Юлия Котлер


Юлия Котлер
портрет работы художника и поэта Бориса Васильева-Пальма. акварель


ЭГОЛИБР
Разве ты сам
не являешься
для себя лучшим
сокровищем?
Боэций.

Я могу проникнуть в сердце Флоренции,
Я могу пить небо из венских фужеров.
Я могу в музее любви запереться,
И про себя подумать: Я здесь, неужели?

Я могу рисовать симпатичные профили.
Любое моё впечатление неповторимо.
Но куда бы оно ни попало: в слёзы, в кровь ли —
Оно обязательно станет строкой или рифмой.

Я могу танцевать с тобой и с другими,
Могу не слышать, слушая, слушать не слыша.
Но я не могу понять той чудесной алхимии,
Когда рядом со мною спящий возлюбленный дышит.

Я не знаю дворцовой роскоши ни на глаз, ни на ощупь.
Моё сердце — сундук, полный радуг, цветов и чудовищ.
Я могу быть хорошей, красивой, смешной, и не очень.
Только видит ли кто-нибудь эту гармонию тоже?


ПИСЬМО НА ШЁЛКЕ

Моя любовь к тебе сейчас - слонёнок,
Родившийся в Берлине иль Париже,
И топающий ватными ступнями
По комнатам хозяина зверинца.
Николай Гумилёв.


Когда ты уходишь, я вижу и чувствую сердцем:
Звенящим дыханьем на шее рисуешь фермату —
Тавро яркой боли, подобное вспыхнувшей розе.
И я замираю. И я на лету замерзаю.

Прильнула колибри к цветку золотистою грудкой,
Разбилась луна мексиканским оранжевым блюдцем,
И бронза сменила гордыню на ласковый трепет —
О, символы боли! Моя акварельная ярость.

Я больше не знаю, я больше не помню предлогов.
Я солнечный дым удержать не пытаюсь в ладонях.
Я вся — разветвленье вскормлённой кальянами вязи.
О, как я боюсь силуэтов и перьев павлиньих.

В моём ненасытном наречии нет междометий.
Я вся — безответное АХ! Я теряю суставы.
Как будто душа расстаётся с телесным каркасом,
Как будто русалка примерила бальные туфли.

Здесь нет облаков — лишь тяжёлые лебеди-тени.
Как трудно они улетают в сны южных красавиц.
Когда ты уходишь, я снова играю в жестокость.
Я снова люблю тебя. Плоть обращается плетью.

Я знаю, что кто-то давно и недавно был мною.
Я верю, что высший восторг — невладение смыслом.
Лови же мои голубые клише о, убийца,
Ласкавший губами моё обнажённое имя.


* * *

У меня внутри акварельный театр.
Миллионы Венеций-стразов.
Негатив души — черно-белый кадр
Окунули в холодный разум.

У меня в крови мотыльковый бунт,
Эликсиры ночных полётов.
Корень цельности в цепкий цинк обут.
Ах, зачем же вы воду льёте?

У меня внутри мириады стран —
Безграничное безгражданство.
Ветвеносна тень, венценосен сан,
И влеченье перерождаться.


ЛИЛОВЫЙ ВАЛЬС

Падает полночь на белые клавиши.
Чёрные пальцы бемолей беспомощны.
Месяцесерп — скорпион цвета платины.
Тысячелики мерцанья детёныши.

Звёзды, как осы, слетелись на сладкое.
Душный цветок нежит в выдохе щупальца,
В ночи такие сонеты ли складывать?
Чертополохом четырнадцать щурятся.

Бледные отблески бального, скользкого
Зала зеницы зеркального залили.
Стелется Стелла над мыслями воском ли,
Пеною пепла, больными глазами ли?

Нынче в столицах лукавые модницы,
Шляпки — возницы, несущие головы.
Запах бульваров на крыльях бессонницы,
Облако ветра сквозного и голого.

Видишь, как нежность-охотница ластится
К овальноокой ли серне, к тлу, к сердцу ли?
В этой двудольной, двуладной разладице
Полночь на белые клавиши сердится.


AIRYDAIRY *

Невидимы канатоходцы сквозь Время.
Тончайших ремёсел познать Не дано.
Я — золото, лишь потому, что — Руно,
Я — бабочка, лишь потому, что — Не кремень.

Ты чувствуешь осень незапертых Век?
Срываясь, ты падаешь, я — Воспаряю.
Я не примыкаю ни к раю, ни к краю.
Скрипично сквозит неизменное: Вверх!

Ключи доклевали прозрачные двери.
А танец, по-твоему, вовсе не нов.
Я — облако, лишь потому, что не дно.
Я искренна, лишь потому, что Поверю.


ЯПОНСКОЕ ЛЕТО

Тяжёлые веки лани —
Небо плачет, течёт...
У двадцать девятой луны
Платье цветами облито.
Непередаваемо близко,
Нечаянно далеко
Его тёплые губы.
К морю серебряной бабочкой
Искать силуэты белые.
Восход и закат — братья
По крови оленьей алой.
Там, у горы бездумья,
Где не была и не буду,
Сиреневый стелется дым.
Дом на вершине солнца —
Дом на ладони востока.
Что это? Наважденье?

Нет — его тёплые губы.
Обезумев от яркого света,
Ищу голубые альковы.
Заплаканные, раскосые
Очи на север несу.
Вольная и больная
В шёлковом кимоно,
Или в плаще пилигрима
Бледным пятном плыву.
Тонкоклювый журавлик
Лакомится печалью —
Пьёт прямо из сердца
Сладкое молоко.


* * *

Часики стучат чечётку.
Штиблетики безупречны.
В черно-белой Америке
Целое кладбище притч.

Стрелки, как тонкие ножки,
Сцена — двенадцать кирпичиков.
Черно-белые люди
Расстёгивают кошельки.

Вижу совсем не Чикаго
Я за своим окошком.
Только стучат тот же самый
Степ две худые ножки.


ПОЛЕВЫЕ ЦВЕТЫ

Говорили мне, что будет больно.
Откровенье метит прямо в душу.
Воспалилось траурное поле,
Пряный дым повис над морем душно.

Я лгала вчерашним отреченьям,
Собирала запахи и бездны.
Проступали в воздухе вечернем
Васильки свеченьем бесполезным.

И тогда его глаза слезились,
Размываясь в бледное piano.
Открывалась с новой алой силой
Молодая маковая рана.

Терпкий притор каверз и риторик
Увядал в провяленной полыни.
И страшился новый отпрыск моря
Угловатой глинянности линий.


ВА-БАНК

Я не азартна. На zero поставлю
Солнечный куш до последнего пенни.
Тучи — щиты, обрамлённые сталью,
Виснут в закатной октябрьской пене.

Это война. Я войду безоружной.
С сердцем распахнутым, чистым и новым,
В это метание вихрей и кружев,
В эту крылатость истерик кленовых.

Вспомню ль признанья, застрявшие в горле.
Осень взирает на слабость садистски.
Горе мне! В гору ли ком? Приговор ли —
Колесованье на солнечном диске?

Снова банкрот... Невезучая гостья.
Лица, как окна, мечты зажигают.
Быть бы рантье — обрывать бы, как гроздья
Счастье. Но, Боже, я нынче живая!

Сломаны пальцы обветренных яблонь...
Суть в долговой иль в охотничьей яме?
Чётками строчек утешусь не я ли?
К чёрту ва-банки! Воистину. Амен.

___________________________
* AIRYDAIRY — Воздушный дневник (англ.)



Рубрика произведения: Поэзия ~ Стихи, не вошедшие в рубрики
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 30
Опубликовано: 02.01.2017 в 02:59
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора










1