Борис Васильев-Пальм


Борис Васильев-Пальм
НЕ СВОЕЮ ВОЛЕЙ

Не остывает пыл воинственный.
Всё нарушается зарок
Судить,
как будто ты единственный,
Кто жизни выучил урок.
Не получается немотствовать,
Жить хатой скраю, —
созерцать,
Как продолжают люди скотствовать,
Губить природу и бряцать
Такими смерти инструментами,
Что всей Земле несдобровать…
Вербовка
дьявола агентами
мне не даёт спокойно спать.
Но что могу я, Боже,
лирою
труб сатанинских супротив?
Ни песнопеньем, ни сатирою
не долетает мой мотив
От красоты и миротворчества…
Нет, вся надежда на Тебя,
И не Твоей ли волей, Отче, стал
Я петь во гневе и скорбя?


* * *

Предки жили в стране кулаков.
Говорят, извели, — раскулачили.
А теперь вот страна дураков,
И мечта об одном — раздурачить бы.

Но пока что страну дураков
Не пришельцы опять раскурочили:
Одурачив своих стариков,
Внуки дедов мечту опорочили.

Да, мечтою химера была…
Вновь идея какая-то в розыске.
О! Бредовых идей кабала —
Не живётся нам просто по-божески.

Будто в стае под вой вожаков,
В суете были силы растрачены…
Гражданина страны дураков
Осенило: себя раздурачить бы!


ПО ПОВОДУ «ЖЕЛАНИЯ»
«КРЕСТЬЯНСКОГО» ПОЭТА
ПЕТРА ОРЕШИНА
«Я б хотел пожить ещё лет со сто,
Жить и жить, как птицы и трава…»
(П. Орешин)


Он мечтал пожить «ещё лет со сто,
Жить и жить, как птицы и трава».
На длину дороги до погоста
Были у правительства права,

У того, что власть к рукам прибрало
Силою таких вот простаков,
А потом соратников карало,
Ставя ниже всяких пустяков.

Расстрелять царя с семейством — ладно,
Это как-то можно объяснить:
Ненависть плебеев беспощадна.
Но поэтов из крестьян казнить?!

И за что? Не те стихи слагали!
Пели о желанье быть травой,
О себе и Родине не лгали.
И за то платили головой.

Впрочем, Пётр пытался, пел натужно
Про стальных коней — про трактора.
Не спасло. Не искренно — не нужно,
На «верху» решили: «Всё. Пора!»

Девочек, расстрелянных в подвале,
Жаль до боли в сердце, только вот
Меньше боль в истерзанном едва ли, —
За поэтов, пущенных в расход.


«Миллиардеров больше, чем в России, только в Америке.»
(Из газетных и радиосообщений)

«Простому смертному, хотя бы и поэту,
подобает быть почтительнее и вежливее
с матерью своею.»
(П. Вяземский)


И ВСЁ-ТАКИ

Россия-мать, мне стыдно за тебя
Не потому, что ты других беднее,
А потому, что, деньги полюбя,
Твои миллиардеры всех виднее
На фоне поголовной нищеты.
Америке богатой уступила
По «сумме» олигархов, мама,
ты,
Которая богатства прокутила
У всяких революций на пиру.
Вот если бы могла ты похвалиться:
«Имею бедных меньше, чем в Перу»,
Тогда бы мы могли тобой гордиться.


ВОЙНЫ ГРАЖДАНСКОЙ ОТГОЛОСКОМ

Моим врагам на склоне Геликона,
Хулителям, охальникам —
мерси! —
За остракизм, за место вне закона…
От мести жалким, Боже упаси!
Тем паче, что препоны и запреты —
В печатный орган, скажем, «не пущать!» —
Подобьем звания ношу, как эполеты,
Как знак отличия от бездарей.
Прощать
Мальчишеские козни мелочишке
Приятно,
с превосходства высоты.
Во многом сам подобен я мальчишке,
Но не предам заветов красоты.
Меня в моих богатствах не ограбить,
Как грабанули предков большаки,
Их внукам поумнеть уже пора б ведь,
Но, видно, не умнеют дураки.
И делают противнику рекламу
Ценою униженья своего,
В ретивой службе мумийному хламу,
Останкам застеклённого, того
Вождя-антихриста в кургузой кепке,
Что дал работу пулям и гробам.
Пусть спит спокойно. Я орешек крепкий, —
Его последышам — не по зубам.
… Гражданская война ещё дымится,
И на подходе новые полки.
Но храмы возрождаются,
и мнится,
Что в меньшинстве по девочкам стрелки. *

____________________
* В 1918 году большевиками расстреляны Великие Княжны Анастасия, Мария, Татьяна и Ольга, вместе с родителями и братом — царевичем Алексеем.



ОТ ЧИТАТЕЛЯ ХХI ВЕКА

«Читатели двухтысячного года…
Мы начали — вы подхватили гимн…
Возьмите наш последний лозунг — вот он!
Возьмите наше завтра — вот оно!»
(П. Антокольский)

Пальцем в небо попал Антокольский,
Нашим дням отправляя привет.
Кончен бал, — путь воителей скользкий,
той России давно уже нет.

Ту великой державы разруху,
что Октябрь окровавил в дыму,
достижений его показуху
мы в чужом обживаем Крыму.

Мировой революции гидра
долго жить приказала, поэт.
Вместе с ней обмишурился Гитлер,
но и Родины-матери нет.

Тот, кто «знал», как весь мир осчастливить,
заблудился — не предан земле…
А своих-то не раз уж могли ведь, —
те, державшие вожжи в Кремле.

Революции только б кобылу
не сажать на российский фураж,
не протягивать «грабли» к Кабулу,
поумерить бы красный кураж.

Как из пушкинской сказки старуха,
окорытилась КаПээСэС…
А в Крыму чужестранного Руха
на беду, воспалился процесс.

Ведь при вас ещё, Павел Григорьич,
Крым подарен соседней стране.
Лишь теперь «подаруночка» горечь
ощутил россиянин вполне.

Говорят про поэтов — пророки…
Ой, не знаю, — наверно, не все.
Только знаю: людские пороки
на граничной цветут полосе.


ВИВАТ, АМАТОРЫ!

Как-то умник доморощенный
обозвал меня аматором.
Институтом замороченный,
лишь себя мнит литератором.
Целил дядя в самолюбие,
а убил червя сомнения:
в элитарном, значит, клубе я,
ибо, в классиках —
от гения
до таланта просто явного —
стихотворцы все —
любители.
Клуб аматоров!
И я в него
вхож.
Любовью укротители
тут —
наездники пегасовы.
Всем дела другие ведомы,
кроме, разве что, Некрасова.
Тютчев, скажем, с Грибоедовым —
дипломаты,
Фет и Лермонтов —
офицеры,
но по нервам-то
это лирики нетленные.
Был директором гимназии
мастер Анненский и —
гением, —
все в поэзии — оказией,
не учебным заведением.
Я молчу про камер-юнкера
и Гаврилу — губернатора…
Так что, может,
крикнул Мунк: «Ура-а!» *
тем, кто в звании аматора?
Были, да, — и не «служившие»:
Блок,
Цветаева,
Ахматова, —
лишь стихом на свете жившие,
но и эти —
из аматоров:
института не кончавшие, —
на поэтов им —
у «Горького»?!
Душу с Музой обвенчавшие,
как на свадьбе, крикну:
«Горько вам!»

_________________
* Имеется в виду картина Э. Мунка «Крик»



КРЕДО

Мне говорят: «Ты старомоден!»
Ну что же, значит, я хорош.
Мне моды нынешние вроде,
Как на заду с брильянтом брошь.

У женщин в моде агрессивность,
У мужиков — цинизм, нахрап.
Да, рядом с этим я — пассивность, —
Непредприимчив, вял и слаб.

Быть шустряком-авангардистом,
Эквилибристом — не по мне.
Предпочитаю быть артистом
Не новой моды на волне,

Не колебаний бесконечных,
Со сменой меток на шкале…
Я отстаю от быстротечных
И преходящих в свете вечных
Течений моды, — на скале

Красот, незыблемых, как небо,
С движенье звёзд, комет, планет.
На них похожим быть и мне бы,
И старомодным, как сонет.


МОЕМУ ВРАГУ

«О, как же дорог, как любезен
самой природой данный враг.»
(Е. Баратынский)


Хорошо, что снял ты маску друга.
Я теперь и сам себе виднее
в рамке заколдованного круга…
Ты меня на этот круг беднее.
У тебя на свете только точка,
точка обывательского зренья,
зависти от злого Рока дочка,
мать и клеветы, и подозренья.
Бог тебе судья! Моё — спасибо
за урок доверчивости-дуре.
Обо мне и впредь судить могли бы
по твоей предательской натуре.
Ставлю твою маску лыком в строку:
жизнь была в Союзе маскарадом,
и твои соратники по «блоку»
всё ещё командуют парадом,
к дьяволу послали партбилеты,
рук же не убрали со штурвала…
В новом веке прошлого приметы:
маски… Маски, я вне карнавала.


* * *

Не бывают ангелы поэтами.
Не бенгальский нужен тут огонь, —
Страсть потребна дикая, поэтому
В услуженье им — крылатый конь.

Сила в нас гривастая с копытами,
С ядовитым дымом из ноздрей.
Звон стиха рождается под пытками,
С дырами в ладонях, от гвоздей.

Только там поэзию и видели,
Где любви и ненависти связь.
Если вы поэта не обидели,
Муза говорит поэту: «Слазь!»

Долго подражал я в жизни голубю,
Истово молился Красоте,
Но когда увидел Правду голую,
Понял: мир не тот и мы не те.

Только осознал себя обманутым,
Музыка стиха — тук-тук — в окно:
«Хватит, набродился по туманам ты, —
говорит, — я жду тебя давно!»


СООТЕЧЕСТВЕННИКУ

В костры — поленьями, —
Всё по колена нам —
С «ура», да с песнями,
Как на парад,
Своим ли Лениным,
Чужим ли Ленноном
Ведомы к бездне мы,
А ты и рад.
Давай, — моленьями,
Да покаяньями, —
Ведь есть же Радонеж —
Верни стократ!
Свои воления
Да с устроеньями…
Что ты всё падаешь,
Очнись же, брат!


ПРИЗНАНИЕ ХУДОЖНИКА

Вокруг меня не адовы круги,
И странным показаться я рискую,
А всё же, «вот такие пироги»,:
Друзья моих врагов мне не враги,
Но я их, извините, не рисую.

Не то, чтоб этим ставил я на вид:
Мол, много чести там… и всё такое.
Мой карандаш на «плохо» не стоит,
Впадает в состояние покоя.

Мой карандаш капризен, как король.
Период глупостей у нас давно с ним прожит.
Ему дана в театре Славы роль,
И там, где скверно пахнет, он «не может».


ПОПЫТКА ПИСАТЬ «СОВРЕМЕННО»

Не хочется топтать созвучий красоту
Ни смыслом пошлых слов,
ни тайной нотных знаков.
Пускай они растут
и вширь, и в высоту
Подобием пустых,
неопылённых злаков.
Не звон, не плеск, не стон.
А просто — звукоряд,
Впадающий ручьём
в ласкающее «да».
Лишь слышится:
звучит мелизмами наряд
Ненужной красоты,
текущей в никуда.
Её поводыри,
мы тащимся за ней —
Пустой фонарь луны
над нами флагом поднят.
А красота растёт бездумно,
без корней…
Я сочинял бы так,
но вряд ли буду понят.


«Оказалось: поэты плохие друзья.»
(Кто-то из крымских стихотворцев)


РЕПЛИКА

Нет, уважаемый, это вы врёте.
Вас назовут фантазёром-бездельником
Дружбы известные: Шиллера с Гёте,
Макса с Цветаевой, Пушкина с Дельвигом.

Личный тут опыт, как видно, виною.
С опытом новым ошибочка новая.
Вряд ли нельзя согласиться со мною:
Плохи поэты — и дружба хреновая.

Впрочем, рискую и я под удары
Критики встать, новой жертвою мщения.
Ложью чреваты вообще обобщения,
Есть среди бездарей дружества пары,
Званья достойные «мастер общения».

Нет, уважаемый, сказано скверно.
Кончу я реплику эту советом:
Чтоб о поэтах судить достоверно,
Станьте сначала хорошим поэтом.


«Как же удалось Александру Сергеевичу, вечная ему слава, до сих пор вселять в нас чувство оптимизма…
… За два прошедших столетия в нашей жизни стало немного больше весёлых звуков и чистых красок…»
(Из газетной статьи)


НЕ СОГЛАСЕН

Нет, не быть мне всю жизнь оптимистом.
Уж и так я старался, и сяк,
Но на финише муторно мглистом
Пыл мажорных звучаний иссяк.
Слишком мрачные, всё же, картины
Меж оазисов света с добром…
То садисты рулят, то кретины.
Для крымчанина Русь — «за бугром»!
Тут и Пушкин не смог бы светиться.
Явно слышу, как он говорит:
«Век двадцатый, тебе не простится
Дымно-чёрный трудов колорит.
Как ты матушку-Землю загадил,
Отравил, исковеркал, изгрыз,
Потакания алчности ради…
Не пришлось бы, подобием крыс,
С корабля опустевшей планеты
На соседние людям бежать…
Удивляюсь, — иные поэты
Продолжают тебя обожать.
Я-то солнечным был,
оптимистом
При именьях, под кронами лип.
А потомок-то мой,
с твоим свистом,
К террористам в историю влип»…
Нет, конечно же, Пушкин минуты
На такой не пожертвует акт.
Но, что время у нас, —
время смуты
И серей, чем его,
это факт.
Пули в Клюева и в Гумилёва,
Мандельштама пропажа в тюрьме
И Марине петля — это клёво?
Век двадцатый,
во тьме и в дерьме
Ты пытался и звуки и краски
Растворить. Слава Богу — не смог!
От Рейхстага до самой Аляски
Разгоняем твой дьявольский смог.


КТО МЫ?

Один знакомый мой — строитель —
стал сапожником
От безработицы, от жизни нашей
подлости.
Так я когда-то стать был вынужден
художником, —
не мог советским быть поэтом.
Не из гордости.
Скорей всего — по недостатку
просто смелости:
ни в лагеря я не хотел,
ни в эмиграцию;
да — из отсутствия торгашеской
умелости
лепить ума и сердца ложь
за ассигнацию.
Поэта знаю тех времён,
враждебных творчеству, —
перо забросил под предлогами
приличными,
как только рухнула система
богоборчества,
и перестали за слова платить наличными.
Но я отвлёкся, — я ведь начал
о строителе,
И речь в стихе не о мотивах
поведения,
а речь о том, что мы, по сути,
только зрители
того кино, где режиссёром
Провидение.


ВМЕСТО МАНИФЕСТА

Есть Бог-Отец и Мать-Природа,
И я меж ними — пленный дух,
А в нём
опорою для свода
Даны мне зрение и слух,
И дан язык, и мысли чудо,
Чтобы души моей дворец
Стал мастерской, и чтоб оттуда
Лечебным средством
для сердец,
Любви поддержкою и веры,
Но с ядом —
Истины врагам,
Труды поэта новой эры
Пошли в обложках по домам,
Где ждут, в беде,
не словоблудия
И не рисовки циркача,
А шепчут в панике:
«О люди, я…
Я превращаюсь в палача, —
Так вы ко мне несправедливы,
Так мир наш грязен и убог!»
И вот я —
«с миром под оливы» —
Стихом внушаю:
«С нами Бог!»


ПРО ЦИФРУ «40»

Ненавижу цифру 40,
Как увидел Вас, — с тех пор.
Сорок, ты мой главный ворог:
Сторож прелестей и вор!

Раньше нравилось мне 40.
Даже — сорок сороков!
Даже — срок, — тот долгий морок
По пустыне ходоков.

Роковая цифра — 40:
И разбойников число,
И по смерти суток ворох
На хароново весло.

А теперь вот, — между нами
Прошлых разницею лет
Эта дура, будто знамя,
Развевает слово «Нет»!

А по сути — дважды сорок
Или двадцать — всё одно,
Если ты горишь, как порох
И любви не видно дно.

Вся-то жизнь — всего лишь вспышка
В бесконечности веков…
Страсть поэта — вот где вышка
В мире мер, —
без дураков!


МЕЖ «ВЫ» И «ТЫ»
И. К.

Я между «Вы» и «ты» качаюсь,
Как между двух высоких гор.
То с лаской солнца повстречаюсь,
То вижу лик луны в упор,
Столь безучастно отстранённый,
Всё усыпляющий вокруг…
Но в Вас и там и тут влюблённый,
Тебя хочу я, милый друг!
Мне обожать Вас обнажённой
Дана воображеньем власть,
И некой мощью поражённой, —
Тебе внушить Венеры страсть!
С поклоном Вам целую ручки,
Как бы ведя на па-де-де,
Тебе ж, с искусством самоучки,
Целую ножки и т.д.
Простите, милая, безбожник
Так размечтался, — спасу нет…
Но Вам известно: он — художник,
И ты же знаешь: он — поэт,
И «оба-два» с воображеньем…
Итак, доверимся судьбе.
К Вам обращаюсь с уваженьем,
С любовью пламенной — к тебе!


ПО ПОВОДУ ОДНОЙ ФОТОГРАФИИ

Часто я любуюсь фото,
Где в руках у Вас винтовка,
Где Вы целитесь в кого-то…
Долго я понять не мог,
Чем сбивает меня с ног
Это фото. Но, поняв, —
Восхитился: «Ах! Плутовка»:
Плечи, целясь, приподняв,
Обнажили Вы пупок…
Тайной мыслью между строк.
Эта милая уловка
И сбивает меня с ног!

P.S Так что Ваш «прицел» был точен:
Наш роман не обесточен, —
Больше я не одинок…
Попадаю тоже метко:
Вилка я, а Вы — розетка…
В общем, я у Ваших ног!


* * *

«Так вот где таилась погибель моя»,
Ожгло меня мыслью при встрече, —
Умна, молода и красива… А я
От этих достоинств далече.
Вот разве что можно сказать — не дурак,
Но это так мало для… Впрочем,
Ну да! На безрыбье — известно — и рак
За рыбу сойдёт, коль захочет…
Быть может, не так уж и пуст водоём,
Но воля судьбы несказанна:
Коль мы под луною случимся вдвоём,
То рак превратится в сазана.
Такие бывают у сказок концы:
Становится чудище принцем…
Творить чудеса не способны юнцы,
А ставка на чудо — мой принцип!
И всё-таки гибелью пахнет она —
Любви настоящей привада, —
Царицей Тамарой…
Бери меня, — на!
Мне жизни важнее награда
За верность себе или —
року-судьбе.
С глубоким презрением к бедам.
Дерзания знак у меня на гербе,
А слава идёт за мной следом.


* * *

Для оценки шумного,
Нужен шум.
Для оценки умного,
Нужен ум.
Шум у нас,
как водится, —
из ничего,
ума ж не находится
своего.
Хожу не оцененный
весь свой век,
на любовь нацеленный
человек.
Отчего всё мимо я, —
Знает Бог.
Ох! — узнала б милая,
Как не плох.
Где-то всё же, кажется,
есть одна…
И душа куражится,
пью до дна
чаяния чарочку.
Милый друг,
образуем парочку
счастья слуг!


* * *

Попугайчик гуттаперчевый,
деревянная изба,
у крылечка пёс доверчивый,
хвои с листьями резьба,
а точнее даже — кружево
в небе бледно-голубом.
Но для чувства слова нужного
не найти за старым лбом,
чтобы выразить то первое
впечатленье бытия
там, на севере, не серое, —
Без подкладки: вот и я
распрощаюсь с миром солнечным,
не на век его краса…
Слава Богу! Этот сон ещё
не подрезала коса
той разлучницы, что очередь
на отлёт души блюдёт.
Как не сетовать-то, очень ведь
быстро длинная идёт.


БЕЗ ВАРИАНТОВ
(песня фаталиста)

Наши «если б да кабы» — мыслям бремя, —
Жизнь — растение, а не галерея:
В основании ж растения — семя:
В судьбах заданность, а не лотерея.

Выбираем между «влево» и «вправо»,
И нередко то и то — с негативом.
На ошибку нам даровано право,
Но ведь выбор обусловлен мотивом.

А мотив — он тоже вызрел на почве,
А у почвы свой каприз — удобренье,
И деяния листок зреет в почке,
А на почку-то в корнях одобренье!

И выходит, что из жёлудя репа
Или пальма не растёт, хоть ты тресни,
Как покойник не выходит из склепа,
А без музыки в словах нету песни.

Нет у жизни вариантов, поверьте,
Оттого-то есть на свете пророки,
А чтоб не было нам скучно до смерти, —
И достоинства при нас, и пороки.


* * *

Грусти горечью пропитан,
Но, как прежде, бью копытом
Страсти с нежностью даритель, —
не купец.
Как поэт, я не прочитан,
Как мужик, не доиспытан,
И почти что не услышан,
как певец.

Не стою на одном месте,
Но, неведомой невесте,
С века прошлого безлюбый
холостяк.
Как художник, неизвестен,
Как обманутый, без мести,
Говорю про жизни подлости:
«Пустяк!»

Я, быть может, невезучий,
И субъект не самый лучший,
Но звезды своей коварной, —
верный паж.
Как игрок, не верю в случай,
Как философ, многих круче,
И у смерти тут не выйдет —
баш на баш.



Рубрика произведения: Поэзия ~ Стихи, не вошедшие в рубрики
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 56
Опубликовано: 06.01.2017 в 00:10
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора








1