Последние каникулы


                                                             Глава 1. Перстень с солитером.

В руках у меня старый блокнот. На его бледно-зелёной обложке два золотых иероглифа и четыре на корешке, что они означают, я так и не удосужился узнать. Подарили мне его в Пекине, где я жил в интернате, пока родители работали в городе Лоян провинции Хенань. Помню, такой подарок сильно расстроил меня. Я так хотел, так ждал альбом для марок, а тут… Правда, некоторое время марки в нём всё же хранились. С каким наслаждением я рассматривал и перекладывал их, листая шелковистые страницы палевого оттенка. Постепенно мне стал нравиться причудливый орнамент в виде драконов в верхней части каждого листа и цветочной орнамент внизу, мельчайшие точки, образующие паутинные линии строк. И после того как марки обрели надлежащее хранение, решил использовать блокнот по его прямому назначению - вести дневник. Но каждый раз, как только брался за него, становилось ясно – писать не о чем. И всё же страницы не остались нетронутыми. Произошло это много позже, уже в Москве. Тогда, помню, отец из Индии прислал с десяток шариковых ручек. Большую часть я раздал. В классе были в восторге! В то время таких ручек ещё ни у кого не было. Самой тонкой из них написаны первые страницы. Вначале я писал на отдельных листочках и, лишь убедившись, что всё верно раскрывал блокнот. Затем стал писать сразу начисто, разумеется, огорчался, если замечал неточности. Но не вымарывать же! Под конец, однако, не понравившееся аккуратно зачёркивал. «Главное содержание, а не форма» - подбадривал я себя.

Содержание блокнота привожу без каких-либо изменений, разве что с исправлением замеченных ошибок. Как говорится, льщу себя надеждой, что внукам события тех лет будут интересны.

                                                                                        1
В преклонном возрасте Владимир Кузьмич был статен, c огромной аккуратной бородой, всегда опрятно одет. Движения его были несколько замедленными и от того казались преисполненными некой особой значимости. Жил Владимир Кузьмич один, в маленьком склАдном доме, в стороне от других домов деревни. В округе почему-то прозвали его «Барином», которым, конечно, он никогда не был, а сколько мог плотничал, вел хозяйство и никому не отказывал в помощи. Мастером он был замечательным, несмотря на то, что на правой руке не было большого пальца и двух фаланг указательного.
Подружились, если это только можно так назвать, мы с ним много раньше, когда я был еще пионером. Поначалу, правда, смеялся над ним.
Бывало, в солнечную погоду весной выйдет он на пригорок, где снег только что стаял, не торопясь снимет валенки и встанет на землю.
Нам, мальчишкам, смешно:
- Смотри-ка, Барин, по траве соскучился! А ноги-то на земле не умещаются: пятки в снегу стоят!

Крикнешь ему:
- Холодно босиком-то?

- Ничего, брат ты мой, - только и ответит.

Или осенью у околицы сядет на лавку под дуб, снимет картуз и дает нам:
- Наберите-ка желудков попробовать.

Мы нарочно со всей округи полный картуз с горочкой наберём. Он лишь покачает укоризненно головой, очистит и жует. Скажешь:
- Горько ведь.

А он своё:
- Ничего, брат ты мой.

Мы хохочем:
- Барин, а жёлуди ест!

Шикнет на нас - мы врассыпную. Весело было.
Не припомню, были ли летом у него какие-нибудь чудачества... В эти длинные дни в деревне он бывал нечасто - работал с другими плотниками на больших, по деревенским масштабам, стройках. Впрочем, любил прийти на огромный холм, сесть на уцелевший от некогда стоявшей там вышки фундамент и долго сидеть, изредка то ли ощупывая, то ли поглаживая старые камни. Когда я туда приходил один, он непременно звал к себе:
- Посиди, камни тут тёплые. Ишь, как запыхался, всё бегом, торопишься... а ты не торопись…

Сидим молча. Вот как-то спрашиваю:
- Дедушка, что ты здесь делаешь?

- Место больно замечательное.
И опять молчит. Погладил камень и говорит:
- Эту кладку еще Немец делал.

- Как это? Она же еще раньше была?!

- Да не фашист… от него, вишь, кругом одни окопы остались. Каменщика так прозвали, потому что глухонемой он был и неженатый. И как сложил! Когда мужики хотели разобрать на кирпичи, веришь ли, ни одного не смогли целым выломать; пыль одна шла да мелкие крошки. Провозились с полдня да инстрУмент попортили - и только. А ведь ты думаешь, почему окопы кругом нарыты, а здесь нет? Не знаешь? Да земли здесь на полштыка, не больше! Под столбы эти, на самую макушку, щебня натаскали — страсть, извести навезли, еще чего-то... Воду, помню, возили, а Немец заправлял, что и как делать знал точно. Так что не смог фашист окопы здесь выкопать … хотя конечно… наверно, ругался.

Старик встал и хотел, было, уйти, да я упросил его ещё рассказать. Он недовольно помолчал и продолжил:
- Каменщик был мастером, таких теперь и не рожают! На речке остров — Купальня, знаешь? Думаешь, ребятишки там плескаются, вот и Купальня? А там и вправду она была, это всё в мирное время ещё было... Так вот, купальню эту тоже Немец построил прямо в воде из розового мрамора! Да так, что и щелей-то видно не было! Вроде бы на спор построил, дескать мастер у меня есть - что хошь сложит. Да кто ж это знает? Может и не спорили! Баловство все это. До первой весны...
Барин-то поначалу дежурство установил: каждый день какой-нибудь двор её чистить обязан был. За деньги, конечно, и кто хотел, но не упомню, отказывался ли кто. Да и почему не почистить? Купальня маленькая была, мелкая. Ребятишки всё равно дрызгаются. А тут на виду — не утонут. Да и от денег кто откажется? Ну, об них говорить... ты ещё мал…

- Дедушка, расскажи ещё!

Помолчали.

- Вот под тот столб барин сам золотой червонец положил. Что уж под другими - не знаю, не видел.
Когда Немец подготовил макушку-то, народу собралось - тьма! Слухи быстро ползут! День был жаркий... Пришли даже из Тучково! Тогда оно называлось Мухино . Всем было интересно как вышку строить будут, да и подработать хотелось. Шептались, что с вышки даже Москву видать можно будет. Батюшка, помню, смурый был, но благословил, как положено. И тут барин важно так достал монету, всем показал и бросил в яму. Каменщик на коленки встал, перекрестился да на червонец кирпич и поставил. И началось! Да….
В этих местах такие дела были, брат ты мой!

Старик умолк и стало как-то неловко.

- А под купальню тоже барин деньги положил?

- Кто его знает? Она раньше была построена. Однако заболтался.

Дед встал, одернул рубаху и ушел. Я посидел немного, зачем-то залез на столб, на который показывал Владимир Кузьмич, постучал по нему каблуком, попрыгал и пошел дальше.
А дома бабка ругает:
- Что это ты всё с Барином ходишь? Али мальчишек мало? Он ведь не свой век живёт! И на вышку всё бегаешь чего? Он понятно: сторожем при ней был. А ты?

- А он говорит, что под вышку барин золотой червонец положил.

- А ты больше его слушай! Нечто золото кладут? Пятнадцать копеек серебром - пятиалтынный - надо под каждый угол.

- Как, бабушка, и ты на строительстве вышки была?

- Да господь с тобой, я тогда ещё совсем махонькая была.

- Откуда же ты знаешь?

- Ну, нечего под ногами путаться! Ступай, ступай, погуляй, шалопут!


                                                                                                  2
В другой раз разговорились мы с Владимиром Кузьмичом на лавке, под старым дубом.

- Там, где теперь пионерлагерь, была усадьба барина Леманна. И у других усадьбы тоже имелись, да жили они больше в Москве, а наш "Первопрестольную присутствием не жаловал" - его слова… Не скажу, что очень богатым он был, но с замашками барскими. Когда его дом разбирали, то, веришь ли, между бревнами и внутренними панелями листы из пробки были - должно быть тишину любил. Уж сколько домов да изб поставил да перестроил, а о таком даже и не слыхивал. А вышку какую построил! Я тогда, можно сказать, еще мальчишкой был, хотя и здоровее всех сверстников и от того казался гораздо старше. Так вот, пристроился я помогать плотникам. А старшим у них был Иван Егорыч -левша. Топор у него будто сам работал - посмотреть любо-дорого. Ну, я по молодости да по глупости решил тоже попробовать левой да как-то и хватил себя. Народ-то всё бросил, да ко мне. «Убили!» - кричат. А мой дед, царствие ему небесное, табачным пеплом рану присыпал, тряпицей перевязал и говорит: «Ничего, брат ты мой!»
Пока руку лечили, понял: мастерство не в руках - оно внутри. Плотникам всё же помогал, а когда вышку построили, барин сам предложил стать мне при ней сторожем. Отец с матерью согласились, и я тоже. Отчего не посторожить? Платил, конечно, и неплохо за такую-то работу. Да…
А вышку выстроил красивую: четыре столба-фундамента из кирпича, на них столбы бревенчатые, затем - большая площадка с резными перилами, а от неё опять столбы, но уже из дуба, и кончались они площадкой поменьше, конечно, тоже дубовой, резной. Вышка-то по чертежам-ресункам строилась, а резьбу Иван Егорыч делал по своему усмотрению - даром, что плотник. Барин на ней, правда, нечасто бывал: больше на Зосиму, 30 апреля, в день своего рождения. Народ, бывало, соберётся, барина ждет, а он чинно так с гостями из усадьбы и выходит, с горы хорошо видно. Подойдёт, бывало, все кланяются, поздравляют, а он с гостями на вышку взойдёт и шампанским стрельнет. Потом начнёт медяки сверху горстями кидать и непременно несколько серебряных меченных монет с ними бросит. Ежели кто найдёт, тому дозволялось на вышку взойти, но не на самый верх, а на нижнюю площадку, там водкой угощали. Из нашей-то деревни больше эти деньги ребятишки подбирали, да барин это и замечать не хотел. Так-то!

Старик умолк и подождал, когда я попрошу его рассказать ещё.

-Потом Первая мировая началась, тогда её называли Второй Отечественной. Первой-то считалась война с Наполеоном! Тут уж не до барина было... Купальню всю илом занесло да тиной... Да и сам он уж немолодой стал, к реке вовсе не спускался. Сам знаешь, какие у нас горы. Позже мрамор растащили, но больше в ил ушло. Вот остров-то и образовался!
Вышку я тогда уже мало сторожил. Это поначалу в диковину, а потом привыкли. Ну, вышка и вышка. В войну и вовсе не до неё было. Барин мне платить меньше стал, сказал, что дела теперь меньше, но чтобы смотрел.
А перед самой революцией он вдруг ремонт надумал. Сам мне сказал, дескать, вышка старая стала, подновить её нужно, и чтобы я не ходил сюда, здесь работники и так будут, смотреть незачем. И впрямь, Немец что-то под вышкой при барине делал. Ну, я в это время к тётке, за реку на старый хутор и ушёл. Тогда говорили "на cтарый план". Она да приживалка там жили. Пробыл несколько дней и домой наутро вернулся. Только на крыльцо ступил, а мне соседка кричит:
- Вышка-то сгорела!

- Как так?

- А так: царя-то нет, вот барин-то и сбежал! Иди скорее туда!

Я бегом, гляжу - и впрямь, завалилась вышка и обуглилась сильно, дымится ещё местами. Если бы не погода, то ничего бы не осталось! А из барского дома добро тащат: кто побойчей - тот самовар, кто поглупее - картину. Подхожу ближе, а мне и кричат:
- Революция! Всё теперь общее! Барина нет, все разбежались, бери что хочешь!

А в усадьбе уже одна громоздкость осталась да книги валялись. В одной из комнат стул валялся, я его зачем-то и взял. Дома мне за него сильно досталось…
Барина-то скоро поймали, по барьям-соседям прятался, да всё допытывались, куда он богатство - золото девал. А он и говорит:
- Проклят тот будет, кто позарится на него!

Ну, его в Рузу на Ивановскую гору и повезли, там поначалу на пуговичной фабрике что-то вроде ревкома было, да, видно, отпустили его оттуда. Пришел он вскорости в усадьбу невредимый. Да как там жить? Никого и ничего. Из некоторых окон даже стёкла унесли. Ну, говорят, он к брату в Москву и уехал.
А тут, представь себе, каменщика утопшим нашли, царствие ему небесное. Поначалу-то удивлялись: неужели с прислугой сбежал? Ему-то зачем? Чай не повар! Повар у барина был - что ты! На хромой козе не подъедешь! Даром что повар. Как же, с барином в Париж ездил! Это ещё до вышки было… Такие вот дела.

Старик перевёл дух и продолжил:
- И вот, как-то раз под вечер подхожу к усадьбе, гляжу, там след вроде как от ямщицких саней (у наших-то розвальни) и кто-то ходит, на мужика не похожий. Подошёл. Помню ещё, в руке у меня топор был, и спрашиваю:
- Кто такой? И чего здесь надо?

- Я то, говорит, брат хозяина усадьбы, а ты какое отношение к ней имеешь?

Ну, я ему и сказал, что сторожем был. Он посмотрел кругом и злобно так:
- Обобрали барина и голым выставили, сторожа - хозяева!

Я ему:
- Не очень-то! С чем барин ушёл отсюда, с тем и вернулся.

- Да так ли?

- Сам не видел, а мужики сказывали, что при поимке обыскали и, кроме часов да перстня с камнем, ничего у него при себе не нашлось, разве что из одежды да кошелёк. И то не взяли! У нас отродясь воров не было. Он сам сбежал и всё бросил, и ежели из усадьбы что берут, так по надобности.
Ещё потолковали. Он и спрашивает:
- А вышка чем революции не угодила? Я ему и расскажи про пожар: дескать, сам удивляюсь. Только ежели рассудить, барская забава всегда мужику поперёк горла. На этом и разошлись.

Старик умолк. Я сидел, не смея проронить ни слова.

- Кажись, года два прошло или больше, я уже женатым был, усадьбу всю растащили, разве только, от барского дома осталось что… Даже обгоревшие брёвна от вышки - и те взяли…Жена у меня при родах умерла, царствие ей небесное.

Владимир Кузьмич перекрестился и, вздохнув, продолжал:
- Да, два года с половиной… Я тогда точно чумовой стал, места себе не находил. На вышку пришёл как-то, сел на столб. Долго сидел, а потом и думаю:
- Что это Немец делал?
Смотрю, посередине меж столбами квадрат цементный появился — аккурат на вершок ниже земли. Раньше-то не замечал: золой да угольями засыпан он был. Там ведь фундамент под лестницу был, тоже квадратный, но чуть выше земли!
И вот, брат ты мой, то о жене-покойнице думаю, то о вышке, то о жене, то о барине. И так что ни день. Зачем это, к примеру, брат барина приезжал? Это зимой-то! И действительно, куда это богатство делось? Что-то у него наверняка было, не один же перстень? Перстень он и вправду носил, красивый такой, с большим бриллиантом, а внутри - по оправе - надпись чуднАя…

- Откуда же, дедушка, ты знаешь, что внутри написано? Разве ты видел? - не выдержал я.

Он как-то странно посмотрел на меня - будто увидел впервые.
- Мал ты ещё…

Затем встал, помедлил и ушёл. Мне стало как-то не по себе. Нечаянно обидел старика, наверное, он больше нечего никогда не расскажет, но тут же подумалось, что бабка была права: сказки сказывает. Эта мысль немного подняла настроение, и я побрёл домой.
Вечерело. За лес, перед которым стоял дом Владимира Кузьмича, садилось огромное багряное солнце, и от этого и лес, и дом казались особенно тёмными и таинственными.
В это лето мы больше не встречались, а затем и вовсе я с родителями надолго уехал.

                                                                                                 3
И вот я опять в этих местах. Мне хотелось сразу побывать везде, увидеть сразу всё, что когда-то было моим миром.
Остров перестал быть купальней, вырос и превратился скорее в выступ берега с топкой перемычкой. На вышке по-прежнему из земли виднелся краснокирпичный фундамент, разве что больше ушёл в землю и зарос. Посреди него - старое пепелище от огромного костра. Окопы вокруг превратились в сильно заросшие канавы. У того самого дуба появились сухие ветви, и он уже не казался таким огромным и могучим. Под ним, впрочем, стояла новая лавка. Всё вокруг состарилось и как-то съежилось.
Друзья постарше были в армии, у ровесников свои дела и посвящать в них меня они не спешили - я стал чужим. Владимир Кузьмич, как мне сказали, в полном здравии и уме, постарел только сильно. Из деревни теперь редко отлучается и чаще по вечерам сидит у околицы.
Где-то через неделю я увидел его. С каким нетерпением я ждал этой встречи! Владимир Кузьмич сидел под дубом один, в том же картузе, новой рубахе, с палочкой в руках. Постарел он действительно сильно. Я поздоровался.

- Володя! - обрадовался он. - Здравствуй.
Раньше он никогда меня не звал по имени. Впрочем, раньше он меня никак не называл.

- Дайка, я посмотрю на тебя. Вот ты какой стал… Возмужал! Да садись, садись!
Мы разговорились: больше о здоровье, о родных и знакомых.

- А помнишь, Володя, про барина я тебе рассказывал? Вышку?

- Как можно? Всё помню! Всё!

- Ну, и хорошо… Холодать уже стало. Пойду я, пожалуй, а ты посиди, посиди, здесь хорошо...

Старик встал и медленно пошёл домой. Я его не видел ещё дня два, а на третий встретились мы у его дома.

- Володя, что же ты не заходишь ко мне? Ты ведь у меня никогда и не был! Заходи!

Через узкое крыльцо мы прошли в избу - довольно просторные тёмные сени, посередине длинный стол, на нём вёдра с водой, за ним топчан, на стене полка с инструментами, над ней старинная лучковая пила, сбоку дверь, закрытая на засов. "Должно быть, эта дверь в пристроенный сарай,"- мельком отметил я. Другая дверь, обитая войлоком, вела в жилую часть дома. Хозяин с заметным усилием распахнул её, и я оказался в комнате с отгороженной кухонькой, большой русской печью, рядом с которой была совсем маленькая, с конфорками. У окна массивный стол, с одной его стороны обшарпанный резной стул с остатками некогда зеленой кожи, с другой - сундук, покрытый лоскутным одеялом, перед столом большая лавка. На тёсанной, казалось полированной, стене - ходики, зеркало, численник и фотографии. Под ними кушетка с заправленной постелью. Ещё дверь, запертая на кованый крючок, но куда вела она, не знаю.

- Это мои родители. А это тётка. Первые фотокарточки в деревне! Эти, правда, уже после войны племянник сделал из прежних попорченных. Те небольшие были. Отец крупные портреты любил! Тут братья и сестра. Царствие им небесное! Ну, это я в партизанах с командиром нашим: благодарность выносит! А тут… тебе не интересно будет. Да ты, садись, садись, сюда, на стул. А я, по привычке, на сундуке посижу. Самовар сейчас будет!

За чаем мы опять вспоминали родственников и знакомых, затем ещё раз рассматривали фотографии, теперь уже внимательно, и снова сели за стол.

- Что же, Володя, ты про барина не спрашиваешь?

- Неловко как-то!

- А знаешь, я ведь Леманна-младшего, ну, брата барина, хоронил. Под чужим именем, правда, да господь разберёт…
- С этой вышкой я тогда чуть с ума не сошёл, - это было произнесено так, будто давний разговор о Леманне и не прерывался.
Всё ходил туда и догадался: барин велел Немцу, имени-то его не помню, потайной колодец под вышкой сделать, спрятал туда добро да каменщика и утопил, должно быть. Вышку поджёг - и бежать. Прямо как чувствовал что. Думал, кто там искать будет? И место приметное, всегда отыскать можно. И решил я, брат ты мой, выкопать клад.
И вот, как-то ночью, взял лом, лопату - да и на вышку. Как сейчас помню: вышел из избы, кругом тихо, на небе ни облачка, луна светит, а когда до вышки дошёл, туча из-за леса вышла, ветер поднялся, и только я ломом по пятачку стукнул, как молния сверкнула, гром и ливень начался. А ведь рановато для гроз! Вспомнил тогда слова барина, страшно стало, перекрестился - и назад.
Только клад из головы не выходит. По ночам то жена-покойница снится, то клад, то жена, то вышка. Аккурат на Зосиму, помню, лёг не в избе, а в сенях, печь больно натопил да всю ночь на новом месте и ворочаюсь, никак уснуть не могу, чудится мне, будто барин клад выкопать хочет. Измучился весь… Встал - и на вышку. Подхожу и точно: кто-то стоит на коленях, рядом фонарик, и саперной лопатой скребёт. Ну, я подкрался и навалился на него покрепче. Он и не сопротивляется! Кто такой, спрашиваю? А он хрипит только, отпустил его да фонариком и посветил. Гляжу, а это брат барина!

- Что, - говорю, - братец каменщика утопил, вышку поджёг и был таков, а ты добро забрать хочешь?

А он шепчет:
- Кто ты?

- Не узнаёшь? Сторож я! Мы уже раз виделись!

- Умираю …

И впрямь: лежит, не шевелится и тихо стонет. Ну, я лесом и принёс его в избу.
Смотрю - батюшки, да он ранен в плечо. Лечил его, конечно, как мог. А чтобы никто не знал, положил его в маленькую комнату, тогда у меня пятистенка ещё большая была. Так вот, дня через два ему полегчало, поразговорчивее стал. Спросил, откуда я про клад знаю.

- Догадался, - говорю.

Позже и рассказал мне. Приехал к нему брат, плачет: дескать, имение растащили, вышку сожгли, в ревком отвезли и там всё фамильное отобрали - ценность представляет. Одни часы оставили. Прощения просил.
Они с братом-то из-за наследства разошлись, вроде как не поделили.
Леманн много мне чего рассказывал: и про семью, про всех дедов да прадедов, и всё у него цари да бары, купли да продажи. Да я мало чего про это запомнил - он о своём семействе говорит, а я о своём всё думаю. Сказывал, что поначалу брату поверил. Да и как не поверить? Кругом тогда что делалось! Свояченицу, сказывал, приютить пришлось, её сразу раскулачили. Просто выгнали из дома со всеми домочадцами, а она, говорит, шутила :
- Мы гордиться должны, что в нашей усадьбе главный штаб сделали! Так-то! Только потом сомнение его взяло: отчего это, скажем, часы оставили? Якобы, редкие они были, с фигурами, эмалированные, от деда. И сокрушался братец-то больше о перстне.

- Дурачье! - говорил, - а туда же, Россией править хотят!
На перстне-то резьбу увидали, так больно подозрительной показалась, чуть ли ни шифровкой! Ювелира местного приволокли, тот трясся, как осиновый лист. Тоже дурак, всё «не знаю» да «кажется» мычал. В Кремле об этом узнать советовал. Эко хватил! Так ведь поехали в Кремль!

Когда брат в Париж уехал, он ещё больше засомневался. А позже сюда примчал, и мы с ним случайно и встретились. И после этого все его сомнения развеялись: где-то, думает, на усадьбе фамильное спрятано. Но где? Разве найдешь!
Поехал он в Рузу... Руза не Москва! Разыскал там ювелира, оказалось, никакой он не ювелир, а больше часовщик, хотя тоже не очень, но лавку держал. Ювелирным делом только поначалу занимался. У всех, видишь ли, лавки, и у Шевердяевых, и у Кармалина, у Зуева, на что уж купцы известные, и то… а у него на вывеске - "Магазин"… из немцев! Он за деньги-то и рассказал, что действительно в ревкоме ему перстень показывали и надписью интересовались: давно ли она сделана. Сказал, что вроде давно, ещё сказал, что вещь старинная, и лучше о ней справиться у ювелира кремлевской ризницы, его якобы дальнего родственника.
И решил младший Леманн хотя бы перстень вернуть, а как - и сам ещё не знал. Вернулся в Москву - и к ювелиру; представился и сразу о перстне-то и выложил, хотя, конечно, никакой уверенности, что перстень у него, не было. Разве узнать что. Да не сразу у них сладилось-то. Леманн ему о своих предках рассказывал, то да сё, просил всё перстень фамильный показать, говорил, что из России скоро уедет.
С этим перстнем-то у них в роду предание от отца к сыну шло. Будто бы прапрадед их в Россию Лефортом был выписан в наставники русской армии. Да ничего путного из этого не вышло, так я понял, хотя и чин имел. Прадед тоже военным был и в турецкую кампанию у какого-то нАбольшего турка перстень-то и отвоевал. Откупиться тот хотел. Перстень тоже знаешь… исторический! Якобы царей тамошних. Во как! И умудрился, запамятовал уж через кого, самому Потёмкину поднести, а тот храбреца пожелал видеть, за подвиг перстень вернул и велел надпись на нем сделать. Только слова все никак не умещались, и решили тогда одни первые буквы вырезать. Вот надпись-то чудная и получилась. Об этом, говорит, даже Попов писал. А кто такой - спросить не случилось... Что за слова там были, я не упомнил - речь-то больно непривычная. Вроде как даже с укоризной. Да…
Ювелир-то, признался, что приходил к нему студент-недоучка, весь расхристанный, ободранный, как после драки. Аж перепугал всех! Да как не впустить, ведь при мандате! О надписи расспрашивал, о камне и приказывал перстень у него оставить. Ну, тот возражал: говорил, что к ценностям Кремля это никакого отношения не имеет. Да разве поспоришь? Вынул тот револьвер и расписку продиктовал, сказал, что некогда ревкому побрякушками заниматься, обещал скоро вернуться.
А перстень-то он так и не показал …
Однако была у ювелира коллекция копий. Все камни ризницы себе сделал и дома держал. И так ему перстень понравился, что скопировал и его и даже надпись воспроизвел. Вот он Леманну копию-то и показывал. И ведь что тот шельма придумал: уговорил какого-то вора всю коллекцию унести и ему отдать. И только он её получил, так сразу к ювелиру.

- Проститься, - говорит, - пришел. Россию покидаю.
Ну, и на стол поставил, наверное.

- Хочу, - говорит, - последний раз на фамильное взглянуть. А ювелир чуть не плачет:

- Ограбили! Коллекцию унесли!

Леманн у него потихоньку выпытывать стал: не заявлял ли он куда о пропаже. Ювелир не заявлял - камни-то ненастоящие. Да и заяви - себе дороже будет.
Братец-то ему всё о своем, о перстне. А когда хозяин захмелел, то и согласился незаметно его в хранилище провести. Пришли они: ювелир на камни смотрит, причитает, а перстень отдельно хранился, его Леманн взял и слезу пустил да, улучив минуту, и подменил на копию. Поплакали они да также незаметно и вышли. Правда, Леманн-то из благодарности ювелиру коллекцию домой подкинул, а, скорее всего подумал, что тот и так догадается, кто украл. Ювелир, небось, ещё не раз его вспомнил. Ведь в конце той зимы ризницу обокрали! Почитай, самого патриарха! Не приведи господь!

Старик медленно перекрестился

- На тридцать миллионов золотом унесли! Вся Россия гудела. Вот я и думаю: с чего это вдруг решили Кремль обобрать? Небось, копии камней увидали, так кровь в башку-то и ударила… Леманн, кажись, тоже так думал, говорит:
- По газетам следил, что у вас тут делается. Никак не ожидал, что ризницу ограбят. Кошмар!

- А там кто его знает? К себе, конечно, не вернулся и сбежал во Францию. Чужбина, она, знаешь, не мать родная! Да… Только перстень там не смог продать: всё казалось ему, что настоящей цены никто не давал. И о кладе всё думал и догадался. А догадался - и сам не рад...Точно обезумел, говорит. Так-то, брат ты мой! И решил он всё фамильное во что бы то ни стало забрать. Да только, говорит, сразу всё не так пошло, как кто сглазил! Ну, при переходе границы и ранили его.

Владимир Кузьмич снова заварил чай и продолжал:
- А когда понял, что не суждено ему фамильным-то владеть, так всё выговориться хотел, доказать всё чего-то пытался. Предков вспомнил, брата, себя жалел, говорил, большими людьми стать могли. Вот вся сила в разговоры и ушла. А перед самой смертью перстень мне сам отдал и просил только об одном: похоронить его по-людски. В Иванов день умер. Царствие ему небесное! Да похоронить-то непросто. Взял я грех на душу - за родственника приезжего его выдал. Бог милостив! Обошлось... А вскоре и братья погибли...

Старик, беззвучно шевеля губами, перекрестился. Помолчали. Чувствовалось, он устал.

- И вот, сижу я один, кручу перед лампой перстень… Камень красивый такой, затейливый, радугой так и играет... И так мне от всего этого тошно стало! Веришь ли, Володя? Хоть в петлю! Взял я тогда лом, лопату - и на вышку; закопаю, думаю, и его туда же. И не заметил, как у каменного пятачка оказался-то! И так в сердцах его ломом хватил, аж угол отлетел. Пятачок-то сковырнул и...опомнился. Назад хотел было повернуть, да уж никак нельзя! Разворотил щебенку, она как будто сцементирована была. А под ней через полметра так - плита цементная на кирпичной кладке лежит и по углам плиты - крюки железные. Я и так с ней и эдак, ну никак поднять не могу - здорова больно и сдвинуть- то в яме некуда. А тут уж светать стало... Засыпал яму и пятачок назад еле поставил да и домой пошёл. К дому уж подходил, как дождик начался и лил с неделю.
А я, брат ты мой, хуже Леманна стал: чего только не передумал, о ком только не вспомнил! И перстень этот окаянный, нет-нет, да и достану... За окном льет... В избе один… Вот когда волком выть! Грешным делом думал даже в Москву податься, перстень продать, обжиться там, клад достать да тётку к себе перетащить… Только пустое это всё… По кругу… Однако, разъяснело. Сделал я ворот - и снова на вышку. Сдвинул пятак, выгреб щебенку, ворот поставил да верёвкой за крюки и зацепил, как сейчас помню: стою и не знаю, что делать? Прямо затмение нашло какое-то! Кругом тихо так, луна светит, а я словно жду чего-то.
Вдруг, где-то на усадьбе ночная птица прокричала нехорошо так. Очнулся я и плиту давай поднимать. Под ней колодец узкий. Посветил в него фонариком Леманна, там… сияние - ларец перламутровый. Достал его - во истину красота! На крышке герб, ручка витая, кажись серебренная. Хотел было сейчас же и открыть, да нечем! И ломать-то жалко. А тут опять птица кричит, где-то совсем рядом, прямотоки над ухом. Я чуть ларец не выронил! Просто наваждение: забыл, зачем пришёл! Положил я тогда на ларец перстень, закрыл колодец, засыпал всё, пятак на место задвинул, схватил ворот - и бегом домой. Во как, брат ты мой!

Владимир Кузьмич ещё раз перекрестился. Помолчал и каким-то чужим, охрипшим уже голосом, продолжил.

- А днем тётка проведать пришла - не захворал ли. Я с ней и закрутился, а потом и вовсе не до клада было, да и успокоился я. Много чего насмотрелся, много чего передумать да пережить пришлось, вот и успокоился.

Старик умолк, и в напряжённой тишине отчетливо стало слышно его тяжелое дыхание да такое же тяжелое тиканье часов.
Я пребывал в некотором замешательстве, хотелось скорее спросить о дальнейшей судьбе клада, но от чего-то никак не мог найти нужных слов. Сам вопрос казался мне не удобным, никчемным, даже наглым.

- А ближе к войне забрали меня в НКВД, - прервал затянувшееся молчание Владимир Кузьмич. Следователь больно въедливый попался и после каждого слова все «так» добавлял. Говорит:
- Это кто? - и показывает мне фотокарточку.

- Барин, - говорю, - наш!

- Ваш значит? Так! А что, деревня на его земле была?

- Да нет, - говорю, - только раньше, года до 11-го, ежели помню. У нас деревня вольная, как все.

- Так! Вольная, значит? Так! А ты у него сторожем был?

- Не то, чтобы сторожем, но сторожил постройку одну - вышку.

- Не сторожем, но сторожил? Так!

- А это кто? - и показывает мне ещё фотокарточки.

- Не знаю, - говорю.

- Не знаешь? Так!

Трое суток мурыжил с зуботычинами, о прислуге расспрашивал, барине, да что я знаю, мужика какого-то показывал, еле отговорился. Да… Думал в Москву повезут, ан нет...выпустили.
А потом в газете про барина сам читал: главарём диверсантов он оказался. Он и ещё четверо хотели мост у Филей взорвать. Взяли их там с поличным: с инструментом, лопатами, при оружии. К расстрелу приговорили.

Помолчали. Владимир Кузьмич не торопясь отодвинул блюдце и поставил на него вверх дном чашку, важно огладил седую бороду и тихо произнёс:

- Старый он больно был, может и с головой что, но четверо - это слишком. Вопрос?.. Брат ты мой.

Глаза старика потухли и на половину закрылись, лицо сделалось безразличным, будто окаменело. И снова тиканье ходиков стало невыносимо громким, молчание - бесконечным. Чтобы как-то разрядить обстановку я осторожно поинтересовался, рассказывал ли он еще кому. Владимир Кузьмич встрепенулся, сел поудобнее, в прищуре глаз появилась теплота.

- В конце 41-го, ещё в партизанах, рассказал командиру нашему. Тогда мы аккурат в лесу за рекой стояли. Всё рассказал, как на духу. Да только показалось, не поверил он - молодой ещё. Говорит:

- Что же ты, Кузьмич, предлагаешь операцию планировать, на рожон лезть? Да если даже мы высотку займём, что там? Там ведь перерыто всё. И что в шкатулке - тоже неизвестно. Не Шереметьев же твой барин. А если и есть чего? Что же ты, спросят, следователю не сказал? А? Так что помалкивай лучше! После победы сам сдашь. Ты всё понял?

- Вот так-то, брат ты мой!

Как только Рузу освободили, я сразу плотничать в бригаду пошёл. В мою-то избу снаряд попал, аккурат в печку, хорошо - калибр небольшой. Внутри разворотило всё, крышу сдвинуло да попортило, а стены раздуло только малость. У соседей хуже. У кого - и вовсе ничего не осталось. Моя-то у леса - это, думаю, и спасло. Поправил с пята на десято и в бригаду. Помотало нас…не приведи господь! А что лишнего сболтнёшь, только тебя и видели. Время такое было. И после войны тоже, знаешь… Да и дел свалилось...Избу править надо. Она так и стояла. Никто не тронул. Да и кому? От деревни четыре двора осталось - и те со старухами. Ну, перестроил её, из большой маленькую сделать - не задача! А рядом так ничего и не построили. Вот и живу на отшибе… как барин.

Владимир Кузьмич хотел было подняться из-за стола, но передумал и продолжил:

- Да, чуть не забыл. О перстне-то мне ещё однажды услыхать довелось. Вот ведь память треклятая!.. Встретил как-то я артельного… ну… с Новосельской пуговичной фабрики, давно это было, ещё до войны. Так вот, за разговорами и выяснялось, что комитет-то они в 17-м организовали, да толку мало: особо никто их и не признаёт. Пришлось в Москву петицию писать. А самым грамотным у них был студент, знаешь, из «кухаркиных детей». Больно бойкий, говорит, был и начитанный страсть как, политическими словами так и сыпал. Только, значит, они бумагу-то составили, а тут деревенские барина притащили, шумят, а чего шумят и сами не знают. Раз сбежал, кричат, значит, контра, раскулачить германца под чистую, расстрелять, и точка. Да на стол всё отобранное и вывалили. Как же, поделить надо! Ну, студент и говорит:

- Земля с постройками - это по декрету, а часы, украшения, кошелёк, прочие - это воровство, а Советская власть с воровством как раз и борется.

А старший-то их надпись на перстне увидел и спрашивает:

- Что это тут такое зашифровано?

Барин гордый был. Здесь, говорит, подвиг прадеда зашифрован, и молчит. Вот за ювелиром и послали. Разберёмся, мол, когда что зашифровано. Ювелир-то со страху готов был отца родного выдать, всё валил на московского родственника. И ведь что студент предложил: под расписку перстень отобрать и вернуть, когда барин сам добровольно землю и добро передаст. Это, говорит, будет актом признания ревкома. На том и порешили. Барина отпустили и на другой день в Москву старший со студентом петицию повезли, а за одно и перстень с собой взяли. Только старший в дороге сильно простыл, так что, считай, студент один всё сделал и очень даже неплохо. Такого делового партейца прислали. Что ты! Певунов! Он порядок живо навёл. Гвардию организовал, с мест контру вычистил. И так в гору пошёл, что потом ГубЧК возглавил. С Лениным встречался! Вот так!
Правда, со студентом у него не сложилось, разногласия сразу пошли. Ну, студент в Москву вроде как жаловаться и поехал да перстень обратно привести. Начудил он с ним. Да там, сказывали, тут же и женился. Больше уже никогда сюда не приезжал. Ну, а барин за перстнем не явился, так что о нём скоро и забыли, земли ведь и так поделили.

Старик помолчал, как-то уж очень тяжело вздохнул и медленно произнёс:

- Я ему тогда про клад ничего не сказал… И хорошо сделал… Ты это потом поймёшь, брат ты мой.

Старик снова вздохнул.

- А перстень-то похоже счастья никому не принёс: ни турку, ни барину, ни ювелиру - никому…

И опять наступила гнетущая тишина. Теперь уже я слышал биение собственного сердца - оно бешено колотилось. С такой же скоростью неслись путаные мысли. И я сказал первое, что подвернулось на язык:

- Что же всё-таки ты сам, Владимир Кузьмич, не достал клад?

Старик помедлил; огладил бороду…

- Думаешь, испугался? И такое есть, только ежели всё себе брать, что же останется? Сейчас там ребятишки, песни у костра, а развороти всё? Ничего не будет! Ничего! Одни окопы!

- Ну, зачем же только для себя? - неуместно перебил я.

- А на этот вопрос каждый сам должен найти ответ, - и старик... заулыбался!

                                                         Глава 2. Перламутровый ларец 

                                                                                 1
Проводить Владимира Кузьмича в последний путь пришли и из соседних деревень, и больше, чем я мог предположить.
Тот день выдался пасмурным. С раннего утра небо заволокло серыми тучами. Время от времени накрапывал мелкий, по-осеннему мелкий дождь.
Траурная процессия больше из мужчин спускалась через лес по крутой извилистой тропинке к реке. Гроб - «колода», - обтянутый черным ситцем несли на белых простынях, более чем печальный - отталкивающий контраст. Я шёл последним с охапкой последних пионов и будто загипнотизированный смотрел на скорбную ношу. Гроб то резко дёргался, то жутко наклонялся, казалось, покойник шевелится и вот-вот привстанет и откроет глаза. Крышку впереди несли не намного лучше. Каким же долгим был спуск! Наконец внизу открылась река с пологим берегом, ещё немного - и испытания закончатся, однако они только начинались. У подвесного моста пришлось остановиться. Он был таким узким, что пронести усопшего, как его несли раньше, было невозможно. К тому же, как нарочно, поднялся сильный ветер, по низкому небу понеслись клочья темно-серых туч, начался дождь. Гроб поставили на землю, забили крышку и обвязали простынями. Затем самые рослые мужики подняли его над головой, и мы продолжили путь. Это было ужасно! Мост под ногами начал ходить вниз, вверх, раскачиваться из стороны в сторону, в такт ему раскачивался огромный чёрный ящик, казалось, он вот-вот вылетит в воду вместе с несущими его людьми. На скользких досках удержаться было трудно, и на середине моста носильщиков буквально швырнуло на стальные тросы ограждения, женщины закричали, что напугало ещё больше, но ношу удержали. Преодолев переправу, его снова опустили на землю, развязали простыни и медленно понесли дальше. Чувствовалось, все устали… Дождь скоро кончился, ветер стих. У могилы его в третий раз опустили, теперь уже на свежевырытую землю и открыли для последнего прощания. На мгновение выглянуло солнце и тут же растворилось в сером небе, оставив бледное пятно. Прощание было кратким: женщины всплакнули, кто-то попросил прощения. Установили крышку и стали её заколачивать. Рослый, плохо выбритый мужчина в разорванной до плеча мокрой рубахе, большим молотком с профессиональной лёгкостью вбивал длинные гвозди. Его рука была в крови, видимо, поранился на мосту - жуткое зрелище! Затем гроб опустили в могилу; каждый бросил по горсти глинистой земли, и его закопали, насыпав продолговатый холм. Воткнули табличку, черенком лопаты на могиле выдавили православный крест, положили скромные цветы и молча пошли прочь с пустынного кладбища. Прошли по мосту, теперь он раскачивался гораздо меньше, прошли по угрюмому берегу и поднялись по скользкой лесной тропинке, мужчины впереди, следом женщины, помогая друг другу.
У калитки Владимира Кузьмича о чём-то громко судачили две старушки, вокруг них кругами бегала маленькая девочка; из трубы его дома вился лёгкий дымок; в окне промелькнуло женское лицо… Такая обыденность только усугубила и без того мрачное настроение, и идти в дом мне совсем не хотелось. На углу крыльца стояла бочка с водой, мужики ополоснули в ней руки и направились к столу, «накрытому» прямо во дворе. Это несколько успокоило, и я последовал за ними.
Стол из сеней был установлен почти вплотную к низкому, настежь распахнутому окну комнаты. На нём стояли щербатые, разные по размеру тарелки, рядом алюминиевые вилки с окрашенными в синей цвет ручками, стопки, стаканы, посередине блюдо с несколькими крупно нарезанными селёдками засыпанными зелёным луком, большая тарелка с колбасой и поменьше с салом и бутылки с водкой. На широком подоконнике гора черного хлеба, чугунок с картошкой в мундире, тарелка с медом. Сели на слишком высокие, наспех сооружённые скамейки. Через окно передали кутью и блины, мужики засуетились, послышалась команда:

- Помянем!

Все встали и, как говорится, «молча» выпили. Я никогда раньше не пил водку, во всяком случаи в таком количестве, но не пить было нельзя. Мужики закусывали торопливо, даже с некоторой жадностью. Между тем в комнате, где находились почти одни женщины, из-за стола поднялся незнакомый мне старик и стал что-то говорить. За нашем столом его никто не слушал. Мужчина в разорванной рубашке, сидевший почти напротив меня, высоко поднял стакан и громко произнёс:

- Правильный был дед! Пусть земля ему будет пухом!

И залпом выпил. За ним последовали другие. Мне тоже налили в стопку. Пить было противно. Вообще, всё было противно: вместо воспоминаний о Владимире Кузьмиче слышались одни и те же слова, все только ели и пили, в сырой одежде было зябко… Я встал, и хотел было что-то сказать, но, окинув взглядом стол с рассыпанным луком, пустыми тарелками из-под закуски, жующих мужиков, передумал и пошёл домой. Вспомнилась картина погребения, вернее, «вспомнилось» не то слово, я словно увидел неправдоподобно большую окровавленную руку с окровавленным молотком, вбивающую в гроб окровавленные гвозди. При каждом ударе капли крови веером разлетались по чёрной ткани… Меня затрясло, к горлу подкатил отвратительно-приторный вкус мёда и меня вытошнило.
Дома, помню, разделся и лёг в постель, накрывшись с головой, меня бил озноб, голова кружилась. Тут появилась бабка, потрогала лоб и запричитала:

- Батюшки! Да ты весь горишь! Я сейчас чаю сделаю. Не слушаешь ведь ничего! Ну, ничегошеньки!

Бабка принесла горячий чай, от него пахло медом. Я сделал глоток, и опять началась рвота.


                                                                                                        2
Болел не долго. Молодой организм быстро восстанавливал силы и, выздоровев, первым делом я, конечно, прибежал на вышку. Сердце, что называется, вырывалось из груди: и оттого, что бежал, и оттого, что я на вышке! Сколько разных событий помнит эта земля! Событий рядовых и удивительных, событий трагических! "Вышка" - одно лишь это слово завораживало, околдовывало. Здесь, под цементной плитой спрятан клад, и знаю о нём только я! Воображение живо нарисовало ларец, полный драгоценных камней, золотые монеты царской чеканки и, конечно, перстень с огромным бриллиантом, как минимум времён Екатерины. Мне не терпелось с кем-нибудь поделиться этой тайной, удивить бабушку, родителей, друзей, словом поразить всех. Я почувствовал себя героем! Но тут же подумалось, что нечего героического в этом нет и, в сущности, к кладу я не имею никакого отношения. Более того, его найти может кто угодно. Последняя мысль была пугающей. Однако клад уже столько лет пролежал здесь, да и с какой стати кто-то будет долбить щебёнку под пепелищем от костра? Барин знал, что делал! Этот аргумент успокоил, и, весёлый, я зашагал домой. Дома ждали другие дела. На следующий день опять пришёл на вышку, сел на кирпичный столб и стал думать о ларце, строить планы, как лучше его достать. Мне снова захотелось сейчас же рассказать о нём кому-нибудь, но, вспоминая Владимира Кузьмича, решил всё же не торопиться. И на другой день я был там же и всё повторилось. Из-за вышки я даже поругался с бабкой! Что бы как-то избавиться от навязчивых мыслей, решил больше бывать в лесу или на речке. Однако всё чаще и чаще одинокие походы в лес и даже к реке стали заканчиваться на вышке. Она притягивала, как магнит! Иногда я приходил туда по нескольку раз в день, садился на тот самый столб и долго сидел, перебирая в памяти мимолетные встречи с Владимиром Кузьмичом, и всегда возвращался к разговору за чаем. С некоторым удивлением стал отмечать, что все меньше меня манит перламутровый ларец. Меня мучила другая тайна: почему старик рассказал о нём мне? Почему он всё же не заявил о кладе? И чем дольше искал ответ, тем труднее было найти его.
В один из таких дней я подошёл к пепелищу, скрывающему каменный пятак и, присев на корточки, зачем-то стал медленно разгребать золу. Я тщательно расчищал камень, словно это могло помочь найти ответы на мои вопросы.

— Опоздал, кажется!

Я вздрогнул. Сзади стоял рослый мужчина средних лет с мятым ведром и новой лопатой в руках. Мы недоуменно посмотрели друг на друга.

— Костёр здесь был… пионерский, — прервал он не долгое молчание.

— Знаю.

— Я здесь… Мне зола нужна…. Для огорода... удобрение.

— Берите.

— Вы что-то искали?

Я отбросил палку, которой разгребал золу и, сам не зная от чего, пошёл к дому лесом, хотя по тропинке, конечно, было идти гораздо удобнее. Наполовину спустившись с крутого холма, на узкой террасе неожиданно наткнулся на палатку. «Ну и место выбрали!» — молча изумился я.

— Почему так долго? — послышался приятный женский голос из палатки.

«Влюблённые уединились. А вот и он!» — мелькнуло в голове. Навстречу из-за деревьев вышел загорелый парень с котелком воды, и мне показалось, что я его уже где-то видел. Но где?
За околицей, у того самого дуба, ватага ребят двумя лопатами и ломом шумно вела земляные работы. Поинтересовался, что они делают.

— Гильзы ищем! Здесь у фрицев пулемёт был!

— И как успехи?

— Пока ничего.

— Пошли на вышку, там чего хочешь найти можно! — предложил кто-то, и все дружно отправились туда.

— А кто закапывать будет? — крикнул я. Ребята нехотя вернулись и быстро засыпали ямы.

Словом, был обычный солнечный летний воскресный день со своими мимолетными проблемами, приключениями и встречами. К вечеру погода испортилась, а под утро и вовсе разразилась гроза. Однако к середине дня выглянуло солнце. И снова, незаметно для себя, я оказался на вышке. Ливень сделал свое дело: пожухлая трава выпрямилась и зазеленела, к кирпичным столбам вернулся естественный цвет, вымытый каменный пятак особенно чётко выделялся на чёрной выжженной земле. И я, пожалуй, впервые почувствовал, что за каждым предметом, сделанным людьми, скрыта своя тайна. За каждой его малой частью… Но что это? Ещё вчера у камня был отбит один угол, теперь он цел, зато отбит другой! Присмотрелся. Сомнения исчезли: кто-то развернул его!
Я помчался к дому, пытаясь на ходу сообразить, кто бы мог это сделать? Взял маленькие козлы для дров, стальную ручку от старого колодезного ворота, верёвку, лопату и, взвалив всё на плечи, вернулся назад. Ручкой выворотил тяжелый пятак и стал вынимать щебень. Вот уже лопата задела железный крюк, а скоро и вся цементная плита была расчищена. Ещё теплилась надежда, что плиту не смогли поднять и ларец и перстень на месте. Соорудив ворот и закрепив верёвку, я остановился, нужно было отдышаться. Руки тряслись от напряжения, глаза застилал пот, в голову лезли чёрные мысли и всё же я собрался и даже немного успокоился, но отчего-то всё медлил с подъемом. «Владимир Кузьмич также медлил», — подумалось мне. Начал крутить ворот, толстая, прочная с виду верёвка натянулась и… лопнула! Гнильё! Пришлось сложить её вдвое - и опять неудача: теперь она прокручивалась на вороте. Намучившись, наконец, приподнял плиту и, сдвинув её ногой, опустил на щебень. Однако в образовавшейся щели ничего не было видно — свет не достигал дна колодца (или глаза, быть может, не привыкли к темноте?) Я полез в карманы и обнаружил спички. Бросил одну зажжённую спичку, другую — безрезультатно: они гасли, не долетев до дна. Тогда я раскрыл коробок, обнажив лишь головки спичек, и одной поджёг остальные. Пылающий коробок полетел вниз и осветил кирпичную кладку и дно из щебенки. Колодец был пуст! Я бесцельно смотрел в него, пока сходящаяся мгла не поглотила последние искры. С трудом поставив плиту на место, засыпал щебенку, установил пятак, развернув его прежней стороной, и, забрав принесённое, поплелся домой. Время перестало течь. Перед глазами всплыла картина погребения Владимира Кузьмича.

— Ты найдешь его! — не знаю, произнёс ли я это вслух, или только подумал так, или даже это услышал от кого-то... мысли путались. Очнулся только у калитки дома и сразу почувствовал вдруг навалившуюся на меня страшную усталость. Сбросив ношу, я буквально рухнул на стоящую рядом лавку. Сколько пролежал на ней, не знаю.

- Сил девать некуда. Бездельем маешься!

Слова откуда-то взявшейся бабки окончательно вернули меня к действительности.

- По грибы сходил что ли? И то пользы больше будет!
.
- Не дай бог! - произнёс я упавшим голосом.

В голову снова полезли не добрые мысли. Я чувствовал себя преступником!

Кто мог узнать или догадаться о кладе? С чего начать поиск? И как вообще его нужно вести? И если разыщу взявшего клад, что тогда? Впрочем, об этом думать не хотелось. Словом, был в полной растерянности! В конце концов, решил начать, как мне казалось, с самого простого: поговорить с ребятами - искателями гильз. Однако разыскать их в этот вечер было непросто. Я совершенно сбился с ног, лазая по укромным местам и задавая всем одни и те же вопросы. Я даже стал думать, что клад забрали именно они, и со временем эта уверенность только росла. Как я себя ругал! Но всё оказалось прозаичнее: ребята откопали обрывок пулемётной ленты с патронами, подальше от деревни развели костер и бросили ленту в него. Впрочем, вскоре выяснилось, что откопали они не только патроны, поэтому так далеко и ушли.
На вышке в тот день они никого не видели, старым фундаментом и вовсе не интересовались, их интересовали окопы.


                                                                                                 3
Наступила ночь; весь мир, казалось, успокоился, а я всё продолжал ломать голову над проклятыми вопросами, и всё меньше мне верилось в успех поисков. Я пытался вспомнить всех когда-либо виденных мною на вышке, хотя понимал, что вряд ли это могло помочь. Пытался вспомнить мельчайшие подробности из рассказов старика. Быть может, он говорил ещё кому-то? Вспомнил! Вспомнил, на кого похож загорелый парень с котелком воды — на командира партизанского отряда! Нужно во что бы то не стало убедиться в этом ещё раз - и сейчас же! В величайшем возбуждении встал с кровати и, взяв топор и фонарь, тихо пошёл к заветному дому. Деревня спала. Я зашёл со стороны леса — там было кухонное окно. Стараясь не шуметь, топором снял с него дощатый щит. Рама, к счастью, оказалась одинарной. Непослушными руками осторожно стал вынимать стекло. Как же это было долго! Наконец, стекло поддалось, и я влез вовнутрь. Из кухни почему-то на цыпочках прошёл в комнату. В блуждающем свете карманного фонаря она выглядела особенно неуютной и холодной. С сундука исчезло одеяло, куда-то делся стул, старая кушетка без постели казалась уродливой развалиной. Всё было мрачным, не жилым. К тому же в доме было отвратительно тихо. Стояла мёртвая тишина - ходики стояли! Я осветил стену — с фотографий на меня строго смотрели родители Владимира Кузьмича, посветил ниже и снял с гвоздя нужную рамку. Выходя из комнаты, опять посмотрел на фотографии родителей, их лица как будто повернулись, мне стало жутко не по себе. Быстро выбравшись из дома, трясущимися руками вставил стекло и стал забивать щит. В деревне залаяли собаки, так что возвращение назад было довольно шумным. Впрочем, мне казалось, что самое важное уже сделано, и найти клад теперь не представляет никакого труда. Всё складывалось удачно! С этим приятным ощущением и уснул.
Утром, однако, вместе со сном исчезло и вчерашнее ощущение. Всё сделанное казалось теперь никчемным и постыдным. К тому же в комнату вошла бабка и, покачав головой, произнесла:

- Что ты творишь, внучек? Сам себя потерял! Пора бы за ум браться…

И всплеснув вдруг руками, быстро вышла. Что она имела в виду, я не понял, но оптимизма это мне точно не прибавило. И всё же решил разыскать того парня — ничего лучшего просто не приходило в голову. Но как это сделать? Я направился к тому месту, где стояла палатка, но там не осталось почти никаких следов пребывания. В растерянности пошёл было назад, но передумал - не хотелось встречаться с бабкой - и спустился к реке. Её размеренное течение, медленно плывущие облака несколько успокоили меня. Я брёл по берегу, размышляя о дальнейших действиях, в голову приходили планы один фантастичнее другого, и не заметил, как дошёл почти до моста. Когда-то пойти по нему было одним из удовольствий, теперь это был путь к кладбищу. Свернул на тропинку, ведущую в деревню и, поднявшись по ней, оказался у известного дома, что было ещё неприятней. Из-за его угла вышла знакомая уже компания и, кажется, в полном составе. Хотелось бы узнать, что они здесь делают? Но вместо этого ни с того ни сего спросил:

- А с чего вы решили, что под дубом пулемёт стоял?

Ребята удивлённо переглянулись, а самый меленький с гордостью заявил:

- Об этом все знают! Моя бабка говорила. Она при немцах тут жила.

- Да! - подтвердили остальные.

- Здесь кругом бои были. Нам и в школе о войне рассказывали. К нам даже командир партизанского отряда приезжал!

- Командир партизанского отряда? - изумился я.

- Да! А что в этом такого?

Из дальнейшего разговора выяснилось, что приезжал он в прошлом году на открытие школьного краеведческого музея, подарил цейсовский полевой бинокль и много фотографий и что в музее есть, конечно, и его фотография. Ещё сказали, что школа сейчас закрыта и рассказали, как найти директора. Вот это повезло! Я стал уговаривать ребят пойти со мной посмотреть фото, тот ли это командир? Еле уговорил, но напрасно, никто не помнил музейного портрета; вспомнили только большую тёмно-бордовую раму да наличие орденов и медалей на чёрном пиджаке.
Я не мог ждать ни минуты. Захватив с собой фотографию, бросился к остановке автобуса, и пока его ожидал, придумал, что сказать школьному директору. Я почему-то был абсолютно уверен, что легко его найду, и он непременно поможет мне.
Главное, чтобы на школьных снимках был бы запечатлён тот самый командир.
Действительно нужный дом найти не составило никакого труда. Я даже не успел подойти к калитке, как она резко отворилась и из неё навстречу вышел высокий плотный мужчина с большой спортивной сумкой.

- Тебе чего? - отрывисто спросил он.

От неожиданности у меня из головы вылетели имя и отчество директора и всё придуманное.

- Директора мне! - рявкнул я и почувствовал, как заливаюсь краской.

- Ну я директор.

Дрожащими от волнения руками я достал фотографию и протянул её опешившему от такого натиска здоровяку.

- Командир ваш…то есть не ваш…дед мой…то есть не мой дед, а просто дед…

- Просто немой дед?.. Просто ничего не понял! Идём быстрее. По дороге расскажешь. Сейчас автобус будет. - прервал мои заикания директор школы, и так быстро зашагал к остановке, что я еле успевал за ним.

Какие уж тут рассказы?! Мы вскочили в уже отправляющийся было автобус. Пока рассаживались и оплачивали проезд, я смог немного собраться с мыслями, хотя имени так и не вспомнил. Опять достал фотографию и попытался как можно чётче изложить свою просьбу, теперь это вышло уже каким-то противно-слащавым тоном, и я снова густо покраснел. К счастью собеседник не обратил на это никакого внимания и, рассмотрев снимок, спокойно произнёс:

- В том году приезжал… Я и сам думал собрать бы так ветеранов- однополчан; торжественную линейку провести, да и вообще…

Автобус сильно тряхануло, разговор прервался, дальше ехали молча. Впрочем, ехать было совсем не долго. На следующей остановке мы вышли и опять я еле поспевал за ним.
Школа не только не была закрыта, а напротив, двери её были распахнуты настежь. Мы вошли, вернее, влетели в вестибюль, пахло краской, откуда-то сверху доносился стук.

- Да у нас ученики лучше делают! - услышал я зычный женский голос.

Но где именно бранились не успел разобрать, так как директор быстро провёл меня по коридору в приёмную или учительскую, отпер её, и мы оказались в маленькой комнате, половину которой занимали письменный стол и огромный книжный шкаф с занавешенными голубыми шторками стеклянными дверцами. Отпер кабинет - комнату попросторнее с таким же набором мебели, разве что стульев было больше, и в углу стоял сейф. И, достав из стола связку ключей, легонько вытолкнул меня назад в приёмную, где, отперев шкаф, тут же извлёк из него тонкую папку и, переписав нужные данные, отдал листок со словами:

- Ты мне копию с фотографии сделай, только побольше. Ну, ты понимаешь. Ну, ступай, ступай! Успехов тебе!

И выпроводил меня из комнаты. Я развернул записку, в ней размашистым, но на редкость красивым почерком были указаны: фамилия, имя, отчество и телефон. У меня застучало в висках, и тотчас вспомнилась фраза Владимира Кузьмича: "Взял грех на душу". Я уже выходил из коридора, как навстречу неожиданно из-за угла выбежала полная черноволосая женщина с раскрасневшимся лицом, за ней двое хмурых мужиков, и, чуть не сбив с ног, пронеслись к приёмной. Теперь уже послышался суровый мужской голос. Я вышел из школы и в размышлении о дальнейших действиях остановился у дверей.

- Посторонись!

Толкнула в плечо бабка в испачканной красками спецовке с ведром полным мусора. "Совсем затолкали! Хорошо, хоть ведро полное" - отметил я и побежал к остановке. У меня было слишком мало денег чтобы ехать на переговорный пункт, да и основательно продумать разговор не мешало бы, а то получится как с директором. Словом, я спешил домой и как раз успел на автобус. От автобуса до дома летел окрылённый первым успехом, всё дальнейшее виделось только в розовом свете.

- Ну, наконец-то! Избегался весь! - взмахнув руками, встретила у порога меня бабка.
По всему было видно, что она куда-то собралась.

- Делом бы каким-нибудь лучше занялся. Самовар вон совсем накипью зарос, да и почистить его не мешает. Отец с матерью приедут или кто взойдёт, срамно на стол ставить. И воды мало. В общем, я в Рузу съезжу, заодно и записку подам, завтра ведь Кузьмичу девять дней будет. Он мне первое-то крыльцо, почитай, за так сделал!

- Как? Только девять дней?!

- А по-твоему сколько?

- Ну… Мне казалось гораздо больше прошло.

-Пора бы тебе уж с небес на землю спуститься, внучек. - вздохнула бабка и медленно пошла к остановке.
Я занялся самоваром. Радужное настроение постепенно улетучилось, появилась апатия и даже злость. Пожалуй, бабка права! В самом деле, какая теперь разница кто взял? И всё же разница, наверное, есть. Во всяком случае, должна была бы быть. Не случайно же старик доверился именно мне? Надо бы прийти завтра на могилу, но после случившегося… Подобные мысли постоянно кружились в голове весь остаток дня и большую часть ночи. И, не выспавшийся и злой рано утром я уехал в Москву, сказав бабке, что мне срочно нужно в школу. Такое решение сначала напугало её, однако, успокоившись, бабушка, перекрестив меня, произнесла:

- Надо, так надо. Приедешь хоть ещё-то, горемыка? Приезжай скорее!

В дороге я пытался продумать разговор с командиром, но навязчивые мысли не давали, как следует сосредоточиться - это ещё больше злило. Да и встречаться с домочадцами сейчас совсем не хотелось. В общем, в Москву прибыл мрачнее тучи и совершенно растерянный.
Недалеко от вокзала на глаза попалась киноафиша, и что бы как-то отвлечься, я пошёл в кино, впрочем, должного действия это не возымело. Угрюмый и от чего-то уставший, я медленно вышел из зала и свернул в соседний переулок, где находилась церковь, её двери были открыты. В другой раз просто прошёл бы мимо, но сейчас… Я вдруг остро почувствовал, что должен попросить прощения у Владимира Кузьмича, и где же сделать это, если не в церкви в день поминовения. В сознательном возрасте я никогда не был в действующем храме. Происходящее там всегда казалось не понятным, сложным. В волнении - вдруг сделаю что-то не так - я переступил порог и остановился. Приглушенный свет, высокий сводчатый потолок, расписанный фигурами святых, тишина, аромат горящих свечей - как это контрастировало с тем залом, из которого я только что вышел! Однако через минуту растерянность прошла и, подойдя к стойке со свечами, я купил самую большую из них. Но куда или кому её поставить? Озираясь по сторонам, невольно отметил пожилую женщину, снимающую огарки и даже не совсем ещё огарки с больших круглых подсвечников. Она задувала их и бросала в картонную коробку. И тут я увидел квадратный подсвечник с такой же, как у меня свечкой, старушка с коробкой прошла мимо него. Не задумываясь, поставил свечу туда. Перед подсвечником было распятие, я перекрестился и попросил прощения за поминки, клад, украденное фото - словом, за все вольные и не вольные прегрешения. Никаких молитв я, конечно, не знал. Церковь как-то быстро опустела, и я вышел, наверное, последним.
С души будто бы камень свалился! Совершенно спокойный из ближайшего телефона-автомата позвонил по указанному в записке номеру. И даже ничуть не удивился, что меня не только внимательно выслушал бывший командир, но и любезно пригласил к себе домой. Он прекрасно помнил Владимира Кузьмича и школьного директора, разумеется, тоже. Договорились мы встретиться послезавтра в десять утра. По дороге домой зашёл в фотоателье и заказал срочно сделать три увеличенных фотокопии: одну для себя, другую для школы и ещё одну на всякий случай. Мастер сказал, что придётся немного подретушировать и что будет готово завтра во второй половине дня. Счастливый, я наконец добрался до дома!
Бабушка было испугалась такому внезапному появлению, но, увидев мою сияющую физиономию, сейчас же успокоилась. Я, конечно, соврал про школу. Бабушка тяжело вздохнула и посетовала на то, что отец с матерью ещё в командировке. Глядя на её морщинистое лицо, седые волосы, старое платье, мне вдруг стало жалко всех моих родственников и Кузьмича тоже. Нужно было бы сразу достать клад, как только узнал о нём, а лучше всего, если бы в своё время это сделал бы Владимир Кузьмич! Эта простая мысль, естественно, не была для меня новой, но именно теперь я почувствовал всю глупость задуманного и содеянного мною. Однако что сделано, то сделано! И опять остаток дня и часть ночи я провёл в тяжёлых бесплодных думах, к тому же ещё испортил настроение двоюродному брату и тёте. Словом, всё было не так!

                                                                                                  4
Весь следующий день не знал куда себя деть. Я бесцельно бродил по улицам, заглядывал в любимые магазины, пытался звонить друзьям. Бабушка тысячу раз права: пора спуститься на землю и заняться делом, но как это сделать?!
К вечеру забрал фотографии - они получились просто отменными, на тисненой бумаге. Ретушь ещё больше, даже как-то по карикатурному подчеркнула сходство с тем парнем, насколько, конечно, я смог его запомнить. Это слегка ободрило, и на следующее утро я поехал к бывшему командиру. Встретил меня невысокого роста открыто улыбающийся старичок, сразу же из прихожей провёл в комнату и усадил на диван. Я снова рассказал о встрече с директором, подробнее о Владимире Кузьмиче и, достав фотографию, попросил рассказать о ней. Хозяин как-то слишком тяжело вдохнул, но тут же заулыбался.

— Вот уж не думал Кузьмича увидеть, хоть и на фотографии! Однако добавить мне нечего. Давно это было... Рузу только - только освободили. Ее ведь наши без боя сдали. Да... Фотокорреспондент у партизан — это ведь редкость. Мы "Красную звезду" до дыр зачитывали, там про партизан много писали, но фотографий тогда еще не было. И вдруг! Казалось бы, поснимал да уехал, а знаешь, как дух поднимает? Считай награда! Всем руки пожал! Правда, в газетах ничего такого я вроде бы не видел. Так что Кузьмич про это рассказывал?

- Говорил, что корреспондент его племянником оказался, и бОльшую радость он только в День Победы испытал. - повторил я.

- Это, знаешь, умом не понять - это пережить надо! Говоришь, благодарность объявляю? Не помню.

И старичок заулыбался ещё шире.

- Возьмите, у меня ещё такая есть!

- Вот спасибо! Уважил так уважил! Хорошая фотография. Кузьмич обязательный был, работящий. В свободную минуту другой спит, а он, помню, сани или что другое правит. В разведку иногда ходил (мы больше разведкой занимались), местность хорошо знал, а память была ну просто феноменальная. Если что увидит или услышит - это всё! Ночью разбуди, с полслова перескажет. А с виду и не скажешь. Он какой-то не шустрый был, вроде деревенского увальня, но, знаешь, довольно грамотный, подкованный. Тоже в отряде мало побыл и это правильно.
Вообще в октябре два отряда сформировали: Рузский побольше, бойцов 80, и поменьше - Тучковский. А уже в середине января Тучково и Рузу освободили. Так что Кузьмич на гражданку на строительство пошёл. Кругом разорено было всё. Вечная ему память!

Старичок опять тяжело вздохнул.

- Мне тут в заказе индийский растворимый кофе дали. Никто не пьёт, а мне нравится. Сейчас угощу.

И, улыбаясь, хозяин пошёл на кухню. Я осмотрелся. В довольно просторной комнате мебели, казалось, было немного: новомодный шкаф с книгами и двумя красивыми чайными сервизами, старинный большой обеденный стол, четыре стула, диван, рядом журнальный столик с лампой и телефоном на нём, ещё были телевизор на ножках и радиола, над диваном резные часы. Хотелось повнимательнее рассмотреть книги, но в это время вернулся хозяин с подносом в руках.
Мы пили кофе, и я, сбиваясь, с излишними подробностями рассказал о кладе, умолчав при этом об эпизоде с загорелым парнем. Я сильно волновался и не знал, как потактичнее перейти к самому главному.

— Я этот случай хорошо помню. Может, и забыл бы сразу о нём, да как-то странно всё это. Вроде с ерундой к командиру не полезешь, правда, я был командиром не всего отряда, а только отрядика, звена, где Кузьмич был, но всё одно. А с другой стороны, всё через чур: цари, перстни, ревкомы, Кремль. О таких делах и не мне надо докладывать. Может, он субординацию так соблюдал? Он ведь из-за увечья не служил никогда. И в отряд его не взяли бы, да вопрос тогда остро стоял. Без поручителей не обошлось! Вообще, он немного странный был. От одиночества, что ли?

Старичок тяжело вздохнул и тут же, улыбаясь, предложил ещё кофе. Поблагодарив, я поинтересовался, рассказывал ли он об этом кому-нибудь. Бывший командир внимательно посмотрел на меня.

- А чего ты собственно хочешь? - в его глазах появилась хитринка. Я как-то замешкался, кажется, покраснел.
- Тут ведь диалектика простая: важно не кто знал, а кто взял! А рассказы? Что же, однажды было. Да вот недавно, на мой юбилей! Собрались и, конечно, за столом эпизоды фронтовые вспоминали, потом истории всякие забавные. Ну я и рассказал байку, чего, мол, на войне не бывает! Понравилась. Кое-кто даже выкапывать собрался, да только это так, после рюмочки.

Старичок расплылся в широчайшей улыбке.

- Да ты не смущайся! Я понимаю. Дело такое… Хотя, какое это дело?..

Он как-то слишком театрально развёл руками, но тут же мягко, по-отечески, добавил:

- Ты не поверишь, я и сам таким был! Время другое было, а так… Чем тебе помочь? И ума не приложу!

Нервы у меня сдали, и я без обиняков максимально подробно изложил эпизод с загорелым парнем. Лицо старика стало суровым. Он посмотрел на меня, как на врага.

- Точно, сын у меня с невестой на юбилее были. Загорелый он — это верно, и на меня сильно похож. - в голосе старика появился металл.

- Только ты ошибаешься! Когда клад пропал, их там не было.

Старичок снова заулыбался.

- Они к бабуле её на пару дней тогда уехали. Жалко, сын из командировки только в воскресенье приедет — он подробнее мог бы рассказать. Свадьба у нас скоро!

В смущении я заёрзал на мягком диване. Как нехорошо получилось!

- Впрочем, мы сейчас бабуле позвоним. Мы однофамильцы, она, знаешь, полная тезка моей жены. Она у дочери своей сейчас. У нас бабуля знаменитая!..
Так... Татьяна Петровна! Доброго здоровья! Как вы там?… Да что нам сделается?! Я вот что спросить хотел: наши-то вам в это воскресенье не надоели, помогали? Вы моего побольше делать заставляйте. Дрова там, забор, огород… Вели-то они хорошо себя?

Бывший командир, кажется, спросил ещё что-то и повернул ко мне трубку.

— Прямо голубки, — послышался срывающийся на крик дребезжащий голос, — и не нарадуюсь! Всё время были перед глазами! Помогали, помогали! Погоды жалко не было. Голубки!

Разговор продолжался, но я в сущности, ничего уже не слышал.

— Мой тебе совет, - старичок положил руку мне на плечо, - выкинь всё из головы, забудь. Что теперь искать?! Его, может, ещё раньше выкопали или того хуже… А в школу я обязательно приеду и постараюсь не один. Ну, ступай, ещё увидимся!

- А может они ночью приезжали?

Ухватился я за эту мысль, как утопающий хватается за соломинку. Старичка, как ни странно, это только развеселило.

- Иди сюда!

И он открыл в прихожей боковую дверь. Я вошёл в маленькую комнату, очевидно, в спальню. Справа стояли кровать и зеркальный шкаф, слева книжный шкаф, уставленный чайными бокалами и безделушками. "Наверное, подарки", - мелькнуло в голове. Там же стояла ножная швейная машинка Зингер, над которой весела карта Московской области для рыболовов и охотников.

- Ну и где твоя деревня?

Я подошёл к карте, на ней деревня не была отмечена.

- Где-то здесь.

- А бабулина деревня обозначена, значит больше твоей. Вот она… Как видишь, не рядом. Ночью, да не знакомое место… Нереально!

- А может они заранее разведали?

- Ну, знаешь! Ты не наглей! К тебе как к человеку, а ты! Иди и не приходи больше!

Красный, как рак, я выскочил на улицу, меня била нервная дрожь. Действительно, чего я зациклился на том парне? К тому же по глупости обидел симпатичного, добродушного старичка. Всё-всё сложилось так несуразно!
В самом мрачном настроении вернулся домой. К счастью там никого не было. Я оставил длинную записку и, захватив с собой кое-что из купленного накануне, поехал в деревню. С дорогой тоже не повезло. Я попал в перерыв. Пришлось ждать три с небольшим часа. В электричке давка. В первый автобус не влез, опять ожидание. У второго в пути что-то сломалось, и он ехал еле-еле.
Перед домом, чтобы не расстраивать бабушку, попытался взять себя в руки. По-видимому, это получилось плохо: бабушка не обрадовалась привезённым покупкам. От расспросов я уклонился, сказав, что очень устал и хочу спать, и это была сущая правда. Весь остаток дня я анализировал случившееся. Прошедшие дни казались бесконечно длинными, бестолковыми. Я чувствовал себя совершенно разбитым.
Ночь так же не принесла долгожданного покоя. Снился барин, закапывающий сокровища. Он злился, говорил, что его заставляют это сделать, что сам он и мухи не обидел. Ещё говорил, что самое сокровенное он нацарапал на внутренний стороне крышке ларца. Называл Владимира Кузьмича своим душеприказчиком. Сетовал, что часы закапывать нельзя - заржавеют. Тут же был подвесной мост, он жутко раскачивался, под ним тоже копали. Снилось кладбище… Я проснулся уставшим. Провалявшись в постели час или больше, решил начать новую жизнь. Хватит заниматься поисками, в любом случае ничего хорошего они не принесут!
Перед завтраком пошёл за водой - так было заведено. Носить воду "из-под горы" трудно, особенно если на ней нет широких ступеней. И позавтракав, почти половину дня я обустраивал тропинку к колодцу. Работа была утомительной, но, к сожалению, это нисколько не отвлекло от прежних мыслей. Самым странным, даже подозрительным из всех встретившихся мне в тот день на вышке был, конечно, мужчина с ведром. Однако, откуда же он мог появиться с ведром и лопатой? Из нашей деревни - вряд ли; из соседних тащиться сюда за золой тоже никто не будет, остается только пионерлагерь — пытался я рассуждать логически и… сам чувствовал, насколько это примитивно. Зола лишь неуклюжая отговорка! Как я сразу тогда не догадался?! Но что-то здесь не так! И всё же эту версию следует проверить, иначе просто не успокоюсь.
Словом, я решил попытать счастья ещё раз и отправился в лагерь. Проходить через вышку было крайне неприятно. Я чувствовал себя растяпой и обманщиком, не оправдавшим надежды старика, доверившего мне тайну. И даже хуже! Я зашёл со стороны оврага, там забор был ниже и по обе стороны его густо росли деревья. Но перелезать через забор не пришлось, так как в нём нашёлся узкий лаз, через который с трудом и протиснулся. В лагере, однако, меня скоро заметили и с позором выставили за ворота. И всё же я успел узнать главное: никакого огорода, конечно, не было и, вообще, никто землёй там не занимался. Домой вернулся уставший, опустошённый.

-Что-то ты всё ходишь как в воду опущенный?!

Не то вопросом, не то утверждением встретила меня бабка.

- Я клад не сберёг.

- Вот оно что! И где ж ты его потерял?

- На вышке.

- А в кладе-то что?

- Да я его некогда не видел. Только слышал о нём.

- Во как!

- Да ты не понимаешь!…

- Ну где уж мне, полуграмотной бабке, умом за внучком угнаться?! Только вот тебе мой сказ: по уму может ты и умный, а по жизни глупенький ещё. А пока по жизни не поумнеешь, так всё и будешь клады невидимые искать! - отрезала бабка.


Объяснять было долго и, наверное, не нужно, поэтому я молча взял пустое ведро, стоящее у закипающего самовара, и отправился проверить ступеньки в деле.
Весь следующий день я радовал бабку: с утра колол дрова, хотя и так заготовлено их было достаточно, затем заменил подгнивший столб у забора, а к вечеру, чтобы развеяться, пошёл за грибами. И как-то само собой получилось, что оказался у вчерашнего лаза. Теперь из головы не выходил здоровяк с ведром, я отчего-то упорно появление его на вышке связывал с лагерем. На другой день латал толью крышу сарая, затем таскал жерди из леса и опять оказался у лагеря. И на третий день всё повторилось. За эти дни я, наверное, обошёл вокруг лагеря несколько раз, и поиски в конце концов увенчались «успехом», загадочным собирателем золы оказался отец пионерки из младшего отряда. Он приезжал в тот день к дочери, и они в лесу на поляне разбили малюсенький огород «для зайчиков». У огорода я их и встретил. Как ни странно, такой поворот событий несколько успокоил меня. Я всё больше стал склоняться к мысли, что клад забрал кто-то, имеющий отношение к Леманнам. Так что вести дальнейший розыск казалось невозможным, во всяком случаи я абсолютно не представлял, как это сделать.
Теперь лишь оставалось вернуть фотографию в дом Владимира Кузьмича и передать копию директору. Но если со школой всё было очень просто, то с заколоченным домом были проблемы. Взламывать его во второй раз я бы не смог, а когда кто-то появится в доме неизвестно. Впрочем, и со школой тоже не торопился.
Рассматривая фотографии, однако, всё больше убеждался в поразительном сходстве командира и того парня. Так, по крайней мере, мне казалось. И я решил ещё раз, в самый последний раз проверить свои подозрения. Я не спал почти всю ночь, а утром объявил бабушке, что на день или два съезжу в школу и обязательно вернусь. Бабушка, конечно, расстроилась, сказала, что на старости лет нет ей покоя, но, перекрестив, проводила до калитки. Во время дороги в голову снова приходили только мрачные, тяжелые мысли. Опять всё стало казаться невероятно глупым. Но повернуть назад нельзя! Вот уж действительно, в поисках клада можно сойти с ума!
Дом Татьяны Петровны нашел на удивление легко, без приключений, достаточно было назвать фамилию, но что делать дальше я не знал, и в нерешительности остановился у калитки. К счастью, на лавочке перед соседним домом сидела маленькая любопытная старушка.

— Тебе кого надо, мил человек? — начала она допрос.

— Я к Татьяне Петровне.

— Так она в Москве еще. А тебе что от нее нужно?

— В общем, не совсем к ней, внучка её с женихом приезжала, не то в субботу, не то в воскресенье. Я знакомый их, думал, они еще здесь, — ляпнул я.

— Внучку я хорошо знаю и жениха видела, только они давно уже не приезжали.

— Как же так? Всё воскресенье здесь были!

— Не было их! Внучка на той неделе приезжала — это правда. Приехала и в тот же день уехала, а в воскресенье никого не было. В воскресенье днём дождь шёл. И про внучку она мне как раз говорила. Постой, постой, да не в женихи ли ты к ней набиваешься? Ох, не советую, парень! Никак не советую!..

Казалось, мои предположения подтверждаются, но это ничуть не обрадовало, напротив… Что-то пробормотав в ответ, в полной растерянности я побрёл назад к автобусной остановке. Обратный путь в Москву был бесконечно длинным. Я словно пребывал в тумане и никак не мог сообразить, что делать с полученной информацией. То ли позвонить бывшему командиру, то ли подъехать и рассказать или, вообще, постараться выбросить всё из головы, забыть, как дурной сон? "Диалектика тут простая: важно не кто знал, а кто взял!" - эта фраза постоянно стучала в висках не давая сосредоточиться, явно склоняя к последнему. И всё же я поехал и даже без предварительного звонка. Меня вдруг охватило какое-то отчаянье. Только бы поскорее покончить с этим! Но перед самым домом снова нахлынули сомнения, и чем ближе к нему подходил, тем всё больше хотелось повернуть назад. Ноги сделались будто ватными, я медленно поднялся по лестнице и, постояв на площадке, подошёл к лифту, чтобы уйти прочь. Но судьбе было угодно распорядиться по-другому. Лифт остановился и, отворив дверь, из него вышел бывший командир с какой-то женщиной. Улыбка тут же исчезла с его лица. Я, кажется, даже не поздоровался и сразу слово в слово пересказал недавний разговор.

— Если никому не верить, то и искать незачем, — старик тяжело вздохнул. - Прощай!

Обратный путь я плохо помню, да и запоминать, в общем-то, было нечего. Ночью наконец добрался до дома и, наскоро перекусив, рухнул в постель. Следующий день под стать настроению выдался пасмурным. Я ковырялся в огороде, а перед глазами всплывали одни и те же картины вчерашних встреч. К вечеру, однако, разъясняло, показалось солнце, и настроение тоже изменилось. Я успокоился, всё происшедшее за эти дни стало казаться бесконечно далёким и даже нереальным. За ночь я, пожалуй, впервые хорошо выспался. Утро было прекрасным, день замечательно тёплым, солнечным, безветренным. Я ловил рыбу и с удовольствием купался в прохладной воде, а, поднимаясь к дому, ещё и набрал грибов. Словом, возвращалась безмятежная жизнь. И другой день был солнечным и тихим. Закончив дела, я пошёл в овраг за грибами и оказался на вышке. Она манила. Она всё ещё манила к себе! Только совсем не так, как раньше - не по доброму. Всё как будто было по-прежнему, те же столбы и цементный квадрат с отбитым углом, те же деревья, заросшие окопы, но всё казалось теперь бесконечно чужим и каким-то угрюмым. Мимо с криком пробежала всё та же компания. Я сел на кирпичный столб и, вспоминая Владимира Кузьмича, у меня вдруг по щекам потекли беззвучные слёзы. К стыду своему, я не смог их сдержать.

— Да вот он! — послышалось сзади.

По тропинке в окружении ребят шёл бывший командир партизанского отряда. Поздоровались. Он сел рядом. Ребята тактично прошли дальше и свернули в овраг.

— Вот значит, какая она, вышка.

Старичок посмотрел куда-то вверх, затем раскрыл сумку и, вздохнув, стал в ней рыться. Я уже было подумал, что он достанет перламутровый ларец, но он достал фляжку и бумажный пакетик - в нём были таблетки.

— Ты нашел его!.. Вернее, мы! - старичок улыбнулся.

— Как же так?! — невольно вырвалось у меня.

— Да очень даже просто!

Он видимо по-своему понял моё восклицание и принялся объяснять:

- Поехала бывшая невестка к бабуле, сказала, что поссорилась с женихом. И что они собирались на воскресенье приехать. Ну и уговорила: кто ни спросит, не выдавать. Обещала помириться… Сына воспитал!… А знаешь, я не жалею, что ларец именно так нашёлся, его поиски мне на многое глаза помогли открыть. Это, поверь мне, дорогого стоит!

Помолчали. Я почему-то успокоился. Смешно! Нашел того, кто нашел ларец! Его содержимое как-то вдруг утратило прежнюю притягательную силу. Все точки над i расставлены. Диалектика тут простая. Странное чувство: клад найден, однако такое ощущение, что при этом потерялось, бесследно исчезло что-то очень важное. Только вот что? Я хотел было о чём-то спросить, но старичок сбил меня с мысли лукавым возгласом:

— А ларчик-то с загадкой!

Он бодро поднялся с тёплых кирпичей.

- Из перстня камень, правда, выпал. Она об пол им так хватила! Да что я всё об этом! Покажи лучше дом Кузьмича! Вообще-то я в школу ехал.

И в этот момент из-за леса вышел тот самый парень - сын командира.

                                                                  Глава3. Двойной портрет 

На этом последовательное изложение тех далёких событий прерывается, так как в блокноте не хватает с десяток выпавших когда-то страниц. Из-за хранившихся в нём марок корешок лопнул, и тетради расползлись, я их подклеил, видимо, плохо. Восстанавливать дальнейшие события тех лет по памяти, наверное, было бы неправильно, некорректно. Не взыщите.

                                                                                                  1
- Именно эти трагические события и вызвали паническое бегство Леманна.

Директор школы осторожно закрыл изрядно подёрнутый плесенью ларец и, повернувшись к нам, гордо заявил:
- Для меня самым замечательным здесь является разгадка того, как ларец с гербом Бахметьевых оказался у Леманна.

- Кого - кого? Бахметьевых? Как, разве это не герб Леманна? – выпалил я и… замялся, – тут от герба одна рука осталось и та… может ещё кого-то?.. Не понимаю!

- В этом все и дело! Не может! Не смущайся! Я тоже не сразу разобрался. Естественно, первая мысль была, что на крышке герб Леманна, а когда перевел написанное тушью, вижу, ошибся. В дневнике ясно сказано, что единственным достоинством ларца является то, что им дорожила grand-mere Базилевского. Казалось бы, теперь все встало на свои места, осталось лишь уточнить по гербовнику, но он находится в Ленинграде в Государственном историческом архиве, и на него так просто не взглянешь. Правда, письменный ответ получил довольно быстро. И вот тут ждал сюрприз! Хотя можно было бы предположить.

Мы недоуменно уставились на директора. Ему это видимо понравилось, и он теперь уже привычным тоном учителя продолжил:

- Отец Петра Базилевского – Александр Петрович - собрал потрясающую коллекцию христианского искусства с первого по шестнадцатый век. В Париже она произвела фурор! Среди множества экспонатов там были и шкатулки резной кости, и знаменитый “ларец святой Валерии”, и реликварии. Представьте, всю коллекцию приобрёл на собственные средства Александр III, который, ещё будучи наследником, в 1867году был в Париже по приглашению Наполеона III и осмотрел её с восторгом.
В 1885 году коллекция, купленная за 5,5 миллионов франков, прибыла в Петербург и была размещена в Старом Эрмитаже. Это приобретение одно из самых удачных за всю историю музея!
Конечно же, Анна-Луиза-Фридерика Леман - супруга потомственного почетного гражданина Москвы - знала об этой коллекции и, думаю, видела её. Наверное, она высказала свои восхищения Петру Александровичу Базилевскому, поэтому, когда тот решил купить её дом, то часть денег и преподнёс в этом ларце. Это в 1898 году было в начале лета. Замечу, что великолепный дом в псевдоготическом стиле был построен всего лишь за два года до этого!
Перед эмиграцией она некоторые мелочи раздала дальним и ближним родственникам, знакомым - на память. Вот так ларчик к Леманну и попал; его матушка с Анной дружны были, если я правильно понял.

Директор зачем-то приоткрыл и тут же закрыл щербатую крышку и отодвинул ларец подальше от себя.

- Жаль, что дневник в плачевном состоянии… Как меняется человек. Сначала пишет китайской тушью на немецком и, в общем-то, о мелочах, затем чернилами на русском, прочесть невозможно, всё расплылось, отпечаталось на соседних страницах, и последние, самое важное, карандашом второпях. Впрочем, криминалисты разбираются, сказали, если нет ничего для них интересного, вернут. Между прочим, бОльшая часть однофамильцев Леманна писалась с одним “н” на русский манер, с двумя - это на немецкий. Это так, для справки.
Кстати, Леманн и Базилевский встречались в конце сентября 15-го года на чрезвычайном дворянском собрании, на котором Базилевский был избран предводителем, и имели беседу о делах на фронте - так в дневнике отмечено.

Он на мгновение задумался и, улыбаясь, продолжил:
- Вы, я вижу, не совсем в курсе дела. Так вот, Базилевский Пётр Александрович - личность примечательная! Последний предводитель дворянства Московской губернии! Ротмистр лейб-гвардии гусарского полка в отставке, действительный статский советник, шталмейстер и прочие, прочие. Крупный землевладелец! А растил его дед Бахметьев Николай Федорович, к тому времени уже вдовец. Родители были разведены и жили большей частью не в России: мать в Италии, отец в Париже - и воспитанием единственного сына не занимались. Вот так! После революции Пётр Александрович остался в Москве и умер в 20-м году у родственников в нищете. Смелый человек!
Купленный им дом, вернее городскую усадьбу в 18-м реквизировали и скоро расположили там Главный штаб сухопутных войск Реввоенсовета, потом, кажется, канцелярия французского посольства была и ещё что-то, теперь это Центральный дом архитектора.
А вот почему бабка Базилевского дорожила ларцом – загадка? Впрочем, скорее всего, это лишь “фигура речи”. Судите сами, ведь в девичестве она была Лопухиной. Той самой Варенькой Лопухиной!

Историк окунулся в свою стихию. Лицо его просияло! Мы же - напротив, в растерянности молчали.

- Варенька Лопухина! Варвара Александровна! Любовь Лермонтова! Правда, об этом узнали лишь спустя десятилетия после гибели поэта. Вспомнили? Ей он посвятил поэму “Демон” и многие стихи, написал несколько её портретов и подарил свой. Теперь вспомнили?... Всё-таки плохо мы ещё учим… мммм…да!

Он смерил меня косым взглядом.

- Так вот, в 20 лет она вышла замуж за Бахметьева, ему 37. Счастливы они не были. Муж был ревнивцем. Он не желал даже слышать имя поэта и обнаруженную корреспонденцию сжигал! Незамеченные письма Варвара Александровна тайно передала на хранение своей старшей сестре Марии Александровне, та после смерти сестры, к сожалению, сожгла их. А скончалась Варвара Александровна в 36 лет… Бахметьев на 30 лет пережил супругу. Ещё были автографы стихов и рисунки Лермонтова. Она отдала их своей кузине – Верещагиной, та вышла замуж за барона Хюккеля и уехала в Штутгарт. После ее смерти что-то вернулось к нам, часть осталась. Об этом есть даже в нашей библиотечке. Я дам почитать.
Так что дорожить подарком супруга, а я думаю, что ларец это подарок, было бы не слишком логично. Возможно, ларец с гербом был подарен не просто так, но с намёком:
“Помни, к какому роду ты теперь принадлежишь! Меч карающий в моей руке!”
Вот на такие размышления навел меня герб Бахметьевых! Впрочем, это всего лишь догадки, предположения, не более того, а история - наука доказательная. Да…
Если бы не плачевное состояние, думаю, быть бы ларцу в музее.

Директор взял со стола пару листов и скороговоркой начал громко читать, вернее, вычитывать отдельные фрагменты :
- Заключение… ларец...так... вот …не представляет значимой исторической ценности. Бла, бла, бла…не целесообразно…так…не представляет художественной ценности... Так…ларец…бла, бла, …ввиду крайне низкой сохранности… бла, бла…не подлежит реставрации. Вот… не представляет материальной ценности, за исключением ручки из серебра 84-й пробы массой…так…художественное литьё…
Ну, в общем, ручку изъяли, а ларчик вернули. Вот и справка имеется.

Он шлепком положил на стол документы.

- Мой учитель постарался. Всех знакомых задействовал. Жаль все-таки, что к нему в аспирантуру не попал… Зато теперь прочно стою на ниве просвещения! Вот такие дела. Одним словом, ларец вернули.
Откровенно говоря, я ради краеведческого уголка усердствовал, но мне сказали, что идеологически это неправильно... и вообще гнилушки лучше не выставлять, тем более сомнительные. Да…

Директор достал платок и промокнул лоб.

Собственно, я вас для этого и пригласил. Забирайте смело!

- Отдайте его мне! – снова выпалил я, и тут же подумалось - раньше надо было. Предложение сопротивления не вызвало.


                                                                                           2
Вот так я стал владельцем ларца. Настроение мне, правда, это не прибавило, тем более я хорошо представлял себе, что скажут друзья и родственники по этому поводу. И они будут правы. А более всего жаль, что я так и не увидел перстня!

Я сидел на террасе и внимательно рассматривал некогда перламутровый ларец. Речной перламутр почти полностью осыпался, им был выложен какой-то затейливый орнамент, и теперь представить, как это выглядело изначально, было невозможно. Ножки сильно подгнили, отчего колченогий ларец производил особо жалкое впечатление. Крышка пострадала больше всего, при взломе (а ее крайне грубо взломали) она разломилась и еле держалось на ржавых петлях. Вместо ручки зияли отверстия, вместо врезного замка тоже. От герба остался один намек на руку с мечем в верхней его части. Все было покрыто плесенью. Внутри сохранность была лучше. Внутрь по бокам были вставлены тоненькие дощечки, обтянутые красным сафьяном, они проглядывали сквозь дыру в нем, видимо разодрали при взломе. Дно также было сафьяновым, об этом было написано в бумагах, которые за одно мне передали. Слова красный сафьян следовало бы взять в кавычки, время и сырость его не пощадили. В общем, ларец производил удручающее впечатление, вот я и решил его “подновить”.
Первым делом отделил ножки, они когда-то были резные, красивые, теперь чуть ли не рассыпались под руками. Затем стал аккуратно вынимать боковые дощечки. С трудом, но вынул их в сохранности, они были просто вставлены вовнутрь и взаимно удерживали друг друга, хотя казались приклеенными. Работа мастера! Дно надо было менять тоже. Дощечка с сафьяном и здесь оказалась не закрепленной, и достать ее не представляло труда. Ее удерживали боковые вставки. Когда я ее поддел ножом, она сравнительно легко отделилась от дна.
И вот тут у меня забилось сердце, под ней лежал небольшой желтый лист бумаги с чьим-то портретом! Я с максимальной осторожностью вынул листок. На нем, думаю акварелью, была изображена черноволосая женщина с огромными грустными глазами и родинкой на лбу, над левой бровью, кажется. Лицо, плечи в темной накидки, весь образ излучал сдержанную печаль. Я перевернул листок, на нем был карандашный портрет…Лермонтова! Скорее даже набросок - тщательно проработанными были только глаза. Спутать его с кем-нибудь невозможно! Я смотрел, не отрываясь на лист плотной бумаги пропитанной воском, и мысли неслись с бешеной скоростью. В голове всплывали и мгновенно таяли картины встреч с директором школы, командиром партизан, его сыном, Владимиром Кузьмичом, и, главное, рассказ директора о Лопухиной! Он просто застрял в ушах и повторялся снова и снова. Конечно, это её портрет!

Я выскочил с террасы, чтобы лучше его рассмотреть. Солнце ударило в глаза, инстинктивно я прикрылся рукой. Рукой, в которой была находка. И тут случилось чудо! На солнце на просвет желтый лист был полупрозрачен. Акварельный и карандашный рисунки наложились, совпали газа, губы… .Портрет Лермонтова наполнился цветом, стал объёмнее, приглушённые краски добавили грусти и загадочности. Это был совсем другой портрет!
Перевернул лист, и чудесные превращения продолжились: на молодом женском лице появились тени, они подчеркнули не то печаль, не то усталость, но главное выражение глаз, и… губы! Большие тёмные глаза словно ожили! В них появилась глубина! Удивительное сочетание томности, невысказанности и пронзительности. А губы! Они дрожали! Не то полуулыбка, не то сдержанная боль или ещё что-то, я не знаю, но это действительно было чудо! Мне даже померещилось, что она дышит! Так вот зачем лист пропитали воском! И это, кстати, сохранило его. Не знаю сколько я так простоял, покачивая рисунок, но оторваться было невозможно! В памяти сами собой всплыли строки:

Мы случайно сведены судьбою,
Мы себя нашли один в другом,
И душа сдружилася с душою;
Хоть пути не кончить им вдвоём!


Н-Е-В-Е-Р-О-Я-Т-Н-О!

Вот достойный ответ мужу – ревнивцу! Я представил Бахметьева, с полуулыбкой протягивающего свой подарок, и лицо супруги с вот этой полуулыбкой… Да…на такое, наверное, способна только женщина.
Снова в голову ударили предательски тщеславные мысли. Опять я почувствовал себя чуть ли ни героем.

Поверхность листа была шероховатой, матовой. И тут же родилась идея: её нужно сделать глянцевой – прозрачность увеличится, портреты на просвет станут более чёткими! Я кинулся к бабушке.

- Ба, у тебя утюг есть?

- Есть, углевой! А тебе на что? Собрался, что ли, куда?

- Нет, ну это неважно!

- А ты им пользоваться умеешь? Тут аккуратно нужно, а то испачкать или вовсе прожечь можно. Это тебе не лектрический!

- Умею! Умею! Давай, не бойся!

- Ну смотри! Ты мне утюг не испорти – это моё приданное, раньше-то это, считай, обязательно было! Теперь таких не сыщешь!

Конечно, я никогда не пользовался такими утюгами, но видел, как это делается. Здесь нужны раскаленные угли; много мне не надо. Я побежал к сараю, нащипал там лучины и развёл небольшой костер. Еще нужно было найти что-то очень ровное и твердое, на чём гладить. К счастью, в сарае нашёлся большой осколок стекла. Пока горел костер, я вымыл его и принёс табурет. Сначала надо было бы попробовать на вощёной бумаге, однако мне не терпелось, как можно скорее заняться портретами. В этот раз меня просто бил какой-то озноб нетерпения. Хватит тянуть и откладывать! Наполнив углями неуклюжий утюг и чуточку подождав, провёл им по бумаге: он полностью накрывал её. Никакого эффекта. Видимо, он ещё недостаточно нагрелся. Я стал им размахивать; полетели искры, пошёл дым. Я размахивал всё сильнее и сильнее. Потрогал подошву; мне показалось, что теперь можно гладить, и я осторожно поставил утюг на вощеный лист. Только бы стекло не лопнуло. Только бы не лопнуло! Затем сосчитал до пяти и поднял его…бумага исчезла! Листок прилип к утюгу. Я ногтем поддел его, и он довольно легко отделился. Рисунок не стал лучше. Быть может нужно подержать подольше? Я снова опустил утюг и принялся считать теперь уже до десяти. Как же это было долго! Подняв его, попытался, как прежде снять бумагу, но она теперь только рвалась под ногтями. Что делать? Я положил утюг боком на тропинку и кинулся на кухню за ножом. Там чуть не сбил с ног бабушку; схватил самый здоровенный нож, и бегом назад. У сарая меня ждала жуткая картина: сухая трава от выпавших углей загорелась! Дымное пламя лизало портрет на подошве утюга. Я поднял утюг и мгновенно затоптал огонь, затем с осторожностью, на которую был только способен, стал ножом снимать закопчённый лист. Это почти получилось, но тут, я даже не заметил, как появилась бабушка. Она вырвала у меня злосчастный утюг и с силой провела им по земле.

- Игрушку нашёл! Ишь что удумал! Шалопут! И костёр затуши! У сарая костры жечь! Вот отец приедет, он тебе задаст!

- Б-а-б-у-ш-к-а!

Но бабушка причитая пошла к дому, впрочем, я всё равно уже ничего не слышал. Я был в шоке. Время вдруг перестало течь, как тогда на вышке, и опять мне послышался тот же голос:

- Ты нашёл его!

Скорее всего, я сам это произнес. Ну конечно!
Я очнулся, собрал с земли остатки бумаги, попытался было сложить из них целое… Прежние портреты были утрачены навсегда.
Медленно, по одной подкладывал я обугленные обрывки в догорающий костерок и, не отрываясь, смотрел, как вспыхивают язычки пламени. Мне показалось, что от них пахнуло мёдом…

В конце концов, письма к Варваре Александровне тоже были сожжены.

Как знать: быть может, проведению было угодно именно для этого передать мне ларец?


На этом дневник заканчивается, вернее в нём есть ещё одна строчка, но она аккуратно зачёркнута: “заканчивался последний месяц последних летних каникул”.


Теперь, надеюсь, вы понимаете почему я так долго молчал. Кстати, о содержимом ларца в то время сообщалось в "Известиях" и в "Вечерней Москве", однако каких либо упоминаний о перстне или крупном бриллианте в них не было.  В некотором смысле это логично... Вот так, брат ты мой.



 
https://youtu.be/OCuiRO9L0xQ



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Приключения
Ключевые слова: Приключения, история, клады, Лермонтов, Лопухина.,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 98
Опубликовано: 02.01.2017 в 13:38
© Copyright: Владимир Дементьев
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!

1