Александр Бойченко-Керченский


Александр Бойченко-Керченский
ТАЙНА СТАРОЙ ДВЕРИ
рассказ-быль
посвящаю отцу моему


Отец мой, Иван Фёдорович, был на все руки. Когда он затеял ремонт дедовского дома, мне исполнилось десять лет. В таких случаях я всегда вертелся около него. Меня всё интересовало. Он никогда не гнал меня, как другие говорят: «Не путайся под ногами!». Всё спорилось в его руках. И вот дошла очередь до старой входной двери; он сказал:
— Смотри! Сейчас покажу тебе историю!
Удивлённо глянув на отца, на ржавую железную пластину, которой обит низ двери, и ничего не понимал. Когда он отодрал железяку, увидел несколько круглых отверстий в дереве.
— Что это за дырки? — спрашиваю равнодушно.
— Это и есть история, которую хранит эта дверь. След от деникинских пуль.
Я и рот открыл от удивления. Отец задумчиво смотрел на отверстия, которые много лет закрывала жестянка.
— Как это случилось? — поинтересовался я.
Батька, я часто называл его батей, вздохнул и рассказал удивительную историю, происшедшую в нашем городе 23 мая 1919 года.
Когда произошло восстание против белогвардейцев, отцу было тринадцать с небольшим. Я слышал рассказы старших, что в тот день деникинцы поставили пулемёт на «заразную» больницу, это недалеко от дедовского дома. Он простреливал нашу Институтскую улицу в оба конца (ныне улица Крупской), но чтобы стрелял по нашей двери — впервые услыхал.
Перед этим днём в крепости где служил старший брат отца, Юрий, произошло восстание. Во время перестрелки его ранили в ногу. Восстание не состоялось. Уходя от погони, Юрий кое-как перевязал рану и наложил жгут. До темноты отсиделся в тайнике. Уйти можно было только морем. Юрий хорошо плавал.
От мыса Ак-Бурун, где находилась крепость, до городского бульвара километра три. Одолел он это расстояние. Полежав на берегу — отдышался, поправил повязку и жгут из поясного ремня, выломал из какого-то забора штакетину и поковылял. С трудом преодолел гору Митридат и ещё до рассвета появился на её северном склоне, где находился дедовский дом.
Домашние едва узнали его — так он был измучен и окровавлен. Мать, то есть, моя бабка, кинулась к нему с воплем:
— Боже мой, кровушка моя, что ж это творится!
Юрий здоровенный парень, высокий, широкоплечий, чуть ли не упирался головой в потолок, но для матери он всегда остаётся кровинкой.
Бабка моя, невысокая, круглая, как бочонок, каталась по комнате, грела воду, обмывала сына...
Когда Юрия переодели в сухую чистую одежду, в городе началась стрельба. Раненного спрятали в сарае, в хитро сложенном штабеле кизячных кирпичей, заготовленных для топлива.
Светало. Занимался день, который войдёт в историю, как кровавая расправа белогвардейцев над керчанами.
С восходом солнца усилилась стрельба. Чуть позже забухали пушки. Снаряды рвались на соседней, Константиновской улице (ныне улица 23 Мая 1919 года) и на вершине горы. Что поставили пулемёт на больнице, Ванюшка не знал. Он решил проведать брата и отнести ему еду и воду.
Приоткрыв дверь, он выглянул во двор, где жихали, как шмели, шальные пули, бахали винтовки, рвались снаряды. Мальчишка хотел прошмыгнуть в сарай. Вдруг пулемётная очередь ударила по низу двери. К счастью, не задела его. Он тут же захлопнул дверь.
Некоторое время Ванюшка нудился, не находя себе места. Ему необходимо было, во что бы то ни стало, пробраться к брату, но снова соваться в дверь он не решался.
И всё же придумал. Через ляду в сенях забрался на чердак, по приставной лестнице со стороны огорода спустился на землю и прошмыгнул в сарай.
— Юра! — окликнул тихонько.
В штабеле кизяка зашуршало, в стенке исчезли два кирпича и в отверстии появилось бледное лицо брата.
— Это ты, Ванюшка? — улыбнулся он.
— Я. Возьми вот.
Мальчишка передал узелок с едой и бутылку с водой. Торопливо и сбивчиво рассказал, как стреляют в городе, как рвутся снаряды на вершине горы. Всей обстановки он не знал, но старался объяснить, как мог.
— Я хотел выйти во двор, а он как долбанёт: щепки от дверей так и полетели!
— Чего ж ты так неосторожно? Смотри, не засыпь меня...
Большого ума не надо, чтобы догадаться, какая участь ожидает брата, если он, не дай бог, попадёт к белым в руки.
— Как наши в порту, не знаешь?
— Не знаю. Сбегать, что ли, — оживился мальчишка, —посмотреть?
— Я те сбегаю! Сиди дома и не рыпайся! Бой только начинается. — Юрий закрыл отдушину, а Ванюшка ушёл.
Ушёл, да не совсем. Слишком хотелось парню услужить брату. Он поправил на голове соломенную шляпу и пополз к уличной стене, посмотреть, что творится на улицах и сообщить Юрию, чтобы он знал, что ему делать дальше. У стены Ваня приподнялся на корточки. Рассмотреть ничего не успел. Раздалась пулемётная очередь, осколки от камней брызнули в лицо. Видимо, деникинский пулемётчик держал их дом на прицеле. С перепугу, мальчишка подскочил, словно его стеганули кнутом и помчался, виляя. Следом, чуть ли не по ногам, цокали по дворовым плитам пули. Сходу ворвался в дом и нырнул под кровать. На этот раз белые «засекли» его.
Едва он отдышался, как в комнату ворвались казаки и выволокли мальчишку на свет божий. Сколько дикой злобы и ненависти в их налитых кровью глазах! Его тащили через двор на улицу. Он выворачивался, хватался пальцами за кустики травы, росшие в щелях между плит. Вдруг мальчишка изловчился и укусил казака за руку. Кожа у того оказалась твёрдой, как подошва на сапоге. Конвоир встряхнул рукой и озлился:
— Стервец! Краснопузый выродок!
Его потащили дальше. Ванюшка с ужасом глядел в их широкие спины, обтянутые пропотелыми гимнастёрками.
— Где другой? — спросил шедший навстречу казакам белый офицер.
— А вроде бы другого не было, Ваше благородие, — оправдывались служивые.
— Был! Я видел! — кричал офицер. — Здоровенный, в соломенном капелюхе. Признавайся, малец, где он?
Ваня молчал. У него словно речь отняло. Он когда бежал в дом — шляпа слетела и осталась во дворе. Хотел он объяснить, да язык не ворочался, словно распух и заполнил рот до отказа.
На улице его поставили к стенке. Мальчишка пугливо озирался. Всюду трупы: посреди улицы, под стенами, под окнами, на столбах и деревьях повешенные. На гору погнали человек десять пленных партизан. Они окружены казаками с карабинами наперевес. За углом соседней улицы бухают выстрелы.
Голова у Ванюшки гудела, как пустая бочка. Он ничего не соображал. Его колотила мелкая дрожь, как при лихорадке, а зубы стучали, отбивая барабанную дробь.
— Ты будешь говорить? — кричал офицер.
Мальчишка в ответ мычал что-то неразборчивое. Он вообще отупел, глядя на окружающий его ужас смерти.
— Расстрелять! — приказал офицер.
В этот момент из ворот выбежала мать его, бабка моя. Где она была доселе, неизвестно.

Растрёпанные волосы спутались и стали похожи на старую мочалку. Из её глаз ручьями лились слёзы. Подбежала к сыну и закрыла его свои телом. Она плакала, умоляя офицера пощадить малолетнего, упала на колени, хваталась за его грязные сапоги, а Ваня стоял безучастно, как каменная плита.
Всё же мать умолила извергов. Расстрел заменили экзекуцией. Тут же на улице, его били шомполами. Били долго и старательно. Офицер внимательно следил за казаками, чтобы секли сильно и с оттяжкой. Женщина взмолилась:
— Люди добрые, побойтесь бога...
— Замолчь, старуха! — взъярился их благородие, — А то отведаешь и ты шомполов...
Мальчишка вначале кричал и выл от боли, а потом, потеряв сознание, умолк. Белые бросили его и ушли. Мать внесла сына в дом. Кое-как обмыла раны, приложила к ним какие-то травы и перевязала. Долго и терпеливо выхаживала его. Молодость победила — выздоровел. Но навсегда остались страшные рубцы и шрамы на спине.
Брат Юрий той же ночью покинул родной двор — ушёл в каменоломни. Тогда он остался жив, и нога зажила. Но через год, осенью, в бою при освобождении Керчи от врангелевских войск, погиб.
Несколько дней в городе продолжалась стрельба. Расстреливали партизан, подпольщиков и жителей города. Ванюша этого не видел. Ходить он не мог — лежал только на животе. Но слышал пулемётные и винтовочные выстрелы.
Вот что докладывали керченские каратели начальству:
«ТЕЛЕГРАММА
Семь Колодезей, полковнику Коновалову.
Из Керчи. Штаб гарнизона...
Ночью противник произвёл пять атак. Атаки отбиты. В город красные проникли между вокзалом и собором. Сейчас занимают кладбище * южнее собора на северных склонах Митридата.
Мы ведём наступление на кладбище, выбив противника из центра...
23 мая. Керчь. Перевалов.
ТЕЛЕГРАММА
Военная. Передать по всем адресам. Семь Колодезей. Генералу Чернавину.
Копия: Екатеринодар. Полковнику Бучинскому.
Из Керчи. Штаб гарнизона...
Нападения всюду отбиты с большими потерями красных. Сопротивление наших частей и защита телеграфа задержали красных, мы успели подтянуть к семи часам резервы и в восемь часов перешли в наступление, поддерживая атаки огнём горной, полевой и судовой артиллерии. Разбитый наголову противник рассеялся по домам и садам пригорода. Темнота помешала ликвидировать восстание окончательно. Сегодня утром, часов в пять, были оцеплены районы, где поголовно всё обыскивалось. Вечером обыски окончились. Задержано с оружием в руках не менее 100 человек. Жизнь в городе замерла. Трупы убраны.
Керчь. 24 мая. Полковник Махров.» **
Лукавят белогвардейцы, чтобы скрыть совершённые ими преступления против мирного населения города Керчи.
По утверждениям очевидцев и официальным источникам, расстрелы и казни без суда и следствия
начались 23 мая, сразу, как только партизаны отступили. Бесчинства белогвардейцев продолжались много дней. Белоказаки, потерявшие человеческий облик, врывались в жилища простого люда, выводили мужчин на улицы и тут же расстреливали.
С утра 24 мая они устроили что-то наподобие трибунала. На перекрёстке улиц 23 Мая 1919 года и Желябова (названия улиц современные) за столом восседала тройка при погонах.
Приговор один — смерть. Он тут же приводился в исполнение под глухой стеной амбара. Эту стену, изрешеченную пулями, я ещё застал.
Суд работал конвейером. Мёртвых увозили на подводах, — живых ставили к стенке.
Керчь затаилась в скорбном молчании, спасая своих мужчин. Их прятали, где только могли. Бабка моя, матери моей мать, опустила старшего сына в колодезь. Просидел в нём парень весь день. Приходили белоказаки, обшарили весь двор и ушли...
Только по приходу Красной Армии 16 ноября 1920 года, Керчь взорвалась рыданиями и причитаниями. Народ хлынул на кладбище к братской могиле. ***
За время произвола было уничтожено около ПЯТИ тысяч человек мирного населения. Такое не прощается. Керчане помнят кровавую расправу...
То, что расстреливали друг друга белые и красные — на то она и Гражданская война. У каждой стороны была своя правда.
История не одобряет ни тех, ни других. А вот массовое уничтожение в таких масштабах — это геноцид. В этом нужно ещё разобраться, а не прощать белобандитов.
Вот так. Тайна старой двери не давала мне покоя много лет. В 1978 году в газете «Керченский рабочий» был опубликован мой рассказ «О чём напомнила старая дверь». В нём не вскрывалась вся суть преступления.
За прошедшие годы мне стало больше известно о восстании 23 мая 1919 года и я решил переработать рассказ и назвать : «Тайна старой двери». Вы спросите — а отец? Он погиб в сорок первом на Перекопе.
Город-герой Керчь
1978 - 2004


_____________________________
* Кладбище - на горе Митридат, рядом с церковью святой Афанасии существовало кладбище. В начале двадцатого века его закрыли и перенесли на другое место, а это осталось в истории, как Старое.
** Эта выписка взята из книги: «Большевики в тылу белогвардейщины», издательство «Керченский рабочий» 1940 г., автор Спиридонов.
*** После 16 ноября 1920 года в Керчи начался уже красный террор... (Прим. ред.)



Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 32
Опубликовано: 02.01.2017 в 02:00
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора










1