Многогранники. Алексей Вдовенко


Многогранники.   Алексей Вдовенко
КОЗА КАТЯ

Её держали для меня. Только для меня. Теперь, спустя более чем полвека, я это очень ясно понимаю. Ну, какой, скажите на милость, прок держать козу, дающую в день три литра молока, и то не всегда, и при этом бутылка качественного магазинного коровьего молока стоила двенадцать копеек. А зарплата моих родителей была почти по двести полновесных тогда сразу, послереформенных рублей, в месяц у каждого. Но Катю держала бабушка Домна, и это была её коза. Её вклад в благосостояние семьи. Она свято верила, что козье молоко полезно для здоровья такого болезненного мальчика, каким являлся я в раннем детстве.
Став взрослым, я прочитал в одной умной книге то, что бабушка Домна знала просто из опыта долгой жизни: козье молоко гораздо полезнее детям, чем коровье. Другое дело — его относительно мало, и оно имеет специфический вкус.
Именно из-за вкуса я и не любил козье молоко. Я любил козу. Катя была замечательная. Высокая, статная, круторогая, с длинной белой шерстью и коричневым пятном на боку. В её больших умных глазах светилась мудрость понимания жизни. Не могу сказать, что она искренне любила весь мир. Козы вовсе не отличаются слишком добрым характером. Однако, двух людей она любила самозабвенно. Бабушку, как свою хозяйку, и меня — неизвестно за что, наверное, за то, что меня любила бабушка. Только мне Катя позволяла делать с собою всё: крутить рога, дёргать длинную шерсть и даже кататься верхом. Умное животное стойко переносило все «издевательства» малыша.
Бабушка козу тоже любила. Никогда не хлестала хворостиной, как другие хозяйки. Хворостина служила лишь для управления Катей, когда они вдвоём выходили в степь. На колышек с верёвкой Катю тоже привязывали весьма условно: она легко могла бы выдернуть колышек из земли и идти куда-то по своим делам. Но никогда так не поступала, дожидаясь кого-то из своих. По двору Катя ходила и вовсе свободно, всюду следуя за бабушкой Домной.
Так мы и жили, весело, почти счастливо в пригородном посёлке Стройгородок на самой границе степи и Керченского пролива. Жили несколько лет. Пока не настали перемены. Родители получили квартиру на Вокзальном шоссе, а бабушке с Катей настало время возвращаться в родной дом в посёлке Жуковка.
В последний вечер перед расставанием я, едва не плача, просил бабушку: «Милая, хорошая, пожалуйста, не режь, не продавай Катю!» На что бабушка, как всегда, сдержанно, отвечала: «Ну, что ты, Алёша! Не зарежу и не продам». И сдержала слово. Катя умерла в бабушкином доме своей смертью от старости, что вообще-то невероятно для козы.
Боже упаси, вовсе не призываю всех дружно заняться нужным и полезным делом — разведением коз. Просто от всей души желаю, чтобы в жизни ваших детей и внуков кроме нескольких компьютеров были ещё: солнце, небо, степь, пролив, два моря, родной город и хотя бы одно близкое живое существо — собака, кошка… Не так уж и важно, кто конкретно. Главное, чтобы всё это было. Без этого человек вырастает чёрствым эгоистом.

ВИНО ОТ БАБУШКИ

Я впервые попробовал его лет в восемь или ещё раньше, точно не помню. Зато очень хорошо помню, как и по какому поводу это произошло.
Жаркий летний день где-то в середине шестидесятых годов прошлого века. Мы сидим с бабушкой Домной вдвоём на веранде её большого дома в пригородном посёлке Жуковка. Мы совершенно одни, и бабушка, пользуясь такой редкой возможностью, пытается мне, — сыну убеждённых коммунистов и атеистов, — что-то рассказать о Боге. Кое-что я уже знаю, повторения не интересны, —мне нужны подробности, и я задаю довольно неожиданный вопрос: «Бабушка, скажи, а Иисус вино пил?»
«Да, пил, — спокойно отвечает бабушка Домна. — Тогда в Палестине все его пили. Там иногда в домах вина было больше, чем воды. «Да?! — удивлённо восклицаю я. — И какое оно было?»
«Простое, виноградное… вот такое». — И тут происходит невероятное… Бабушка подходит к пузатому старинному буфету, достаёт из него чуть менее пузатый графин и наливает в маленькую хрустальную стопочку искрящуюся рубиновую жидкость. — «На, внучок, Алёшенька, попробуй дара Божьего. Самую малость. Не повредит».
Я попробовал, и с тех, давних уже, пор вкус вина моей родины остался со мною навсегда. Лишь много лет спустя я смог приблизиться к разгадке замечательного, неповторимого вкуса. Бабушка Домна никогда не добавляла ни одной капли постороннего спирта в вино. А выдерживала его в дубовых бочонках в глубоком погребе, и минимум несколько лет.
Это прозаическая разгадка. Поэтическая состоит в том, что этот вкус соединил в себе привкус солнца, степи, моря. Даже двух морей. Привкусы у них разные: Чёрного — более солёный.
И, памятуя мудрость народную: «Не вино — зло, но пьянство» — от души желаю всем отведать настоящего керченского домашнего вина. Некоторые из керчан ещё не разучились его делать.

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ЗВОНЫ

В пору моего детства Рождество не праздновали. И все другие «церковные», как тогда говорили, праздники — тоже. Родители мои были коммунистами, и не такие, что заходят в церковь с партбилетом, а убеждёнными коммунистами-атеистами.
Но была в моей жизни и бабушка — Домна Тимофеевна — глубоко, искренне верующий человек, происхождением из старообрядцев (как их ещё называли — староверов). У бабушки была большая, в потемневшей от времени обложке Библия XVIII века. Бывая у бабушки, я часто открывал её. Книга была на церковно-славянском языке, читал я её с трудом, далеко не всё понимая, но основы веры всё-таки откладывались в сознании.
Отпускали меня к «бабе Домне» крайне неохотно, не только потому, что жила она в посёлке Жуковке — дальнем тогда пригороде Керчи, но прежде всего «по идеологическим» мотивам. Но Рождество было редким исключением. Перед Рождеством «на Жуковке» кололи кабанчика. К самому празднику была готова домашняя колбаса. Перед её восхитительным запахом не могли устоять даже самые стойкие атеисты.
С тех давних пор запах домашней колбасы для меня навсегда — запах Рождества. Как запах мандарин — аромат Нового года.
Однако у бабушки была и своя Рождественская история. Семейное предание. Она часто его рассказывала. О том, как перед Рождеством тяжело заболел очень маленький мальчик Алёша, врачи от него отказались, надежды не было никакой. И вот бабушка Домна, в последней отчаянной попытке спасти жизнь малыша, отправилась в единственную тогда в Керчи церковь — Афанасьевскую. Пешком. А снега в тот год выпало, — дома на Жуковке по крышу заносило. И мело, и мело… Вот, в самый снегопад и метель, дошла она, и поставила свечку за моё здравие. Наверное, это помогло, раз я поныне здравствую. В мороз, в метель, от Жуковки до Горки… Керчане, знающие наш город, по достоинству оценят это.
С замиранием сердца я спрашивал: «Как же ты шла, бабушка? Дороги же не видно…» Она скромно и с достоинством отвечала: «Просто… Сначала по дороге, где машины ходят. Ну, а потом уж на Рождественские звоны. Они ведь особенные, ни с чем другим не спутаешь!»
Вот так Рождественские звоны спасли мне жизнь. Так пусть же они не умолкая плывут над городом. И над всей нашей необъятной страной.

НА ПЛЯЖЕ

Разгар лета. Но ранним утром в будний день на пляже тихо и пустынно. Под грибком, греясь в лучах не совсем ещё проснувшегося солнца, сидит, улыбаясь ему, единственная посетительница — очень загорелая крепкая старушка. Временами губы её шевелятся, словно разговаривает она с морем, с большими бакланами, безбоязненно шагающими по песку едва не у самых её ног. Разговор этот слышен лишь ей самой, ещё, может быть, робкой волне, что подкатила поближе, прошелестела едва уловимое ответное приветствие и — снова тишина.
— Мамочка! Море! — вдруг разбудил сонный пляж звонкий детский голосок.
Крохотная девчушка в пышном белом платье одуванчиком, бежит, неуклюже волоча большую яркую надувную черепаху. Светлые кудряшки взлетают под маленькой шляпкой, а глаза, восторженно распахнутые, не отрываются от необъятного простора.
— Люся, сейчас же вернись! — голос мамы добродушно строг.
Сама она в открытом сарафане, с тяжёлой сумкой в руках, с трудом ступает по рыхлому песку босоножками на высоких каблуках.
Особая белизна кожи матери и дочки выказывает в них приезжих издалека. Мама, добравшись на отдалённый пляж с тяжёлой ношей, да с этакой непоседой, немного устала и раздражена.
— Люся, я кому сказала?! Не лезь к воде! — прикрикивает она, расстилая на песке подстилку. Досада её увеличивается: ветер, до сих пор незаметный, откидывает края покрывала, засыпает его мелким песком и сухими травинками. Неизвестно откуда взявшиеся, полетели на ту сторону пролива большие лохматые облака.
Молодая женщина, зябко поёжившись, обернулась к старушке:
— Как думаете, дождя не будут?
— Может, и не будет… — с улыбкой отозвалась та.
— А то, в такую даль, на трёх автобусах, и — зря…
Девочка подбежала к матери, сбросила туфельки, протянула руки:
— Мамочка, сними платье. Мы с Чипой пойдём купаться. Там—рыбки, вот такусенькие! — показала пальчиками.
— Какое купаться?! Ветер вон…
В это время неожиданным порывом подхватило лёгкую игрушку, понесло по берегу, швырнуло на воду.
— Чипа! — отчаянно закричала девчушка и кинулась спасать любимицу. Но ветер, усиливаясь, погнал её дальше, дальше в море. А облака, перелетев пролив, начали сливаться там в одну большую тучу, заслонив солнце. Сразу стало свежо, неуютно. Далеко у горизонта замелькали в пасмурной мгле редкие барашки.
— Да догони ты её! —досадливо сказала старушка. —Мелко там.
Женщина нерешительно начала снимать сарафан. Маленькая Люся стояла у кромки воды, с безысходностью глядя вслед уплывающей Чипе.
Словно подбадривая, выскочило из-за края тучи солнце. И в этот миг игрушка взлетела высоко над водой, а следом — сверкающий в солнечных лучах столб воды, брызг… Мелькнуло что-то гладкое, чёрное. Рядом — ещё одно… Два дельфина, видимо, привлечённые ярким предметом, подошли очень близко к берегу, начали беззаботно играть с неожиданным подарком. Они выскакивали из воды, плюхались обратно плашмя, вздымая высокие столбы брызг, носились по кругу, подбрасывая игрушку хвостом или головой, и та взлетала вверх, венчая красочным бутоном изумрудный стебель, рассыпающийся тысячами сверкающих капель. Если ветер срывал «бутон» и относил дальше в море, дельфины наперегонки мчались за ним, возвращали на прежнее место, словно нуждаясь в зрителях своего жизнерадостного представления.
Солнце будто тоже включилось в эту игру. То ныряло в налетевшее облако, то выскакивало из него, рассыпая по водной поверхности мириады радужных бликов. А порой выглядывало двумя-тремя лучами из прорехи какой-то небесной растрёпы-тучи. Прочерчивая светлые полоски сквозь пасмурность, лучи падали на вздымаемые дельфинами веера брызг, отчего вспыхивали на мгновение изумительные фейерверки, скользили по взлетающим над водой мощным упругим телам, окрашивая их невероятно сверкающей синевой.
Люся заворожено, сцепив пальчики замочком под подбородком, наблюдала небывалую феерию и тихо шептала:
— Какие рыбки! Мамочка, какие рыбки!
А мама, поняв, что дорогая вещь утеряна безвозвратно, вконец раздосадованная всё более портящейся погодой (туча разрослась в полнеба и нависла уже над пляжем), неожиданно залепила дочке звонкий шлепок.
— Уйди от воды, негодница! Бросила Чипу — теперь её рыбы съедят!
От несправедливости наказания, у малышки брызнули слёзы, но она — вновь сложила ладошки умоляюще:
— Мамочка! Пусть рыбки поиграют! Какие рыбки!
— Зачем вы так? — осуждающе заметила старушка. — Девочка же, наверное, впервые такое видит…
— Прямо, впервые! Сто раз по телевизору видела! Люся, уйди от воды!
Рядом, заскрипев по песку, проехал велосипед. Молодой мужчина, спрыгнув с седла, добродушно усмехнулся, оценив ситуацию. Скинув футболку и брюки, разбежался и бросился в воду, мелькнув смуглым телом и совсем незагорелыми ногами. Вынырнул он невдалеке от играющих дельфинов. Те остановили игру, выставили из воды весёлые морды и, словно перемигнувшись, разом скрылись, оставив черепаху. Ещё какое-то время мелькали вдоль берега два чёрных плавника, взлетали от ударов мощных хвостов брызги.
Мужчина, поймав игрушку, возвращался к берегу. Строгая мама, сурово поджав губы на миловидном лице, надела сарафан и запихивала в сумку кое-как сложенное покрывало.
— Надевай туфли, поедем! — покрикивала на дочь. — Отдохнули, называется!
Дождь хлынул внезапно. Едва поблагодарив спасителя Чипы, женщина подхватила сумку и, увлекая за руку заплаканную, но счастливую увиденным Люсю, неуклюже побежала в сторону остановки.
— Какие рыбки были! Да, мамочка? — доносился звонкий голосок.
— Быстрей давай! Какие рыбки?! Обыкновенные дельфины…
— Дельфины?! — в восторженном изумлении, девчушка приостановилась. — Правда?! Дельфины?!
Но мама лишь раздражённо дёрнула её за руку: подходил автобус.


ГОРОД ДВУХ МОРЕЙ

Ни в какой дали
Нет земли родней.
Помнят корабли
Город двух морей.

Там волной кружит
Голубой пролив
И в душе звенит
Керченский мотив.

Там гряда холмов
В ковылях седых,
Шёпот жарких слов,
Свет очей родных.

Пусть причал иной
Морем звал огней,
Я вернусь домой,
В город двух морей,

Где Огонь Святой
Синеву прожёг
И цветок простой
К Обелиску лёг,

Верю, ждёт меня
Из морей иных,
Ласково маня,
Свет очей родных.

Чайка на крыле
Принесёт ответ—
Город двух морей
Помню или нет.

Пусть причал иной
Морем звал огней, —
Я вернусь домой
И к любви своей.

В сердце моряка
Каждый час и миг
Светом маяка —
Свет очей родных.


КЕРЧЕНСКИЙ МОТИВ

Всю землю искренне люблю,
Я верный сын планеты всей.
Но в сердце бережно храню
Родной причал у двух морей.

Пусть ветрено в моёмкраю,
Вода в колодцах здесь горчит,
Сто раз судьбу благодарю
За то, что родился в Керчи.

За то, что славный Митридат
Навечно в сердце у меня
Соединил Деметры взгляд
И отблеск Вечного Огня.

Что щедрых есть путин пора —
Отрада стойким рыбакам,
Когда с уловом сейнера
Плывут как знакомым берегам.

Что даль и ширь степных равнин
И в волнах пенистых пролив
В душе сливаются в один,
Родной мне, керченский мотив.


АКАЦИИ

Знакомая веранда,
Знакомый палисад.
За низкою оградой
Акации шумят.

Шумят о днях, что были
И в памяти живут,
Пусть те, кого любили,
Обратно не придут.

Не веруя в приметы,
Жизнь стоит продолжать,
Улыбкою отметив
Земную благодать.


ПОДЪЕЗД

Гулкость старого подъезда
Меня снова оглушила.
Здесь с великою надеждой
Моё детство в жизнь входило.

Здесь же та, что всех милее,
«Нет» сказала мне, прощаясь.
Здесь же, сердцем холодея,
Встречу я спокойно старость,

Как встречал спокойно беды,
Светом рифмы озарённый.
И сюда за мной приедут
Из конторы похоронной.

На ступеньках спотыкаясь,
Гроб мой вынесут из дому,
Спьяну матерно ругаясь,
Что малы дверей проёмы.


ЗАКОН СЕРДЦА

Не люблю я закона бездушную нить,
Кандалов ненавистен мне звон.
Но, уж если закону себя подчинить,
Я б придумал для сердца закон.

И хотел бы я сердцу навек повелеть
Затвердить, как азы, этот стих:
«Запрещаю тебе своей болью болеть,
Забывая о боли других!»


ЗВЕЗДОПАД

В тишине ночного сада
Звёзды падают в траву.
Август — месяц звездопада.
Вижу сказку наяву.

Человек стремится к чуду,
Пусть лишь несколько минут,
Всё равно стоять я буду
Там, где звёзды упадут.

И печалиться не надо,
Что короток жизни путь.
Есть щемящая отрада —
Как звезда, в ночи сверкнуть.


ДРУЗЬЯМ

Моя родина — не вонючий
От кошачьей мочи подъезд.
Моя родина — низкие тучи
И высокие травы окрест.

Не ищите моей могилы
Среди тысяч других могил:
Напоследок мне хватит силы
Для полёта звенящих крыл.

Обо мне не ищите прилежно
Пару строчек в календаре.
Просто я растворюсь, так нежно,
В тучах, в травах, в морях, в заре…


* * *

Кто-то копит деньги, кто-то — Славу.
Кто-то Властью упивается, как водкой.
Кто-то, разорив супердержаву,
Надрывает в злом экстазе глотку.

Я же Лирой жизнь простую славлю,
Не печалясь участью своей.
Буду очень счастлив, коль оставлю
Просто пару строчек для друзей.

И, придя на траурную тризну,
Скажут обо мне мои друзья:
«Он любил Россию, как Отчизну,
Женщину и радость бытия».


* * *

Белое чудо — морозная ночь,
Звонко-прозрачен снежинок полёт.
Тихо мгновенья уносятся прочь.
Так вот и жизнь незаметно пройдёт.

Что ж, не ропщу. Что там ждёт, впереди? —
Ненависть друга иль милость врага?
Серые часто мелькают дожди.
Изредка белые блещут снега.

В том, что случилось — других не виню.
Рядом — любовь. Она сможет помочь.
Жизнь коротка. Оттого и ценю
Белое чудо — морозную ночь.


ВОЛОШИНУ

Большой затворник Коктебеля,
По воле чудотворных сил,
Полёт стиха и акварели
Легко в себе соединил
С огромной смелостью прекрасной,
Когда повсюду льётся кровь,
Быть ни за «белых», ни за «красных»,
Но за Мечту и за Любовь.


ПАМЯТИ В. С. ТАРБАЕВА

Жил человек у моря,
                            как на пристани.
Любил искать сокровища в песке,
Стихи писал. И Пушкина
                                       неистово
Любил всегда, до хруста в позвонке.

Над ним смеялись за глаза:
                                     «Любитель, мол
Пушкиноведов без него — толпа.
Ведь не в Москве же это и не в Питере.
В Керчи такая преданность — глупа.

В Керчи и Пушкин был всего проездом-то.
Зачем же донкихотская борьба?
Да и судьба подвижника уездного —
Не слишком-то завидная судьба».

И умер человек. Судьба-пророчица
Поставила суровую печать.
Всё кончилось.
                     Но почему-то хочется
Ему сейчас, как сущему, сказать:

— «Василь Семёныч!
                       Никому не верьте Вы!
Без вас…
            да мы бы померли с тоски!
Земля, быть может,
                         потому и вертится,
Что в мире есть такие чудаки».


БОДЛЕРУ
                           У тупой матросни есть дурная забава
                           Альбатросов ловить...........................
                           ............................................................
                          О, Поэт! Ты царишь в синеве небосвода,
                          Неподвластный ветрам, непреклонный в борьбе,
                          Но ходить по земле средь двуногого сброда
                         Два огромных крыла не позволят тебе.
                                                                  (Шарль Бодлер «Альбатрос»
                                                                  перевод Вадима Алексеева)

Что ж, талант у Бодлера повыше утёсов:
Так легко и свободно парит над землёй.
Но зачем всех поэтов он взял в альбатросы,
Остальных оставляя тупой матроснёй?

Ведь поэт тоже грешен! не надо вопросов,
Не спешите, друзья, бросить камень в меня.
За столом очень часто мы все — альбатросы,
А по жизни, скорее всего — матросня!

Ох, и сам я порой зарываюсь без меры.
Да и с тем, с кем бы надо, дружить не могу.
Но святое пророчество Шарля Бодлера
Ощущаю буквально на каждом шагу.

Не за тем, чтоб кичиться страданьем при этом,
Или в бедах своих всех людей обвинить.
Просто Бог дал мне счастье быть в мире Поэтом,
Отнимая, за малым, возможность ходить.

Как никто, понимаю я Шарля Бодлера:
Я хожу, спотыкаясь, такие дела...
И со мною навечно, как символы веры,
Мои верные трости — мои два крыла.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Разное ~ Философия
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 129
Опубликовано: 19.02.2017 в 22:42
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1