Проза. Антон Москатов


Проза. Антон Москатов
Радуга (Вместо эпилога… Как мне думалось)
(глава из новой книги)

Вахта перевалила за половину.
Я, отдремав своё на неудобном столе в ЦПУ, подложив под голову скатку из комбинезона, продрал глаза. Сработала тревога, и сон испуганно шарахнулся в сторону.
— Вовремя, — зевнул, растягивая рот шире, чем у гиппопотама.
Вернул машину в «спокойное» состояние. И, желая глотнуть свежего воздуха больше, чем запойный арматурщик завода бетонных изделий желает опохмелиться, поднялся на ют.
Рассвет разлил палитру красок, но главный лохматый художник ещё не вынырнул из моря. Лишь лучами-руками, цепляясь за облака, подтягивался к горизонту.
          
Я терпеливо ждал, чтоб приветствовать бога Ра, в трепетном желании глаз прикоснуться к рассвету.
Багряные тона, переливами восходящие к оранжевому разливу, касались седых в серости своей облаков, подкрашивая пухнастые парики яркими огоньками. Даже стальной отлив волн заметно повеселел, разыгрывая между барашков барахтающуюся красоту расплавленного металла. Горизонт плыл в калейдоскопе сменяющихся огней, расправляя плечи утра, наступающего неожиданно за ночью, чтоб расцвести в яркий день, несущий новые заботы и тревоги.
Винт колыхал волну, вспенивая белые разводы брызг, океан, подыгрывая кораблём, подкидывал корму, что палуба уходила из-под ног, заставляя ловить положение. Шуршащий шелест воды ерошил и будоражил, навевая странное, непонятное, и ни с чем несравнимое чувство детского восторга от присутствия среди этой красоты и совершенно взрослую тоску по отсутствию дома. И брезжил абсурдным чувством, что долгий рейс заканчивается, и, несмотря на радость встречи с семьёй, появится новый виток тоски, кружащий трепетно-растроганную, неспокойную душу в скоротечном вальсе времени, отмеренной раз и навсегда на короткую, как вспышка падающей звезды в небе августа, жизнь.
Искры огня, разбрызгиваясь на горизонт, поджигали небо. Оно, разгораясь жарким пламенем, рукоплескало наступающему дню, хлопки ветра раздували огонь шире, широкими кляксами размазывая огонь по серебру неба. Облака клочковатым дымом окутывали огонь, нависая тяжёлым покрывалом, грозящим, будь ветер сильнее, затушить скромную свечку разгорающегося солнца.
И, наконец, назло всем завистникам, на радость друзьям-приятелям, греющимся под прикосновениями добрых лучей, гигант скинул прохладное покрывало океана, которым укрывался ночным июльским, зимнем для южного полушария, сна.
Медленно и величаво, как коронованная особа — хотя, кто может из рождённых на земле правителей покуситься на власть светила — начинало шествие по небосклону, с отмеренной на песках времени и каплях солёных брызг, точностью.
До слёз и рези глаз я глядел на солнце, чувствуя, как живительное тепло — ещё далёкое, неспособное обогреть былинку, проникает под кожу, отыскивая за её циничной толщиной душу, пронзая её пониманием простоты жизни, следующей за рождением и предшествующей смерти.
День был прошлым моего будущего. Но сейчас он был более чем настоящим, потому как другого я не знал, не был уверен не только в завтрашнем дне, но и в следующей минуте непростой и далеко не безоблачной морской жизни.
Обернулся, глазами жадно впиваясь в горизонт. И чуть не вскрикнул от удивления, чувствуя, что душа, ещё не очерствевшая окончательно от жёсткости и жестокости жизни, трепещет в груди, принимая редкие из-за человеческой суетливой глупости, подарки природы. Отдаваемые ей всем, сразу, совершенно без тоски и жадности.

На краю горизонта, слева по борту, вспыхнул огонёк, разливаясь ровными рядами цветов. Как в далёком детстве: Каждый Охотник Желает Знать Где Скрывается Фазан. Красный, Жёлтый, Зелёный, Голубой, Синий, Фиолетовый. Радуга расцветала сказочным семицветиком из сказки про детство. Прямо на глазах, верша чудо природы, восхищающего любого, способного видеть.
Из седости облаков, клубящихся вдалеке от рассветной дымки огней, упираясь в серебристую сталь океанской волны со всполохами пенных конных перестуков, на которых Бог Посейдон взвивал полёт своей колесницы, росла радуга. Под восторженным взглядом. Росла только для меня. Потому как никого больше не было, и быть не могло.
Переливы света, становясь толще и длиннее, пронзали небо, ложась поверх облаков, оттесняя и оттеняя. И росчерком кривого мазка осветляли горизонт, лежащий между изогнутых, как бровь сказочной красавицы, дуг.
Я оглянулся на светило, глазом небес разглядывающее маленький балкер посреди огромной Атлантики, и ещё меньшую песчинку — второго механика, безответственно покинувшего пост. А когда взор обернулся обратно к Прячущемуся от Охотника Фазану, росток радуги, берущий начало от акта любви солнца и неба, исчез, будто оказался нереальным бликом воображения.
Рассвет, вступая в права, шелестящей ветром метлой дворника прогонял тенистые и мрачные краски ночи. Судно, чувствуя, что тёмная пора миновала, норовистой лошадкой раскачалось на волне — ветер взвихрил серебро, мелкой сетью морщин сворачивая шагреневую кожу океана, состаривая бессмертную матушку природу, смущая её, загоняя в краску. И она краснела отбликами встающего солнца — мудрого и хитрого старика, веснушчатого, как Антошка из мультфильма, подозреваемый глупой молвой в смертоубийстве родной крови — деда. В пробелах разливалась багрянцем кровь седых волн, обожжённых от прохлады утреннего солнца, растопившего ледяное дыхание.
Я перешёл на другой борт, желая увидеть новые цвета рождённого дня. И… замер, разглядывая новое чудо. Новый росток радуги пробивался из плодоносящей породы стальных волн. Но рос не ввысь, а вширь, собираясь закрепиться на неверной волне… Несколько мгновений, и бродяга — ветер встрепенул волны, те дали коленкой под дых облакам, лениво переворачивающимся на небосводе. И они отступили, растирая между пухнастых боков радугу.
Суровые стены облаков навалились на восток, оттесняя в тень Ра, их седые, переполненные слезами, и черноватым гневом молний, товарищи, толпились на востоке, сжимая колечко ясной погоды вокруг кораблика. Не давая ни отдыха, ни сна третью неделю. Наминая натруженные бока и терзая испытаниями ноги винта, лопастями бороздящего пенную волну.

Смятый горизонт запада рассёкся на части. Солнце, прущее с востока, поднадовило плечиком, распихивая суетливо мнущиеся вокруг облака. И полоснуло, будто ножом по серости. Запад съёжился, кособоко сминаясь ватными перьями тумана, смешался в оттенки серого марева, как едва подготовленный, выкрашенный в единый цвет холст пробуждающего в гении замысла художника. И полоснула от края до края улыбка неба, перевёрнутая верх тормашками, расплываясь в свете всевидящего дня.
Теперь радуга пёрла, как на дрожжах. Волнующася в пенных аплодисментах моря, руки-волны которого брызгами слёз окропляли горизонт, — насмехаясь над струсившим, отступившим в ужасе небом. Рваные клочья седых волос-облаков, разлетаясь по уголкам мироздания, в бессилии перед вырвавшимся на свободу светом, меняли раскрас, подстраиваясь под угоду солнцу, кому едва ли не минуту назад противостояли.
Радуга взбиралась ввысь, отстраивая арку в безбрежном небе. Приглашая наш балкер, идущий на запад, чтоб дольше идти по пути с солнцем, влиться под прикрытие лучей. Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан.
Края кранов больно цепляли радугу, норовя сдёрнуть её занавес с неба. На прихоть разозлившихся волн, помогающим одноцветным подругам — воронам небосклона — облакам. Под карканье свистящего ветра и скрип плещущегося моря, краны подпрыгивали ввысь, стараясь дотянуться до творения солнца. Но, или старались плохо, или не доросли до неба.
Балкер с неторопливой вальяжностью вкатывал под радугу, как десятиклассник с аттестатом зрелости — во взрослую жизнь.
А минуту спустя радостное наваждение начало отступать. Огни радуги меркли, растворяясь в безбрежности. Цветные полосы таяли, сворачиваясь пышными завитушками. На солнце навалилось столпотворение грозовых туч.
Ливневые полосы расчертили небеса размазанными штрихами мягких карандашей, со всех сторон изогнутые стрелы воды обрушивались на океан… И только впереди маячил светлый кусок неба. Радуга, освободив путь труженикам моря, отошла в сторону, пропуская в будущую неизвестность.
И солнце спряталось за чёрную огромную тучу, уставшее спорить с небом. Рыжий старик с мудростью тысячелетий отступил перед беснующимся гомоном вселенской женщины — небом.
Зашипела природа, предостерегающе взъерошивая мир. Мелкая морось обрушилась на палубу. Показалось, что эта хмарь — от поднятой волны, но, обман длился недолго — с неба сыпался мелкий, моросящий дождь. Въедаясь холодными щупальцами под кожу. И, закадычный приятель ветер, разозлённой моськой вцепился в пароход. С треплющим нервы завыванием грозы.
Шквал налетел неожиданно, как обычно. Балкер закрутило, пощёчины волн стучали по бортам, плеск взвихрил брызги. Накат прибоя коснулся слуха отзывчивыми воспоминаниями родного берега, когда я не в море, а с другой стороны — на берегу дикого пляжа с семьёй.
Солнце окончательно померкло за тучами. Грозовой фронт заволок середину мира, заполняя пространство от кромки моря до самого небосвода, оставляя свободным только вершину мироздания. Переливчатые лучи криво и рассеянно, словно заблудшие овечки разбрёдшейся паствы, оставшейся без поводыря, расползались в мелкие бреши стройных облачных стен. Серость мира придавила корабль к волне.
Шквал, пользуясь возможностью, зарычал больше. Мелкий дождь, растревоживая тишина плещущегося океана, посыпался с вершин мира, рассекая чёрточками пресных слёз волнующую свежесть воздуха.
Куда ни глянь, обложные дожди вспарывали гладь океана — росчерки ливней маячили на горизонте, и только впереди, на западе, под вратами несуществующей радуги, блестело спокойствие волн. «Western Stavanger», рассекая волну, приближался к Аргентине, последнему порту уходящего рейса. Если не считать аэропортов Буэнос-Айреса, Парижа, Москвы и Симферополя. Но это на горизонте маячила дорога домой…
Короткая злоба шквала отступила, как прощальный салют уходящих сомнений.
                                                
Яркая вспышка озарила мир. Весёлый рыжий старикан, перехитривший гонные массивы угрюмых, и оттого бестолковых туч, затянувших горизонт, взобрался по ним выше, находя бреши в, казалось бы, стройной стене, и, перекидывая яркие лучи через вершины седых гигантов, оказался на высоте. Являя величие мира, согреваемого им.
Я стоял и смотрел на солнце, умываясь слезами.
Плакал…
Оттого, что, несмотря на невзгоды моря, забравшего у меня полгода жизни, я всё-таки ехал домой.
К детям. Которым не стал хорошим отцом, потому что большую часть жизни я мог находиться в любой точке земного шара, качаясь на волне, как маркитанская лодка из «Острова Сокровищ». Кроме родного дома с одними и теми же, строго определёнными координатами. Где находились мои истинные сокровища. Я не находился рядом с дочерью, которая жила отдельно, с бывшей женой, и, наученная матерью, не называла меня отцом. Но, и не был с сыновьями, ждущими меня каждый день. Я не видел, как пацанята, услышав любой стук в дверь, соскакивали с мест, и с криками: «Папка!» бежали открывать её. Я не слышал, как сын, на ответ жены, что папа не приезжает, потому что зарабатывает денежки на еду, ответил: «Пусть папа приезжает скорее, я обещаю, что буду меньше кушать». Я не видел, как подрастают «звери мои Чудищи»: звери — Тигрёнок и Медвежонок, и Чудищи оттого, что Чудо, и учатся быстрее топать по дорожкам парка, которыми мы гуляем по вечерам, как ждут очереди в детский садик, чтоб «дружить и играть с другими детками». Не обнимал и не целовал их на ночь. Обворовывая и себя, и их, в те самые редкие моменты детства, которые уходят вдаль, в то самое время, когда отец нужнее всего — в первые моменты жизни.
Я был плохим отцом.
И, наверное, плохим мужем… Потому как не мог простить жене обиды прошлого… И ждал обид настоящих. Плохим, оттого, что часто ссорились, не веря в будущее…
Но я плакал потому, что всё это было не важно. Эти «но» и «если» отступали на задний план, прячась за радостным ожиданием скорой встречи…
Я ехал на маленькую Родину, в город двух морей, город-герой, являющейся частью Великой России, к которой я, хоть и был крупицей на необъятных просторах, но принадлежал Душой и Сердцем…
Зная, что пройдёт каких-то четыре месяца радости, и новая история о моряке начнёт писаться на страницах ноутбука, беря начала от звонка из Одесского крюинга и подписания контракта. Контракта с указанием времени, на которое моя собственная жизнь обменивается на хруст зелёной бумаги, и принадлежит уже не мне, а абстрактному капиталисту, для которого я — безымянная строчка в компьютерном списке. Но, это опять будет потом.
А сейчас, несмотря, что за полгода посетил четыре материка из пяти и три океана из четырёх, я совершенно точно знал, что лучшее место только одно на Земле — мой собственный дом, наполненный радостью встреч и смехом моих детей, ждущих папку из рейса.

P.S. По воде прыгал заяц-русак с прижатыми ушами. Будто давал дёру от лиса по среднерусской равнине: огромное облако ползло над водой, ещё больше напоминая о моей нерушимой связи с Родиной.
Самый добрый, седьмой урок гласил: везде хорошо, где нас нет, а дома всё равно лучше.

(фото автора)





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Другое
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 191
Опубликовано: 20.02.2017 в 02:44
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1