому одна неудачная фраза ничего не решала.
Отдышавшись, беспалый взглянул на уставшего приятеля как любящая мать и с ангельским терпеньем пошёл на третью попытку.
Длинный, который наконец-то сумел разобрать его слова, согласно кивнул: ладно, мол, подожди только немного.
Со вздохом прикованного к галере раба он опять взялся за топор, а неугомонный Виталик начал таскать и складывать у забора тяжеленные деревянные кругляши, успевая при этом ещё и рассказывать о своих прошлых спортивных достижениях.
Видно было, что, в отличие от него, длинный явно тяготится моим присутствием, и я сочла за лучшее уйти в дом.
Через пару часов мне захотелось узнать, как обстоят дела.
Оказалось, что двор уже кое-как убран, а от работников остались только разбросанные там и сям окурки да пустая водочная бутылка, пускавшая зайчики из мусорного ведра.
Вот так номер! Как же теперь передать им деньги?..
Впрочем, беспокоилась я напрасно. Скрипнула калитка, и Виталик, вполне по-хозяйски справившись с замком, появился во дворе. При виде меня его лицо озарилось такой радостью, будто после долгой разлуки он встретил, наконец, свою любимую. Видно было, что он под хмельком, но только слегка.
Взгромоздившись на только что сложенную поленницу, Виталик хлопнул рукой рядом с собой и улыбнулся ещё шире:
— Садись, поговорим!
Мне было совершенно непонятно, о чём может быть этот разговор и зачем он вообще нужен, но его глаза смотрели так по-детски умоляюще, что я не посмела отказать. Тем более, что была ему, инвалиду, благодарна за убранный двор.
А мой неожиданный собеседник убедился, что я заняла предложенное место, потом, спросив разрешения, достал пачку сигарет, открыл и разочаровано присвистнул:
— Две всего осталось... Слушай, ты мне на курево не займёшь?.. Я отдам!..
— Ну ты и придумал! — достала я выданную тётей купюру. — Держи! Это за вашу работу.
Виталик посмотрел на неё с опаской. Рука моя так и висела в воздухе.
— Почему ты не берёшь?
Он опустил глаза, даже, кажется, покраснел:
— Стыдно!..
Вот-те раз! Я уж привыкла, что сейчас берут все, лишь бы давали! А от этого его «стыдно» как будто повеяло нашим советским прошлым, когда всё вокруг считалось общим, учили и лечили нас бесплатно, и действительно стыдно было торговать на базаре и брать за помощь деньги с ближнего.
— Значит так, — начала я воспитательную беседу в духе происшедших со страной перемен, — вы работали? Работали! Ну вот и заработали! — И сунула ему деньги в карман рубашки.
Он грустно вздохнул. Согласился.
День стоял необыкновенно тёплый и солнечный. Наверно, последний в эту осень.
Виталик затянулся сигаретой и стал смотреть вдаль, на дорогу. Там, притормаживая на незаделанных ухабах, проехали друг за другом две светлых иномарки.
Он проводил их тоскливым взглядом:
— Подумаешь!.. У меня семь таких было!..
Я взглянула на него оценивающе. Ну, семь можно, пожалуй, списать на счёт бутылки, что вон греет бока в мусорном ведре, — а одна, скорее всего, была. Учитывая его вполне достойный внешний вид и аристократически-интеллигентские замашки.
А Виталик посидел, явно расстроенный, попускал кольцами дым и ни с того, ни с сего выдал:
— Я фарцевал!.. Ну, ты помнишь... Тогда ещё, присоветах!..
В этой его фразе явно слышалась затаённая гордость, с которой люди сообщают обычно о своих жизненных достижениях, например, о получении учёной степени или о том, что много лет руководили не таким уж маленьким предприятием.
Он даже взглянул на меня изучающе: вполне ли прониклась услышанным?
Ну вот, опять отсыл в советское прошлое. Все мы тогда работали тяжело и много, а из роскоши могли себе позволить разве что хрусталь в сервант да ковёр на стенку. В отличие от неунывающих фарцовщиков, которых такое положение дел совершенно не устраивало. И они действительно имели больше за счёт того, что тёрлись у интуристовских гостиниц, захаживали к директорам магазинов, что-то скупали, что-то продавали из-под полы, а бывало такое, что и с валютой мухлевали. Словом, занимались всякими опасными вещами, за которые в те годы можно было и срок схлопотать. Завидовать им мне и в голову не приходило.
— Я пыжиковые шапки возил. — Опять подал голос мой собеседник.
Хотя, какой там голос! Я порой только по его губам могла разобрать слова, которые он буквально выдувал из горла. От напряжения лицо Виталика время от времени краснело, фразы получались обрывочными, но желание выплеснуть наболевшее было, видимо, непреодолимым.
— У меня мать, представляешь, всю жизнь на почте проработала!.. — продолжил он свой рассказ. — Газеты таскала!.. Отец — на заводе...
Я ей говорю:
— Мать!.. Как ты можешь?! За такие копейки!..
А она:
— Все так живут!.. — Боялась за меня... Раз мой чемодан вообще с балкона выкинула, представляешь?..
Я ей:
— Мать! Ты в своём уме?! Ты ж за год столько не заработаешь!
— И что она?
— Что-что!.. Заплакала и собирать пошла. Шапки. Чемодан раскрылся, и они по всем кустам разлетелись!.. Хорошо, что вечер уже был, темно... Все у телевизоров!..
Мой собеседник нервно затянулся, выпустил несколько колец дыма и засипел опять:
— Я потом в загранку ещё ходил. Ну, когда женился. Поваром. Вкалывал — будь здоров!.. Семью (это слово он произнёс явно с горькой иронией) обеспечивал.
Раз прихожу из рейса, — а с продуктами тогда туго было... ну, ты помнишь...
(Так. Речь, насколько я понимаю, уже о «перестройке» пошла.)
— И вот тащу я баулы, сумку колбасы твердокопчёной, —по дороге купил, — ведро яиц в зубах... А в почтовом ящике письмо... Короче, жена моя, оказывается, с моим же другом!.. Он ей прислал!..
В общем, я ему потом в морду!.. Рассорились навсегда!..
Ей — скандал... Она в ноги мне! Плачет, просит, чтоб не разводился с ней... Бес, мол, попутал!..
Я тогда стерпел... Времена тяжёлые... Как они с дочкой без меня будут?! Тогда же в школе не платили ничего!.. А она — училка... Получать, ничего не получала, а к деньгам-то привыкла!..
Солнце, вроде, светило, как прежде, но по моей спине потянул прохладный ветерок, и я накинула на плечи снятую было куртку. Виталик посидел немного, отвернувшись, потом привычно заулыбался и стал рассказывать опять.
— Я потом ещё дачу построил. Здесь, недалеко, за путями... Двухэтажную! Красавица дача! Клубники у меня там было!.. Вёдрами собирал!
Раз прихожу, — их, — тут он бросил взгляд вниз, на свои почти новые и далеко не дешёвые кроссовки, — поставил с краю, а сам на карачках по грядкам ползаю. Соседка чуть в обморок не упала.
Мой собеседник нервно усмехнулся и мотнул головой.
— Ага. Представляешь, ноги среди огорода стоят!.. В башмаках... А человека нет!..
Встретив мой вопросительный взгляд, он невесело пояснил:
— Протезы у меня. До колен. Я вот думаю денег подкопить, в Германию поехать. Новые себе заказать. Там же совсем другое качество!.. Но только, знаешь, дорого очень!..
— А что случилось-то с тобой? — не смогла я удержаться от вопроса.
— А!.. — махнул Виталик рукой, — знаешь, где большие деньги, там большие проблемы!..
Чувствовалось, что ни в какие подробности он вдаваться не намерен.
— А с руками что?
— И с руками... тогда...
Мой собеседник отвёл взгляд и надолго замолк, видимо заново переживая случившееся, потом судорожно сглотнул и продолжил:
— Думал, не выживу!.. А в больнице отходили вот!..
Знаешь, меня брат на руках домой принёс... Принёс и, как ребёнка на кровать положил...
Отец подходит:
— Что ж это, — говорит, — такое?
А я ему:
— Батя!.. Батя, чего ж ты хочешь?! Там, где большие деньги, там большие проблемы!..
В новом повторении этой фразы мне послышалось кроме неизжитой до сих пор боли ещё и некоторое хвастовство от хотя бы прошлой своей причастности к «большим деньгам»... Впрочем, деньги, как я понимаю, исчезли давно и навсегда, а проблемы теперь уж до конца дней!..
Ох-хо-хо!.. Вот оно, — эхо лихих девяностых! Растаскивали тогда народное добро, грызлись бандюки-«бизнесмены» за жирный кусок, жестоко грызлись... Не все, конечно, но многие, многие!.. Над теми, у кого ещё оставались какие-то принципы, одерживали верх и вовсе беспринципные. Наш-то, судя по всему, из первых был...
А он мне опять привычно-весело рассказывал про свою дачу, про то, как принимал там гостей, готовил для них всякие вкусности, даже картошку сам чистил, — а что такого? Нужно только, чтобы ножик с круглой ручкой был, и всё.
И, слушая его, казалось, что он, инвалид, вполне себе доволен жизнью, — вон, глядите, как улыбается!..
— А с горлом твоим... тогда же? — решилась я на последний вопрос.
— Нет, это позже... Онкология... Операция стоила, я тебе скажу!.. Шею располосовали, трубку вставили. Всё пришлось продать: квартиру одну, машину... по мелочи ещё...
Жена не выдержала, — ушла, — и так, мол, терпела долго...
Улыбка, как-то сама собой съехала с его лица. Теперь он был передо мной, какой есть: растерянный, одинокий, несчастный...
— Потом перевязки каждый день... Девчонка приходила... Сдирает повязку — кровь хлещет!.. Новую накладывает...
От этих воспоминаний Виталик скривился, как от зубной боли, и изо всей силы саданул ладонью по поленнице:
— И каждый день плати, плати, плати!..
Ну, да, — подумалось мне, — вот он, парень, твой хвалёный капитализм! Эта девчонка тоже ведь не хотела за копейки работать!..
— Я к врачу потом пришёл, а он мне: лет пятьдесят, мол, ещё поживёшь. Если повезёт. Представляешь?!.. А мать рядом стоит!..
Виталик вскочил, и отвернулся. Искалеченные руки мелко дрожали.
Да уж!.. Представить даже страшно, каково пришлось его матери!.. Вот так: вырасти, воспитай, а потом смотри, как твоё дитё помирать будет...
— До сих пор не понимаю, как он мог?!.. — никак не успокаивался мой собеседник, — Я ведь ему столько бабок тогда отвалил!..
Он вскочил с поленницы, походил, размахивая руками, потом вдруг остановился и, глядя себе под ноги, проскрипел:
— Мне год, короче, остался... Если повезёт...
— Да что ты этим врачам веришь! — старательно изобразила я возмущение. — Врут они всё! — (Скорее всего, конечно, не врут, но не выражать же ему соболезнование по поводу скорой кончины?!) — Скажи лучше, как ты сейчас себя чувствуешь?
— Хорошо! — откликнулся он с готовностью.
— Ну, видишь! Я одного мужика знаю, он с такой трубкой уже лет двадцать ходит!
— Да мне и самому кажется, здоров я, — приободрился Виталик, — ошиблись врачи!
Руки у него уже перестали трястись.
— Будешь ещё сто лет жить!
Мой собеседник как-то странно на меня посмотрел, полез в сигаретную пачку, но там уже ничего не осталось. Он хмыкнул, помаршировал туда-сюда, потом опять взгромоздился на поленницу и зашипел мне прямо в лицо:
— Жить, говоришь, долго буду?.. А на хрена она, такая жизнь?!
В глазах у него плясали злые искры.
Ну вот. Утешай после этого людей!.. Можно подумать, это я виновата в его бедах!
А с Виталика уже схлынула накатившая ни с того, ни с сего злость. Видно было, что ему неловко за свою выходку. Он опасливо глянул в мою сторону: не сбегу ли? И, убедившись, что санкций не последует, засипел быстро и отчаянно:
— Нет, ты глянь, глянь, что с меня осталось!.. Обрубок, какой-то!.. Да лучше б я умер тогда, на операции!.. Не проснулся бы — и всё!..
Я ведь, знаешь, даже поесть нормально не могу!.. Нет, жевать я, конечно, могу и глотать тоже. У меня там, дальше, — ткнул он оставшимся пальцем в сторону горла, — всё нормально. Но, вкуса... вкуса я, понимаешь, после операции никакого не чувствую! Мне хоть шашлык дай, хоть морковку — один фиг!.. Будто солому жую!.. Ем — потому что нужно.
Отдышавшись после этой своей речи, он скосил глаза в сторону дороги и засипел опять:
— Баба вот у меня. Молодая. А толку!..
Я ей говорю: живи, если тебя устраивает! Она и живёт. Ленивая, зараза! Не то, чтобы жрать приготовить, даже посуду за собой не помоет!
Поначалу ещё уговаривать её пытался: пойди на работу, мол, устройся, или выучись на кого-нибудь, что ли!
Какое там! Целый день или в компе, или на диване валяется, сериалы смотрит!
Ну а я терплю: всё не один, хоть какая-то живая душа рядом!
На бледное закатное солнце давно наползли тяжёлые злые тучи — осень, она и есть осень. Из-за дома всерьёз задувал сырой холодный ветер, от которого тонкая куртка уже не спасала. По-хорошему, нужно было бы распрощаться и уйти, но я никак не решалась сделать это, оставив моего собеседника одного со своей болью. А он будто чувствовал, говорил почти без пауз:
— Про дачу тебе рассказывал. Строил, строил!.. А кому она?! Мне не нужна теперь. Дочке хотел оставить. Только ей тоже не нужно. Молодая! В институте учится, друзей полно. Что она, всё бросит и пойдёт в земле ковыряться?!
Прибегала ко мне вчера. «Папа, дай денег, лифчик купить!» А это барахло стоит сейчас, я тебе скажу!..
Я её спрашиваю:
— Может, подешевле чего-нибудь найдёшь?
— А она:
— Что я, мол, хуже других, что ли?!
Вот так!.. Папа, туда дай денег!.. Папа, сюда дай денег!.. А папа где возьмёт?.. Пенсия одна... Вон себе трусы за три рубля купил — и ношу!
Ну, три рубля — это, положим, не сейчас, — подумалось мне. — Это из нашей прошлой жизни с её копеечными зарплатами, которая тебе так не нравилась. Но, как ты, милый друг, ту, прошлую, жизнь не хули, а пенсию-то свою нынешнюю ты именно тогда и заработал. И живёшь на неё, между прочим, не так уж и плохо!
— Протезы, вот, хотел себе заказать хорошие, — продолжал между тем свою исповедь Виталик. А потом, знаешь, раздумал. Может, мне год всего и остался, пропью лучше!..
Глядя на него, налитого молодой здоровой силой, я опять начала было возражать, но он только отмахнулся и закрутил головой по сторонам:
— Ты скажи лучше, где у тебя пописать можно.
Ну ничего себе!.. Вроде ж ведь интеллигентную беседу вели!..
А он, привыкший, видимо, к тому, что его не всегда слышат, ещё и изобразил свою потребность, как это делают двухлетние мальчики: будто поливал из шланга, сложив руки над причинным местом.
Меня покоробило от увиденного. Этот жест явно не принадлежал ни бывшему обладателю больших денег, ни даже улыбчивому инвалиду. Выходит, всё действительно очень плохо...
Я мотнула головой в сторону дворовых удобств. Больше разговаривать с этим Виталиком мне не хотелось.
Вернулся он как ни в чём не бывало. Улыбался, даже пытался меня смешить, потом снова плакался на судьбу и поражался матери: и как можно было столько лет работать за такие жалкие гроши?! (интересно, искренне поражался или просто оправдывался сам перед собой за свою загубленную жизнь?..)
А я смотрела на этот человеческий обрубок, который даже закричать о своём горе не мог, и думала о том, что, вот, бился, бился человек за деньги, а в итоге ни денег тебе, ни нормальной семьи, ни даже мелких человеческих радостей!..
Ну, решит наш Виталик сходить, к примеру, в ресторан. И что?! Чего в рюмку налили — не поймёшь. Самое дорогое блюдо — будто трава с огорода. И девушку на танец не пригласишь. Ну просто не услышит она тебя, если шум и музыка!..
А чтоб к соратникам бывшим подойти, даже думать забудь. Кто ты для них теперь? Неудачник, пустое место... Ну, может, похлопают по старой памяти по плечу, водки нальют, и не более...
Так вот оно получается: желаем мы больших денег и того понять не можем, что они плату за себя требуют. Вернее, расплату. И хорошо, если только потраченным временем да усталостью. А то ведь муками совести, неполадками в семье, подорванным здоровьем, жизнью...
Вон у нас на кладбище целая аллея павшими в лихие девяностые занята. Памятники — ого-го! Красотища! Чёрный мрамор!.. А под ними всё то же несчастное гниющее человеческое тело. Что ему кусок мрамора сверху!..
На фоне этой известной всем аллеи нашему Виталику ещё повезло. Плачется он, конечно, на свою жизнь, но, с другой стороны, его бы возможности — да Николаю Островскому! Или парализованному английскому физику Стивену Хокингу!
Да мало ли людей, которым гораздо хуже, чем ему! Но они не сдаются: живут, семьи имеют, делом своим занимаются!..
Дело, в особенности любимое, — вот что держит человека, сил ему добавляет. Неважно, книгу ты пишешь, или в космос летишь!.. Вот Виталик всё матери своей удивляется, а она, может, счастлива была оттого, что уважали её на участке, ждали каждый день с письмами, с газетами. Что она семье своей нужна была: мужу, детям. А он никому, считай, и не нужен. И не потому, что инвалид, а потому что жизнь свою сам себе так устроил...
И ещё я думала о том, что матери Виталика сейчас тяжелее всех. Жена, — известно, что жена! — развернулась да ушла. А ей, сыночка своего выносившей, вырастившей, только теперь и остаётся, что плакать втихомолку, дни его последние считать да себя винить, что чего-то недодала, не смогла уберечь... Потому что за самые большие деньги, за сумасшедшие миллионы нельзя купить себе ни настоящей дружбы, ни любви, нельзя купить новой, живой, руки или ноги, и, — если уж твой срок пришёл, — нельзя купить даже неделю, даже день самой обычной жизни с её утренним солнышком в окно, жареной картошкой, водой из колодца...
И ещё я поняла вдруг, какая я счастливая. Все мы счастливые, кто на белом свете живёт и у кого руки-ноги целые.
Просто нужно душу глупой завистью не поганить и не забывать о том, что в этой жизни по-настоящему важно.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 58
Опубликовано: 21.02.2017 в 19:10
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1