Виктория Гартенштейн


Виктория Гартенштейн
ЭТО МОЙ ГОРОД

Эти записки не о древней истории нашего города и не о его воинской славе. Это просто выражение любви к нему. И где бы я ни была, у меня не было чувства дома, меня всегда тянуло сюда, в мой маленький, часто неустроенный, не совсем благополучный, но такой родной и милый город на двух морях.
Я коренная керчанка. Здесь я родилась, здесь родились мои родители. Мой прадед, которого я никогда не видела, был казённым раввином местной синагоги. Здесь появились на свет мои многочисленные дяди и тёти, которых судьба разбросала по всем частям света. Здесь вырос мой сын… Корни — это очень много, это живая связь поколений, благодаря им, ощущаешь ход истории. Это то, что привязывает к месту, это те тоненькие нити, которые связывают с прошлым.
Я знаю все уголки своего города — не только теперешнего, но прошлого. По рассказам мамы я чётко представляю себе дореволюционную Керчь, её магазины, базары. Её церкви, синагогу, мечети и кирху с острым шпилем. Её главную, Воронцовскую улицу, на которой по вечерам было гуляние: в экипажах разъезжали местные богатые красавицы в роскошных туалетах.
Рассказы няни переносят меня в крепость, где в семье морского офицера она служила горничной. Всё это отложилось в памяти и возникает само собой, как на экране в кино.
А предвоенную Керчь я помню уже по собственным впечатлениям. Это был город, прежде всего, многонациональный. Греки, как поётся в песне, привозили «шаланды, полные кефали». Гречанки бродили по улицам и на ходу вязали бесконечные чулки. Итальянцы разводили фруктовые сады, а армяне выращивали замечательные овощи. Ну и, конечно, татары. И я хорошо помню учительницу-татарку, необыкновенную красавицу, с тяжёлым узлом волос на голове.
У нас во дворе жила девочка-итальянка, по имени Розина Джакетти, которую мальчишки прозвали «Резина в жакете», на что она очень обижалась. А ещё нашими соседями была большая еврейская семья. Сарра, Маня и Арон — так звали детей, и в такой последовательности выкликала их мама, с сильным еврейским акцентом. Все они закончили жизнь в Багеровском рву.
И вот эта смесь национальностей, обычаев, говоров, различий типов и создавала неповторимый облик предвоенной Керчи.
Мы, дети, пользовались полной свободой. Любимым местом был Митридат. Мы облазили все скалы и пещеры, заглядывали в узкие окна часовни Стемпковского, которая стояла на месте Вечного огня, играли «в классики» на плитах храма Тезея, превращённого в археологический музей, и как-то не осознавали, что соприкасаемся с вечностью.
Мой отец был краеведом-любителем. Вместе со своим другом Фёдором Ивановичем он исходил пешком почти весь Керченский полуостров и старался приобщить к этому занятию и меня. На меня, почему-то, самое большое впечатление произвело посещение подземной турецкой крепости, превращённой в то время в картофелехранилище. Располагалась она в степи, на полпути к большой крепости и была внушительным сооружением, с бойницами, старинными пушками, ядрами и какими-то непонятными вычурными надписями.
Не могу не рассказать о предвоенных базарах. Их было два: один, Сенной, примерно в том месте, где сейчас расположен рынок, а второй — в самом центре города, на месте нынешнего универмага и прилегающей площади. Этот базар спускался прямо к морю, и к нему причаливали те самые «шаланды, полные кефали», и тут же, на берегу, разворачивалась торговля рыбой. Прибывали баркасы с астраханскими арбузами. Здесь же торговали армяне своими овощами, итальянцы своими фруктами, и всё это звучало разноголосьем, дышало южным гостеприимством и рацвечивалось шутками.
Удивительный колорит городу придавали Митридатские улочки, примыкающие к горе, как бы находящиеся под её защитой, с покрытыми булыжником мостовыми, затенённые акациями. Они и сейчас есть, конечно, изменённые, но всё-таки напоминающие о прошлом.
А на горке, там, где сейчас, неудачный, на мой взгляд, памятник жертвам 1919 года, стоял театр. И каждый год в нём гастролировала какая-нибудь труппа с очень хорошими актёрами. Я со своими подружками была непременным зрителем и очень эмоционально всё воспринимала. Хорошо помню «Коварство и любовь» Шиллера, а «Медвежья свадьба» Луначарского, приводила меня в такой ужас, что я потом в страхе просыпалась по ночам.
Такой была Керчь перед войной, в восприятии шестнадцатилетней девочки.
Но вот в 1945 году я возвратилась из эвакуации и увидела совсем другой город. Сойдя с поезда, остановилась в недоумении. Никаких улиц, которые я хорошо помнила, не оказалось. Везде груды камней, через которые, почти вслепую, нужно было найти дорогу. Разрушенные дома, воронки от бомб — вот что оставила война в моём родном городе. И ещё долго-долго очертания улиц обозначались наспех выстроенными заборами, за которыми — всё те же груды камней и здания со следами войны. В немногих уцелевших домах вместо оконных стёкол — поллитровые баночки, еле-еле пропускавшие свет. И совсем мало людей на улицах. Вот тут-то я испытала совсем новое чувство. Кроме той светлой любви, которая была у меня к городу, появилась печаль, боль, не покидающая меня до сих пор. Всё это многократно усилилось, когда узнала о Багеровском рве и Аджимушкае.
Но не только следы войны так поразили меня. Исчезло многоголосье, лица с чертами разных национальностей. Все были как бы на одно лицо. Сарра, Маня, Арон и многие школьные подруги погибли от рук фашистов. «Резина в жакете» была выслана в свою Италию. Греки, армяне, болгары рассеялись по всему свету, а татары, буквально в одну ночь, были отправлены в ссылку.
Сейчас я живу в совсем новом городе. Он, конечно, воскрес после военной трагедии, но сегодня стал напоминать громадный рынок. Его лицо определяют торговые палатки, люди с корзинками, тележками, бесконечные разговоры о купле-продаже и многочисленные нищие.
Но всё равно — это мой город, и я никогда не смогу его променять ни на какой другой. Потому что это мой дом, а дом — это всегда приют, это свой кров, своё настоящее и прошлое.



КЕРЧЕНСКИЕ УЛОЧКИ

Керченские улочки вокруг горы.
Керченские девочки моей поры.
На головах косыночки,
А на ногах «торгсиночки» —
В них щеголяли мы.

Все улочки исхожены ночной порой.
Все девочки похожие — все до одной.
И белые «торгсиночки»
С голубенькой каймой,
И лёгкие косыночки весною голубой.

Не знали эти улочки, стремясь вперёд,
Не знали эти девочки, что впереди их ждёт.
А их, крадучись медленно, ждала беда.
А завтра ведь была, война…
Война была.

И белые «торгсиночки» упали в грязь,
Погасли у девчоночек улыбки глаз.
И помнят только улочки, вокруг горы,
Какими были девочки моей поры.


СОН

Ей шорох города приснился.
Какой-то стон и чей-то взгляд.
Там переулок вниз стремился
И не пускал её назад.

А взгляд всё ближе и нежнее,
Куда-то всё зовёт и манит.
Вот с ним бы улететь скорее,
Да переулок не пускает.

От стен отскакивают звуки,
Змеится и скользит дорога,
От ужаса немеют руки.
И незнакомец у порога.

Ах, с ним бы в никуда пуститься,
Но звёзды синих глаз тускнеют.
Слезам от горя не пролиться,
И переулок всё бледнеет.

А сон всё длится, длится, длится…
И до неё ему нет дела.
А наяву всё время мнится:
Ведь это счастье пролетело.


ВОЗВРАЩЕНИЕ В ДЕТСТВО
В честь музыканта и композитора
Дрейзина, автора вальса «Берёзка»,
который в молодости несколько
лет жил в Керчи.


Как часто слово или имя,
Взрывая поступь бытия.
Нас возвращают в мир старинный.
Созвучьем весело звеня.

Так имя музыканта — Дрейзин
Внезапно вспыхнуло во тьме
И, дней однообразье срезав,
Вдруг детство возвратило мне.

То было в крымском городке.
Волна прибоя мысль качала.
Играли дети на песке,
И тихо музыка звучала.

Там нежно скрипка напевала.
Виолончельный бархат капал.
И сердце гулко трепетало:
Играли Дрейзин и мой папа.

А дни летят неумолимо.
Бесследно годы пролетают.
Но детство мягко и незримо
Всё о себе напоминает.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Разное ~ Философия
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 119
Опубликовано: 05.01.2017 в 22:46
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1