Прекрасное умножится не раз,
От чистых слез душа не высыхает –
Так память бережет сиянье глаз,
А плод любви прошедшему внимает.
Один нарцисс собою ослеплен
И грацией своей, и лепестками –
Ты голоден и значит, – ты влюблен,
Ты сыт собой, но ты – не уникален!
Так будь же украшением весны,
Глашатаем сверкающего мира
Учись у птиц, у ландышей лесных,
Забудь себя, как своего кумира

В том мире, где довольно красоты –
Раздай долги и счастлив будешь ты.


From fairest creatures we desire increase,
That thereby beauty?s rose might never die,
But as the riper should by time decease,
His tender heir might bear his memory:
But thou, contracted to thine own bright eyes,
Feed?st thy light?s flame with self-substantial fuel,
Making a famine where abundance lies,
Thyself thy foe, to thy sweet self too cruel.
Thou that art now the world?s fresh ornament
And only herald to the gaudy spring,
Within thine own bud buriest thy content,
And, tender churl, mak?st waste in niggarding:
Pity the world, or else this glutton be,
To eat the world?s due, by the grave and thee.



Все сорок зим изрезали твой лоб –
Но двадцать весен красотой дарим был.
Как юность ни горда, но вышел срок –
Стал рубищем наряд неповторимый.
И красота, что с щедростью не раз
В цветенье дней оспаривали право
На первенство – в тиши погасших глаз,
В пустых мечтах, пустых похвал отрава…
Прекраснее наследства не найти,
Чем детский смех в тени родного крова –
Оплачен счет и не было пути,
Чтоб в красоте не повторился снова.

Коль новые мехи полны вина –
И сердцу весело, и кровь не холодна.


When forty winters shall besiege thy brow,
And dig deep trenches in thy beauty?s field,
Thy youth?s proud livery so gazed on now
Will be a tottered weed of small worth held:
Then being asked where all thy beauty lies,
Where all the treasure of thy lusty days,
To say within thine own deep-sunken eyes
Were an all-eating shame, and thriftless praise.
How much more praise deserved thy beauty?s use,
If thou couldst answer, ?This fair child" of mine
Shall sum my count, and make my old excuse?,
Proving his beauty by succession thine.
This were to be new made when thou art old,
And see thy blood warm when thou feel?st it со



Ты совершенен, – зеркало не лжет,
Так не скупись, отдай себя, расщедрись –
Благословенны мать и свежий плод
Твоей любви, и девственности нежность.

Она придет, сияя наготой
Рукой творца нетронутого тела –
Придет надеждой, таинством, мечтой
Пока сосуд души не опустел твой!

О, слезы радости! О, счастья зеркала!
От взгляда материнского не скроешь
И молодость, которая прошла,
И юности огонь под отчей кровлей.

Когда б не смерти старческий оскал,
Тогда бы я, клянусь, не умирал!


Look in thy glass and tell the face thou viewest,
Now is the time that face should form another,
Whose fresh repair if now thou not renewest,
Thou dost beguile the world, unbless some mother.
For where is she so fair whose uneared womb
Disdains the tillage of thy husbandry?
Or who is he so fond will be the tomb
Of his self-love to stop posterity?
Thou art thy mother?s glass, and she in thee
Calls back the lovely April of her prime;
So thou through windows of thine age shalt see,
Despite of wrinkles, this thy golden time.
But if thou live rememb?red not to be,
Die single, and thine image dies with thee.



Не расточай напрасно красоты,
Как временщик наследства недостойный.
Тебе Природа дарует мечты –
Бесценный клад целебного настоя.
Лишь щедрость без начала и конца,
Как верная служительница чуда
Дарит черты прекрасного лица –
Жар юности и старости остуду.
Как жалкий скряга чахнет в слепоте –
Так ты, красой недолгой ослепленный,
В неясных снах, в несбывшейся мечте,
Еще при жизни станешь погребенным.

Ты праздного веселия тщету,
Оставь завистникам, а сыну – красоту.


Unthrifty loveliness, why dost thou spend
Upon thyself thy beauty?s legacy?
Nature?s bequest gives nothing, but doth lend,
And being frank she lends to those are free:
Then, beauteous niggard, why dost thou abuse
The bounteous largess given thee to give?
Profitless usurer, why dost thou use
So great a sum of sums, yet canst not live?
For having traffic with thyself alone,
Thou of thyself thy sweet self dost deceive:
Then how, when Nature calls thee to be gone,
What acceptable audit canst thou leave?
Thy unused beauty must be tombed with thee,
Which used lives th?executor to be.



Как прихотливы Времени персты!
Суть мастерства – прельстить и тешить взоры.
Уснул Тиран – ваятель красоты,
Творец кумиров и вершитель споров.
Неотвратимо шествие зимы,
Губительно для изгнанного лета –
Был сок кипуч и кружевом листвы
Краса и нагота души одеты.
В холодных стенах темного стекла,
Горит огонь любви первоначальной
И красоты, что узника влекла,
И памяти... Что может быть печальней
Чем красота увядшего цветка?
Но вздох о юности утешит старика


Those hours that with gentle work did frame
The lovely gaze where every eye doth dwell
Will play the tyrants to the very same,
And that unfair which fairly doth excel;
For never-resting time leads summer on
To hideous winter and confounds him there,
Sap checked with frost and lusty leaves quite gone,
Beauty o?ersnowed and bareness every where:
Then were not summer?s distillation left
A liquid prisoner pent in walls of glass,
Beauty?s effect with beauty were bereft,
Nor it nor no remembrance what it was.
But flowers distilled, though they with winter meet,
Leese but their show; their substance still lives sweet.



Пусть грубая рука седой зимы
Цветенье летних снов обезобразит –
В твоем сосуде будут спасены
Сокровища души и сердца праздник.
Что ростовщик, что вкладчик – все одно,
Но счастлив, кто, оплачивая ссуду,
Узрит лозу и чудное вино –
Иных друзей, иных сокровищ груды.
Десятикратно прирастай детьми
Что толку в одиночестве? И вечность
Восстанет в монументах пирамид,
Ведь смерть близка, а жизнь не бесконечна.

Как поздний лист прекрасен будешь ты,
И смерть не убивает красоты


Then let not winter?s ragged hand deface
In thee thy summer ere thou be distilled:
Make sweet some vial; treasure thou some place
With beauty?s treasure ere it be self-killed:
That use is not forbidden usury
Which happies those that pay the willing loan;
That?s for thyself to breed another thee,
Or ten times happier be it ten for one;
Ten times thyself were happier than thou art,
If ten of thine ten times refigured thee:
Then what could death do if thou shouldst depart,
Leaving thee living in posterity?
Be not self-willed, for thou art much too fair
To be death?s conquest and make worms thine heir.



Уже Востока благостный рассвет
Пылает ликом юного светила.
И почести прекрасной из планет,
И взгляды, и приветствия учтивы.
Взойдя на пик вершины, торопись
Явить расцвет сияющего лета –
Пусть взоры тешатся и упадают ниц
Попутчики, паломники, поэты…
Вершина – миг. Измученных колес
Не удержать. Нет в мире безысходней
Любимых глаз – давно угасших звезд
Над пропастью вчерашнего сегодня.

Умрешь как день, печали не тая,
Когда б не подрастали сыновья..


Lo in the orient when the gracious light
Lifts up his burning head, each under eye
Doth homage to his new-appearing sight,
Serving with looks his sacred majesty;
And having climbed the steep-up heavenly hill,
Resembling strong youth in his middle age,
Yet mortal looks adore his beauty still,
Attending on his golden pilgrimage:
But when from highmost pitch, with weary car,
Like feeble age he reeleth from the day,
The eyes (fore duteous) now converted are
From his low tract and look another way:
So thou, thyself outgoing in thy noon,
Unlooked on diest unless thou get a son.



Ты – музыки печаль. Заслышав звук
Восторженный, – зачем перечишь звуку?
Зачем, тоской переполняя слух,
Восторженно благословляешь муку?
Созвучие благословенных струн
Обвенчанных – твой слух терзают нежный
Не потому ль, что с торжеством парсун
Узрят тщету сей партии мятежной?
Влюбленные супруги, – две струны,
Звучат и порознь, и друг другу вторя,
Супруги и дитя – они должны
Лишь радость ноты чествовать, не споря
С тобой. Единым голосом, любя,
Сказать: – Погубит ненависть тебя


Music to hear, why hear?st thou music sadly?
Sweets with sweets war not, joy delights in joy:
Why lov?st thou that which thou receiv?st not gladly,
Or else receiv?st with pleasure thine annoy?
If the true concord of well-tuned sounds,
By unions married, do offend thine ear,
They do but sweetly chide thee, who confounds
In singleness the parts that thou shouldst bear;
Mark how one string, sweet husband to another,
Strikes each in each by mutual ordering;
Resembling sire, and child, and happy mother,
Who all in one, one pleasing note do sing;
Whose speechless song being many, seeming one,
Sings this to thee, ?Thou single wilt prove none.?



Жуир и мот, не бойся вдовьих слез.
Ты одинок у жизни на пиру.
Погаснет свет и околеет пес,
И мир заплачет как вдова, и рук
Не заломить скорбящему о том,
Кто не оставил ни следа, ни света
Сыновних глаз… Умолк как камертон
В душе вдовы твой звук. Твои приметы,
Твой образ, что растрачен в мотовстве,
Сменив обитель, будет уничтожен
Как красота цветка в густой листве,
Как жар огня на одиноком ложе.
Где нет любви, – там сердца нет в груди.
Злодея ждет забвенье впереди


Is it for fear to wet a widow?s eye
That thou consum?st thyself in single life?
Ah! if thou issueless shalt hap to die,
The world will wail thee like a makeless wife;
The world will be thy widow and still weep,
That thou no form of thee hast left behind,
When every private widow well may keep,
By children?s eyes, her husband?s shape in mind:
Look what an unthrift in the world doth spend
Shifts but his place, for still the world enjoys it,
But beauty?s waste hath in the world an end,
And kept unused the user so destroys it:
No love toward others in that bosom sits
That on himself such murd?rous shame commits.



Благословен влюбленный, но не ты –
Ленивый ученик тебе сродни.
Благословенны вздохи и мечты,
И взгляды любящих, и месяцы, и дни!

Но ты исходишь злобой без ума,
Не любишь никого, себя бичуя,
И рушишь золотые закрома,
И отвергаешь нежность поцелуя.

Ты сказку про влюбленных сочини,
Создай любви прекрасные чертоги,
Будь милостив, с любовью помяни
Себя, заплачь… и зарыдают Боги!

Лишь об одном молю: – Забудь себя!
Пусть дети станут счастьем для тебя


For shame deny that thou bear-st love to any,
Who for thyself art so improvident.
Grant, if thou wilt, thou art beloved of many,
But that thou none lov?st is most evident;
For thou art so possess?d with murd?rous hate,
That ?gainst thyself thou stick?st not to conspire,
Seeking that beauteous roof to ruinate
Which to repair should be thy chief desire:
О change thy thought, that I may change my mind!
Shall hate be fairer lodged than gentle love?
Be as thy presence is, gracious and kind,
Or to thyself at least kind-hearted prove:
Make thee another self, for love of me,
That beauty still may live in thine or thee.



Благословен упадок и расцвет.
Ты вянешь, твой наследник – расцветает!
И кровь свежа, как некогда в тебе –
И кровь твоя, и снова молодая.
Благословенны красота и рост –
В том мудрость, без нее – тоска и холод.
Но мудрость – как букет увядших роз.
Шестой десяток лет опустит полог.
Пусть те, кого Природа создала
Для гибели – погибнут безвозвратно.
Ты жар и свет – умри, сгори дотла,
Обильный дар умножится стократно.
Твоей камеи блеск и красоту
Сургуч и воск запомнят и спасут


As fast as thou shalt wane, so fast thou grow?st
In one of thine, from that which thou departest,
And that fresh blood which youngly thou bestow?st
Thou mayst call thine, when thou from youth convertest:
Herein lives wisdom, beauty, and increase,
Without this, folly, age, and cold decay:
If all were minded so, the times should cease,
And threescore year would make the world away.
Let those whom Nature hath not made for store,
Harsh, featureless, and rude, barrenly perish:
Look whom she best endowed she gave the more;
Which bounteous gift thou shouldst in bounty cherish:
She carved thee for her seal, and meant thereby,
Thou shouldst print more, not let that copy diе.



Удар часов как времени набат –
Кончина дня в преддверье ночи черной.
Как огоньки фиалки догорят
И блекнут кудри седине покорны.
Когда я вижу голыми леса
Не раз под сенью прятавшие стадо,
В снопы увязанная летняя краса
Мне говорит: печалиться не надо…
Воспомни, не твоя ли красота,
Казалось, не исчезнет понапрасну?
Пренебрегает прелестью мечта –
Она умрет, но Солнце не погаснет.

Серп Времени безжалостен, но ты
Оставь потомкам прелесть красоты


When I do count the clock that tells the time,
And see the brave day sunk in hideous night,
When I behold the violet past prime,
And sable curls all silvered o?er with white,
When lofty trees I see barren of leaves,
Which erst from heat did canopy the herd,
And summer?s green all girded up in sheaves
Borne on the bier with white and bristly beard:
Then of thy beauty do I question make
That thou among the wastes of time must go,
Since sweets and beauties do themselves forsake,
And die as fast as they see others grow,
And nothing ?gainst Time?s scythe can make defence
Save breed to brave him when he takes thee hence.



Когда бы ты принадлежал себе!
Но жизнь твоя – недолгая игра…
Будь благодарен собственной судьбе –
Твой сын таков, каким ты был вчера.
И не проси у Времени взаймы –
Жизнь коротка, но бесконечно Время.
Ты снова здесь – величием главы
И красотой твой сын тебя заменит.
Прекрасен дом построенный тобой!
Ухожен сад, и двери не скрипят.
Пусть зимний ветер, и июльский зной
Наследникам расскажут про тебя.
И у тебя когда-то был отец –
Твой сын – созвездья благостный венец


О that you were your self! but, love, you are
No longer yours than you yourself here live;
Against this coming end you should prepare,
And^your sweet semblance to some other give:
So should that beauty which you hold in lease
Find no determination; then you were
Your self again after yourself s decease,
When your sweet issue your sweet form should bear.
Who lets so fair a house fall to decay,
Which husbandry in honour might uphold
Against the stormy gusts of winter?s day
And barren rage of death?s eternal cold?
O, none but unthrifts: dear my love, you know
You had a father, let your son say so.



Не обо всем мне звезды говорят,
Мой астроном – увы! – не совершенен…
Я не внимаю пению наяд,
И по часам определяю время.
Предсказывать дожди и снегопад
Мне не пристало, – тягостны прогнозы.
Сегодня прав ты, – завтра виноват,
И царствуешь, проглатывая слезы.
В твоих глазах довольно простоты
И чистоты, и мудрости, и всуе
Не поминай святынь и красоты,
Свое подобье в отроке рисуя.
Не обольщайся, – смертен я и ты,
Но смерть не убивает красоты.


Not from the stars do I my judgement pluck,
And yet methinks I have astronomy,
But not to tell of good or evil luck,
Of plagues, of dearths, or seasons? quality;
Nor can I fortune to brief minutes tell,
Pointing to each his thunder, rain and wind,
Or say with princes if it shall go well
By oft predict that I in heaven find:
But from thine eyes my knowledge I derive,
And, constant stars, in them I read such art
As truth and beauty shall together thrive
If from thy self to store thou wouldst convert:
Or else of thee this I prognosticate,
Thy end is truth?s and beauty?s doom and date.



Когда росток, не ведая кончины,
Являет совершенства краткий миг,
Смолкает зал и новую картину
Сулит звезды новорожденной лик.
Мы постигаем чаянье ростка
Под куполом сиятельного неба –
Цвет молодости весел лишь пока
Не отцветет, – и нет его, и не был...
Тогда и мысль о кратости утех
И красоты, чем молодость богата,
Развеет сон тщеславия у тех,
Чью молодость не омрачить закатом.

В борьбе со Временем любовь моя жива –
Я научился вам, прекрасные слова


When I consider every thing that grows
Holds in perfection but a little moment,
That this huge stage presenteth nought but shows
Whereon the stars in secret influence comment;
When I perceive that men as plants increase,
Cheered and checked even by the selfsame sky,
Vaunt in their youthful sap, at height decrease,
And wear their brave state out of memory:
Then the conceit of this inconstant stay
Sets you most rich in youth before my sight,
Where wasteful Time debateth with Decay
To change your day of youth to sullied night,
And all in war with Time for love of you,
As he takes from you, I ingraft you new.



Но почему? Ведь ты сильнее чем
Тиран сердец, палач кровавый – Время?
Так укрепи сиянием очей
Моих стихов беспомощное племя.
Ты на вершине радостных часов –
На чудном лоне девственного сада.
Земля с надеждой ждет твоих цветов,
И не твое подобие, а радость
Изгиба линий, росчерка резца,
Что с кистью Времени, с пером моим убогим
Поспорят красотой, как лик Творца –
Ты жил в сердцах и улыбались боги...

Отдай себя, но сохрани свой плод
В том юноше, что вслед тебе идет


But wherefore do not you a mightier way
Make war upon this bloody tyrant Time,
And fortify yourself in your decay
With means more blessed than my barren rhyme?
Now stand you on the top of happy hours,
And many maiden gardens, yet unset,
With virtuous wish would bear your living flowers,
Much liker than your painted counterfeit:
So should the lines of life that life repair
Which this time?s pencil or my pupil pen
Neither in inward worth nor outward fair
Can make you live yourself in eyes of men:
To give away yourself keeps yourself still,
And you must live drawn by your own sweet skill.



Мне не поверят праздные льстецы
В грядущем, красоты твоей не зная,
Гробницей станут желтые листы,
лишь небесам и памяти внимая.
Когда бы мне с терпением творца
Прелестный взор запечатлеть стихами,
Но век грядущий скажет: «Нет лжеца
Презреннее – ни музыка, ни камень
Небесного не в силах передать».
И желтые листки закружит Время.
«Старик болтлив, и блеск, и благодать –
лишь необузданная блажь его творений».
Пусть сын наследует достоинства отца
И красоту любимого лица


Who will believe my verse in time to come
If it were filled with your most high deserts?
Though yet, heaven knows, it is but as a tomb
Which hides your life, and shows not half your parts.
If I could write the beauty of your eyes,
And in fresh numbers number all your graces,
The age to come would say, ?This poet lies;
Such heavenly touches ne?er touched earthly faces.?
So should my papers (yellowed with their age)
Be scorned, like old men of less truth than tongue,
And your true rights be termed a poet?s rage
And stretched metre of an antique song:
But were some child of yours alive that time,
You should live twice, in it and in my rhyme.



Пусть летний день веселием пленит –
Твои черты смягчают буйство цвета.
Остудят ветры рдение ланит
Недолгого сияющего лета.
Лишь небеса бросают нежный взор
Златых лучей сквозь марево тумана.
И лепет, и речей прекрасных вздор –
Пленительны, но и непостоянны
Пусть будет вечным лето на Земле,
В тенетах снов, красот своих и света.
И Смерть, бросая тысячи теней,
Не скроет строк влюбленного поэта.
В стихах мое дыхание, мой взгляд –
И полон вдох, и губы говорят


Shall I compare thee to a summer?s day?
Thou art more lovely and more temperate:
Rough winds do shake the darling buds of May,
And summer?s lease hath all too short a date;
Sometime too hot the eye of heaven shines,
And often is his gold complexion dimmed;
And every fair from fair sometime declines,
By chance or nature?s changing course untrimmed:
But thy eternal summer shall not fade,
Nor lose possession of that fair thou ow?st,
Nor shall Death brag thou wand?rest in his shade,
When in eternal lines to time thou grow?st.
So long as men can breathe or eyes can see,
So long lives this, and this gives life to thee.



Так пусть затупит Время когти льва –
Земля приемлет власть его и силу.
Свирепость и беззуба, и слаба,
А фениксу – кровавую могилу.
Из года в год – то лето, то зима…
Что Времени смелей и быстротечней?
Падут дворцы, разрушаться дома,
Но радости моей не искалечит,
И не изрежет юное чело
Резцом безжалостным седой ваятель – Время.
Оставь нетронутым прозрачное стекло
И красоту его для новых поколений.

Что другу моему твой тлен и дым?
В моих стихах он будет молодым


Devouring Time, blunt thou the lion?s paws,
And make the earth devour her own sweet brood;
Pluck the keen teeth from the fierce tiger?s jaws,
And burn the long-lived phoenix in her blood;
Make glad and sorry seasons as thou fleet?st,
And do whate?er thou wilt, swift-footed Time,
To the wide world and all her fading sweets;
But I forbid thee one most heinous crime:
O, carve not with thy hours my love?s fair brow,
Nor draw no lines there with thine antique pen;
Him in thy course untainted do allow
For beauty?s pattern to succeeding men.
Yet, do thy worst, old Time: despite thy wrong,
My love shall in my verse ever live young.



Ты ликом чист, мой друг и госпожа,
но страсть моя лишь дань самой Природе.
Пусть сердце, в обаяние кружа,
Непостоянно в женщине и в моде.
Но ярок взор без лени и игры, –
для баловниц любой предмет – игрушка!
И стать твоя сжигает как корысть,
Седых мужей и модниц простодушных.
Она, Природа, к женщинам мила,
И, воспылав к творению всецело,
Тебя объятьям женщин отдала
И страсть моей души осиротела.

Ты чистоту и жар любви своей
Мне подари, а женщине – детей.


A woman?s face with Nature?s own hand painted
Hast thou, the master-mistress of my passion;
A woman?s gentle heart, but not acquainted
With shifting change, as is false women?s fashion;
An eye more bright than theirs, less false in rolling,
Gilding the object whereupon it gazeth;
A man in hue, all hues in his controlling,
Which steals men?s eyes and women?s souls amazeth.
And for a woman wert thou first created,
Till Nature as she wrought thee fell a-doting,
And by addition me of thee defeated,
By adding one thing to my purpose nothing.
But since she pricked thee out for women?s pleasure,
Mine be thy love and thy love?s use their treasure.


Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэтические переводы
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 116
Опубликовано: 01.09.2016 в 00:46
© Copyright: Олег Павловский
Просмотреть профиль автора