ПРОЗА. Александр Бойченко-Керченский 


ПРОЗА. Александр Бойченко-Керченский 
ФРОНТОВЫЕ БЫЛИ

Поколение, не видевшее войны, считает, что это — стрельба, трупы и реки крови. Но это не так. Несмотря на такое трудное и опасное время, были смех и слёзы, песни и танцы, подвиги и любовь, и даже свадьбы…
Такие, казалось бы, незначительные, на фоне военных действий, события, имели место и скрашивали суровые будни, поддерживали боевой дух народа…

СЕСТРА МИЛОСЕРДИЯ
Полевой госпиталь расположился в прифронтовой деревне. Она несколько дней тому назад освобождена от фашистов. В ней уцелело с десяток домов, с повреждениями и школа. Вот здесь и обосновался госпиталь. За время боёв школьное здание тоже кромсали мины и снаряды, но несколько классов удалось приспособить под палаты.
Раненый пожилой солдат Кусков, придя в себя после операции, оглядел пристальным взглядом ободранные стены, раненых, которые лежали и сидели на полу, облегчённо вздохнул и сказал:
— На-ка, выкуси, фриц поганый! Я-то живой…
Раненые, как по команде, глянули в его сторону, а молодой, с подвешенной на косынке рукой, удивился:
— Ты о чём, батя?
— О фрицах. Это хитрая вражина. Победить их — не раз плюнуть и шапками забросать…
— Было такое настроение в начале войны, — согласился солдат.
—…и всё же, — продолжал пожилой, — против нашего солдата германец жидковат.
— Почему? — не понял молодой.
— Хотя бы потому, что у фрица ряха чуть не треснет, как переспелый арбуз, пузо во, — развёл он руками, спеленатыми бинтами, словно младенец, поморщился и добавил, — а кишка тонка…
— Какая кишка? — удивился молодой.
— Это такая приговорка. Далеко им до нас. Даже медсестра, когда я лежал насквозь раненый, расстреляла фашистов, как куропаток… — он помолчал и вздохнул. — Жаль только, когда послышалось наше «Ура!», откуда ни возьмись, фриц и полоснул очередью по ней, а я потерял сознание…
Везли их на одной подводе, и оба без сознания. Сестру бил озноб, губы посинели, щёки провалились, скулы заострились, дышит тяжело, с надрывом.
Снимая раненую с подводы, старый санитар удивился:
— Ну, милая, ещё рано тебе умирать. Сложила руки, словно покойник. Врачи у нас…
Он не договорил. Девушка открыла глаза, потускневшим взглядом глянула на санитара и потеряла сознание. Кусков бредил и метался в жару. Их быстро внесли в операционную.
А произошло вот что. В тот день взвод Кускова атаковал лесной массив, где засели гитлеровцы. Бой завязался не на шутку. Фашисты упорно не желали уходить из перелеска. Наши не успели обходным манёвром обойти врага с флангов, как вдруг к врагу подошло подкрепление. Пришлось отойти.
Кусков в этот момент пытался закрепиться в густом дубовом подлеске, и тут его сразила пулемётная очередь. Жутко стало солдату при мысли, что он останется один, когда товарищи отходят.
Временами он терял сознание, а, очнувшись, звал на помощь.
Вдруг, удивительно спокойный женский голос:
— Тихо, солдат! Я с тобой!
— Разве я не один? — прошептал раненый.
— Раз я с тобой — уже не один.
Кускову казалось, будто он бредит. Откуда в этой глухомани женщина? А она уже рядом. Осмотрела раны, разрезала гимнастёрку и стала бинтовать. Руки тёплые, ловкие, умелые. Она делала перевязку и предупреждала:
— Молчи! В лесу полно фашистов. С нами ещё трое. Жаль, ранены…
Кусков огляделся. Неподалёку лежали на лиственной подстилке раненые. «Это она так устроила их?» — мелькнула мысль. Он вздохнул и спросил:
— Что будем делать, сестрица? Найдут — добьют?
— Сражаться! — усмехнулась девушка. — Вот и автомат…
— Руки-то перебиты.
Она задумалась. А через некоторое время выдохнула:
— Ладно! Оружием и я могу. Ты только молчи. Фрицы лес прочёсывают…
Кто-то из лежащих в стороне, застонал и попросил:
— Воды! Хоть каплю, — и потерял сознание.
— Где взять эту каплю! — вздохнула сестра. — Терпи до ночи, а там что-нибудь придумаю…
Неподалёку под ногами затрещал валежник. «Фрицы!» — подумала девушка, прикрыла Кускова ветками, взяла автомат и залегла у пня. Она увидела гитлеровцев. Двое о чём-то спорили, а третий расчищал тесаком проход. Немцы прошли шагах в двадцати от тайника.
— Не заметили, — облегчённо вздохнула она.
Раненые всё настойчивее просили воды. Девушка, как могла, просила потерпеть. А когда стемнело, взяла автомат, две гранаты и сказала:
— Ждите! Постараюсь пробраться в село.
«Что ж, — подумал Кусков, — у неё один выход — уйти. Ей, возможно, ещё удастся пожить, а с нами наверняка погибнет…»
Она вернулась. Уйти ей не позволило фронтовое братство, а главное: бросить раненых — великое преступление. Об этом у девушки даже в мыслях не было.
Возвратилась с ведром воды и большой тёплой хлебиной. Где взяла, не говорила. Раненые набросились на воду и не могли напиться. Потом ели вкусный хлеб.
Кускову стало стыдно за свои мысли, будто она способна бросить раненых. «Это из-за потери крови мысли запутались» — оправдывал себя. Вскоре его сморил сон. Спал беспокойно — мучили раны.
— Проснулся и увидел, — продолжал Кусков, — небо и верхушки деревьев порозовели. «Утро», — подумалось, и ощутил на себе полдуба. Это медсестра укрыла меня ветками. В щели видно, что и другие укрыты так же. А её не видно. Автомата и гранат около меня нет. В это время неподалёку качнулся куст и возглас:
— Хальт!
В ответ длинная автоматная очередь. Два фашиста наповал, а третий подпрыгнул и бросился бежать, как перепуганный заяц. Из кустов вышла медсестра с автоматом в руках. Из его дульного среза ещё вился дымок. На мой вопросительный взгляд, она усмехнулась:
— Не волнуйся, солдат. Бывало и хуже.
Немцы ещё издали кричали:
— Русс, сдавайся!
— Сейчас! — хмыкнула девушка. — Спешу, аж потею. — И метнула гранату, с криком: — Получайте подарочек!
Немцы, видимо, подумали, что здесь окопался взвод солдат, и осторожничали. Этим она выигрывала время. Я предложил:
— Ты бы уходила, сестрица! Нам и так крышка…
— Ещё посмотрим, кому крышка, — процедила сквозь зубы девушка и бросила вторую гранату.
Немцы залегли. Медсестра строчила из автомата и швыряла гранаты. И вдруг наше «Ура!».
Кусков умолк, вздохнул и продолжал:
— Какая жалость, когда фашисты стали отходить, её и сразила очередь из автомата. Храбрая была девушка…
В дверях стоял врач в белом халате с пятнами крови, и, улыбаясь, слушал старого солдата. Он перебил его:
— Жива она. Выдержала операцию…
— Во-о! — воскликнул Кусков. — Говорил я — кишка тонка! Даже девчонку не смогли победить, а лезут!
— Вас обоих, — прервал врач, — отправляют в тыловой госпиталь.
Кускова уложили на носилки. Санитары подняли их, и пошли к дверям, а он крикнул на прощанье:
— Счастливо оставаться, ребята!
— А вам удачной дороги! — услышал в ответ. — Без бомбёжек и обстрелов!
Врач улыбнулся и пошёл по своим делам. Ему стало на душе радостно, что ещё двоих отнял у смерти. Носилки погрузили в кузов полуторки и машины медленно покатили к станции, где стоял санитарный поезд.

КАШЕВАР
На войне иногда происходило такое, во что трудно поверить, но случалось. Такую историю рассказал мне бывший санитар полевого госпиталя. Поведал ему её солдат с ранением в правую руку.
Произошло это во время нашего отступления. На одном участке фронта наши закрепились в обороне. Немцы, как с цепи сорвались, лезут и лезут. Обломав зубы о позиции полка, откатываются назад. И так без конца. Наконец, заговорила вражеская артиллерия. Снаряды рвались сплошной стеной, но вреда полку не приносили. Стреляли неточно. Тогда вызвали авиацию.
Самолёты кружили над позициями полка в «чёртовой карусели».
Так называли бойцы, когда «штукасы» пристраивались друг другу в хвост, образуя кольцо, и сбрасывали бомбы в одно место по очереди.
Ни вздохнуть, ни охнуть. Полк несёт потери, а здесь ещё пропал кашевар. Весь штаб оставил без завтрака и обеда.
— Ничего себе, кормилец! — ворчали офицеры. — На измор берёт нас?..
Он всё же появился. Пришёл пешком с вещмешком за плечами и судками в руках. Вид измученный, бледный, как стенка, брови нахмурены, а в глазах тоска.
— Что с тобой, кормилец? — изумился один из офицеров. — Голодом решил заморить?
Солдат досадливо отмахнулся:
— Вам бы такое!
— Да что случилось, голубчик?
— Нет больше моего мерина.
— И где он? Забрали?
— Фашистский «ас» расстрелял. А я принёс вам только второе.
Первое тоже погибло…
— Интересно?! — вмешался начштаба. — Доложи подробней.
— Ну, понимаю, вёз бы я…
— А без «понимаю» и «ну» можешь? — перебил его начальник.
Парень посмотрел на него, вздохнул и продолжал:
—…вёз бы я, скажем, боеприпасы… — он осёкся и глянул на начштаба. Тот усмехнулся и промолчал. — А ведь доставлял всего-навсего простой обед!..
— Откуда ему знать, что у тебя под брезентом? — усмехнулся офицер, чистивший оружие.
Кашевар вздохнул и продолжал:
— И что же вы думаете? Появляется стая «штукасов», и ну пикировать на мой транспорт. Свалился я с повозки, ползком добрался до канавы и скатился в неё. И вовремя. Пулемётная очередь жихнула над головой, и самолёт с рёвом пронёсся. Поднимаюсь и вижу: коняга моя стоит, как статуя бетонная. Видимо, впала в шок.
Ни единая пуля не затронула её. Я обрадовался и приласкал мерина. Он благодарно заржал. Глянул я в повозку — о, батюшки! Бак пробит. Суп булькает через пулевые дырки. Быстро разорвал полотенце и законопатил дыры. Сам проклинаю гитлеровского лётчика.
Пока я ликвидировал течь, и не заметил, как один самолёт возвратился и пошёл на меня. Коняга сорвалась с места и пустилась галопом по степи. Видно, отошла от шока. Бидоны, термосы, хлеб, ложки, вилки, миски разлетелись по сторонам. Фашист, паршивец, заходит над повозкой и очередью по ней. Конягу наповал, подвода перевернулась вверх колёсами. Когда я подбежал, лошадь захрапела, дёрнула ногами и затихла. Фриц пролетел мимо меня низко-низко, и хохотал. Меня взяло такое зло, что схватил винтовку и пальнул.
Кашевар умолк и как-то виновато глядел на офицеров.
— Ну, и что? — не выдержал один.
— А ничего. Вначале он задымил, а потом упал и взорвался…
— Кто?! — удивились офицеры, отрываясь от еды.
— Самолёт, — тихо, как бы виновато, проговорил солдат.
— Постой, постой! Так ты что, сбил его? — удивился начштаба.
— Проверим и представим к награде.
— Мне бы лошадёнку, — вздохнул кашевар.
— Ты что, — удивился один из офицеров, — случайно не контужен?
— А чего? — не понял солдат.
— Тебе обещают орден, а ты «лошадёнку»…
— Ничего, — вмешался другой, — не падай духом, парень! Будет тебе и белка, и свисток…
Офицеры грянули дружным смехом. А рядом с блиндажом разорвался тяжёлый снаряд. Земля задрожала, как при землетрясении, с потолка посыпалась труха.
— Ты бы, — предложил начальник, — уходил. Фрицы злые за самолёт.
Кашевар собрал посуду и не заставил себя долго упрашивать.
Бывают всякие зигзаги на фронте. Получил он свой орден и лошадёнку с подводой.

«ЯЗЫК»
Дали ему орден и лошадёнку с подводой, но не сразу. То ли забыли, то ли фронтовые обстоятельства мешали.
Прошла неделя. Кашевар по-прежнему носит пешком провизию для штаба. Нагружен он, как верблюд. Термос с первым за плечами, бачок со вторым, хлеб, водка — фронтовые сто граммов на каждого…
Всё бы ничего, да винтовка мешает. Командир взвода запретил ходить на передовую без оружия. Солдат выбирал момент, когда взводный отлучался, прятал винтовку и отправлялся кормить офицеров.
Однажды утром, когда солнце только выкатилось из-за горизонта краснобоким яблоком, идёт он и наслаждается тишиной. Даже не верилось ему, что так бывает на фронте. Устал. Решил отдохнуть. Когда обернулся, то замер с открытым ртом. За ним, метрах в ста, шли трое немцев в полном вооружении. «Что делать?!» — мелькнула мысль. Видимо, фашисты поняли, что он без оружия, и решили взять его живым.
Кашевар припустился бежать. Термос за спиной колотил по хребту, но боли он не чувствовал. Добежав до густых кустов, укрылся за ними. А мысль стучит в висках: «Что дальше?». И вдруг — убитый немец, а при нём сумка с гранатами и автомат. Солдат не растерялся и метнул в преследователей две гранаты. После взрыва выглянул. Два гитлеровца лежали, а третий бежал, как ошалелый, вертел головой и дёргался, словно парализованный.
«Ну, с этим я справлюсь» — подумал кашевар.
В расположении штаба появилась странная процессия: впереди немец, нагруженный сумками, бачками, а за спиной термос с супом. Из землянки вывалил весь состав штаба, а начальник спрашивает:
— Что это за явление?
— Пленный! «Язык» вместо лошадки, — а сам улыбается до ушей.
— Где ты его раздобыл?
— Хоть ругайте, хоть судите, а из расположения ушёл я без оружия. Мешает винтовка. Иду себе, в весёлом настроении. Глядь назад, а за мной три немца. Видимо, решили взять живьём. Я бежать — они за мной. В кустах увидел убитого гитлеровца. Около него гранаты и автомат. Он оказался без патронов. Не теряя времени, швыряю гранату. Два немца наповал, а этот, как очумелый побежал на меня. Я дал ему подножку — он, словно бревно, рухнул на землю… Конечно, моя вина, что…
— Ты теперь понял, — перебил его начштаба, — что без оружия нельзя покидать расположение части?
— Конечно, но лошадёнку…
— Ты лучше скажи, откуда у нас в тылу фрицы?
— А вы спросите у этого вшивого вояки. Да снимите термос с него.
Вскоре отправился отряд человек в двадцать, прочёсывать местность. А ещё часа через два привели около десятка пленных…
Вот что делается, когда нарушается устав. Не прошло и недели, как кашевару вручили орден «Красной Звезды» и дали смирного мерина. Все поговаривали, будто за пленного немца положена медаль.

ФРОНТОВЫЕ ПИСЬМА
Известно, что для солдата письмо из дома радость, а на фронте весточка от родных и близких поднимает боевой дух.
Роту старшего лейтенанта Ивашева только вывели с передовой на отдых, а тут и почтальон. Подразделение расположилось на поляне в густом перелеске. Счастливцы, получившие письма, устроились, кто где. Одни уединялись, а другие читали вслух товарищам, пропуская интимные места.
Командир роты тоже получил весточку от жены. Прочитав его, пожал плечами и вслух выразил своё недоумение:
— Во, даёт фриц!
Политрук глянул на него, вынул изо рта травинку, которую жевал, и спросил:
— Что случилось?
— Да вот, жена пишет такое, что никак в голове не вмещается. Слушай:
«…В госпитале, где я сейчас работаю, находится на излечение немецкий офицер. Вначале его ранило, а потом он сдался в плен. Прежде, чем сдаться, пристрелил своего шофёра…
Я спросила:
— Зачем вы это сделали?
Он удивлённо глянул на меня и пожал плечами:
— Как зачем? Ведь это мой шофёр!
Настолько противен это подонок, — продолжала жена, — что, право, не хотелось о нём говорить. Но между нами произошёл разговор, который, мне думается, для тебя будет небезынтересен.
Оказывается, этот тип даже «теоретик». Он читал Ницше и Шопенгауэра, так называемых «философов», предтеч фашизма. Он сказал, что немецкая армия сильна именно отсутствием человечности.
У меня невольно возник вопрос: «А между ними, между этой гадкой плесенью, есть ли понятие дружбы?»
— Нет! — ответил он. — И быть не может…
— На чём же вы держитесь?
— На праве сильного, — усмехнулся он.
— Но человек создан для добра, для того, чтобы сделать жизнь всех тружеников счастливой. Ваше «право сильного» — волчий закон. Неужели для вас привлекательно возвратиться к состоянию животного? А ваши дети? Думаю, они у вас есть? Право сильного — уничтожит ваших детей! Да, если, скажем, они помешают кому-то, ваше наследство?
Он задумался.
— Простите, мадам, — продолжал он после продолжительного молчания. — Вы меня вызвали на откровенность. Запомните! В армиях фюрера каждый воюет за свой личный интерес…
— Как это? — не поняла я. — А судьба народа?
— У моего отца, — усмехнулся он на мою реплику, — в Восточной Пруссии есть имение. Оно завещано мне. Как вы полагаете, соглашусь ли я отдать его моим батракам? Конечно, нет! Больше того: я повешу или расстреляю каждого, кто осмелится поднять руку на мою собственность…
Я улыбнулась. Он удивлённо глянул на меня:
— Что вы смеётесь? А посмотрите на американцев! Разве Рокфеллеры, Дюпоны честно нажили свои капиталы? Разве они не оберегают их именно «волчьим законом»? Может быть, вы не знаете, что Соединённые Штаты, ваш союзник, снабжает нас, немцев, дефицитными военными материалами. В чём же тут дело? А в том, что «волчий закон» остаётся основой основ…
— Но это же подло!
Офицер усмехнулся:
— Фюрер сказал, что он уничтожил химеру совести…
— Ваш фюрер — босяк, — взорвалась я. — Это уголовник с претензиями. В памяти народов он ничего не оставит о себе, кроме отвращения и омерзения. И почему вы придаёте такое значение собственности? Неужели вы намерены забрать её в могилу? Или вы хотите, чтобы и ваши дети выросли паразитами, чтобы они ничего
не создавали для народа, а питались плодами чужого труда?..
— Мораль! — усмехнулся он. — Опять мораль! Есть у нас в Германии такие политические течения: немецкие социал-демократы, христианские демократы и прочие. А попробуй, тронь собственность такого демократа? Горло перегрызёт. Конечно, он будет говорить об интересах рабочего класса. Знаете, почему? А потому, что ему выгодно так. Он как будто борется за интересы рабочих, а, по сути, оберегает свой собственный интерес…
…Друг мой! Муж любимый! Уничтожай эту гадость… Как жаль, что я не рядом с тобой. Но я сделаю всё возможное, чтобы помочь нашей Родине одолеть хищного и подлого врага. Прости! Ещё одно замечание. Он сказал мне, что знает наизусть Шлиффена и Мольтке, Клаузена и Дельбрюка, а не может понять одного: как все эти теории рушатся перед русским Иваном?
Милый мой! Я невольно подумала: жаль, что ты не Ваня! Однако я уверена, что ты уничтожишь эту дрянь не хуже, чем любой наш Иван…»
Командир роты умолк и, оторвавшись от письма, с удивлением смотрел на солдат, которые окружили их с политруком плотным кольцом и молчали. Вдруг один усмехнулся:
— А знаете, товарищ командир, мы потому и победим, что мы люди!..
Бойцы заговорили сразу все и стали расходиться. Политрук проводил их внимательным взглядом и вздохнул:
— Счастливые мы с тобой.
— Почему?! — удивился командир.
— Потому что принадлежим к тому народу, который в такой жестокой войне не потерял человечности.
— Да! Это так! — согласился командир роты.
Через несколько дней командир погиб. Его похоронили с почестями, как героя. Осиротевшая рота теперь шла в атаку с именем командира, и громила ненавистных фашистов. Происходило это, несмотря на то, что в роте не все были Иванами. Дружба и память у солдата превыше всего.

ТРИ ВСТРЕЧИ
Впервые встретились они, когда Наташа возвращалась домой с окопов. Полгорода работало на рытье оборонительных укреплений: противотанкового рва, окопов в полный рост…
Водитель полуторки сразу обратил внимание на девушку. Хотя она в ватнике, с уставшим лицом, не выглядела красавицей. А вот приглянулась. Она тоже окинула его пристальным взглядом и вздохнула.
Осень стояла сухая и тёплая. В прошлые годы в эти дни шли нудные дожди неделями, а нередко, и месяцами.
Издалека доносилась канонада. Вражеские самолёты день и ночь бомбили город. Погибали люди, рушились здания, загромождая улицы.
В ноябре пришли гитлеровцы. Жить стало тяжело и тревожно.
Оккупанты уничтожали население: расстреливали, вешали, травили газами и ядами… С большим трудом пережили это лихолетье.
Под Новый год высадился десант — фашисты бежали.
Вторая встреча произошла случайно. Жора, так звали шофёра, привёз муку на пекарню, где работала Наташа. Они, как старые знакомые, разговорились. И всё, Жора уехал и пропал. Девушка временами вспоминала его и вздыхала. Видимо, он запал в её сердце.
Время шло. Приближалась весна. Зазеленели поля и деревья. Наташа перестала вспоминать случайные встречи.
Как-то в марте, в пекарню вошёл военный с рукой на перевязи.
Наташа признала в нём своего знакомого. Говорили о войне, о жизни в городе и бомбёжках. Завыла сирена воздушной тревоги.
Все спустились в бомбоубежище. Сидели при тусклом свете коптилки из стреляной гильзы малого снаряда. Вдруг Жора и говорит:
— Выходи за меня замуж!
Наташа опешила от такого предложения и растерянно спросила:
— Когда?
— Прямо сейчас. Чего тянуть.
— Ладно, — согласилась она. — А где нас распишут?
— Найдём!
В горисполкоме на дверях записка: «Все ушли на фронт».
— Вот так штука, — вздохнул жених. — Собрался сделать умное дело…
— Что за дело? — поинтересовался подошедший пожилой мужчина.
— Пожениться собрались.
— Понятно. — Усмехнулся мужчина. — Что за спешка?
— Как же. Завтра отправляюсь на ту сторону пролива. Руку должны посмотреть рентгеном.
Собеседник задумался, а потом спросил:
— Расписаться очень нужно?
— Очень! — вмешалась Наташа.
— Ну, что ж! Если найду ключи, — распишу.
— А вы кто? — удивился Жора.
— Работник Исполкома.
— Тогда другое дело, — облегчённо вздохнул жених.
Ключи нашлись. Их расписали и выдали документ. Наутро Жора переправился катером на Кубань. Воевал. Дошёл до Берлина. После окончания войны вернулся к жене.
_________________
примечание составителя: А. И. Бойченко-Керченский умер 28 мая 2012 г.



Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 19
Опубликовано: 08.01.2017 в 18:48
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора










1