Черновики-Б


ЧЕРНОВИКИ-Б

Эти стихи можно не читать. Я сохранил
их для своих личных целей и для дальнейшей
работы.

* * *
Курорт. Уже пора цветенья,
раскрылись почки на платанах.
Я здесь, казалось, от рожденья –
на этих улицах нежданных.

Всем церемониям китайским
печальной жизни не подвержен,
иду вдоль портика, как в райском
саду. Наивен ли? Безгрешен?

По-стариковски как-то, тяжко,
прибой накатывает – астма? –
и отползает, как дворняжка,
поджавши хвост подобострастно.

Когда холодный дует ветер,
клоня стволы пицундских сосен,
я с графоманами в рунете
плыву, как Байрон в Абидосе.

Земля ветшает, и морщины –
над бухтой каменные складки –
приподнимаются, и джины
там что-то строят в лихорадке.

А жизнь (утешили гадалки)
так хороша – накрылась тазом.
Мне хватит просто зажигалки
цветной с колёсиком и газом!

* * *
Нет ни эллина, сказано, ни украинца,
нет раба, нет свободного, нет московита,
во Христе все равны – от бродяги до принца.
Так о чём же тогда целый день деловито,
как безумные, спорите вы, маловеры?
Что вам Киев, и Путин, и Крыма мытарства?
Что Америка вам – эти крайние меры?
Что кричите вы так, словно Божьего Царства
вас лишили, а вовсе не денег и жрачки?
Успокойтесь вы все – ну, хоть Господа ради!
Всё на месте: и Мальта, и шумные крачки,
и волшебные звёзды, и дымные пряди
ароматных волос иудейской казачки.

* * *
Болит поясница, как старая рана,
стучит осторожно уставшее сердце.
А мне от печали, как всё-таки странно,
бессильная старость – надёжное средство.

Пройдёт ли гроза, или стужа ударит –
всё радостно думать, что мир бесконечен.
Сижу и размоченный в чае сухарик
грызу – и корить себя, в общем-то, нечем.

В душе ни обиды, ни глупых амбиций,
ни к женщинам пошлого нет вожделенья.
Мне снятся ночами волшебные птицы
и джунгли, где пышные вьются растенья.

Мне снится галактики звездное лоно,
оплавленный корпус надмирного судна.
Проснусь: «Хорошо-то, что небо огромно,
что всё в нём изменчиво сложно и чудно!»

* * *
Взошла звезда таинственная Вега
над соснами, над самой головой.
О Господи, за то, что я живой,
за дым костра, за имя человека
благодарю тебя! Благодарю
за бледную вечернюю зарю,
за соловья, за то, что этой шири
лесной теперь так много и светло,
за озеро, как тёмное стекло,
за небо, где горит созвездье Лиры!..

* * *
Боже, да как же ты можешь
мир этот видеть из мест,
где только звёзды? О, Боже,
ты же один там, как перст!

Как же не ведаешь: кровью
зря истекает душа?
Проклят небесной любовью,
но не сдаюсь ни шиша.

Буду, почти полумёртвый,
всё же утаптывать снег...
Знаешь, я оч-чень упертый –
можно сказать, Человек!

* * *
Быть может, финская земля
ещё нуждается во мне?
Рисует стужа вензеля,
как зверь, ворочаясь в окне.

Там кровью харкает закат,
трубя над гибельной тайгой.
Слепой служитель языка,
я в курсе, кто ты, Всеблагой.

Но всё же, каясь и греша,
шепчу у краешка стола:
«Конечно, счастья ни шиша.
Зато как музыка светла».

* * *
Испытанный тысячекратно,
я послан на все четыре –
теперь-то мне всё понятно
о людях, Боге и мире.

Больная душа наружу
просится то и дело.
Кляну вселенскую стужу
и делаю своё дело,

простое дело молиться.
А в небе, схожем с порезом,
Горе кричит, как птица
над полным сумерек лесом.

* * *
Включи свой «Super Galaxy» смартфон,
дитя больное века интернета!
Есть три тебе неведомых предмета:
любовь до гроба, дружба (и притом
такая, чтобы даром), а ещё
простое сострадание. Но ты же
не виноват – тебе машина ближе,
чем кто-либо. – А чё? – спроси. – Ничё,
брюзжать не стану – вы другие, да,
но человеку нужно что-то кроме
бабла – ну, например, надежда. О, не-
рассказывай, что ты – телезвезда,
что ты гоняешь пьяный на авто,
что ни одна тебе не отказала
Марина с бюстом и с ногами Алла…
– А знаешь, – я тебе скажу, – никто
тебя не похоронит, а ещё
не даст взаймы ни стольника, я знаю…
Что ж я напрасно смыслами терзаю
твой слух? Ну, что поделать? На плечо
рюкзак повешу – двину прямо в лес,
где самому себе я равен буду,
где сосны до небес и вереск чуду
подобен… Да, технический прогресс,
конечно, вещь. Но человек, увы,
так мало отличается от мыши,
от выпи, превратившейся в камышик,
от сныти, от блаженной синевы…
А ты сиди, дави созревший прыщик
и быть, изволь, со мной всегда на Вы.

* * *
Лес болит, укрытый небом,
полный снов необъяснимых.
Сосны, в сумерки обуты,
на ногах застыли длинных.

Нет, не просто снег вечерний,
а зимы наряд тяжёлый.
Никого уже не видно
в чаще, дремлющей за школой.

А с утра там пили водку,
в банки били из винтовки,
хохотали, как безумцы,
ради лесозаготовки.

Лес болит, стоящий смирно,
полный сумерек и страха,
и лежит на всём метельный
снегового свиток праха.

* * *
Пассажир
плацкартных вагонов,
я живу в ракетной державе,
наплевав на тома законов,
ибо брезговать ими вправе
тот, кому бригадир на стройке
рихтовал кулачищем ряшку,
тот, кому, разложив на койке,
тизерцин загоняли в ляжку.
Кто с тех пор,
как больная птица,
волочит перебитый разум.
Ни одна не берёт больница –
посылают на небо сразу.
Никаких тебе здесь пардонов,
снисхожденья к судьбе-шалаве.
Я всегда в ракетной державе
пассажир плацкартных вагонов.

* * *
Возвращаясь домой из Финляндии,
неизбежно впадаешь в тоску.
Страшно плитками ты шоколадными
объедаешься и по бруску
тупо водишь ножом – эпизодами
дорожи этой жизни кривой!
Вдоль дорог это нами, уродами,
мусор свален, – хватило б с лихвой
на Европу пакетов и пластика, –
и нигде не найдёшь туалет!
Не страна это – просто фантастика!
Но какой ослепительный свет
может в людях усталых прорезаться!
И всего через месяца два
так и сгинет печаль-беспредельщица:
– Русь, браток! От неё никуда!..

* * *
Я видел почти половину Мира.
А в классе меня у доски дрочила
косая, как время, училка-мымра:
«Ты кем собираешься быть, чудила?»
Я стал, кем я стал, и того не меньше, –
не больше, чем ветер тайге карельской,
где мне открывались такие вещи,
что можно бы вовсе забыть о детской
тогдашней обиде. Но я, порою,
ещё вспоминаю, как больно было
тогда у доски: «Ставим кол герою?»
И ставили… Я бы любому рыло
начистил садисту из нашей школы!
О Зле и Добре задавал вопросы
не им, а тому, кто на наши головы
молчит, абсолютно серьёзный, взрослый!

* * *
Манекен в исподнем на витрине
смотрит равнодушно, и горит
«распродажа» надпись голубыми
буквами. Весёлый Демокрит
то-то бы смеялся, предлагая
атомы извлечь из пустоты!
Ни войны, ни денег, дорогая
жёнушка, здесь нету – только ты,
только ты в коляске инвалидной
смотришь на усталых, неживых
пешеходов – есть ещё, как видно,
горе и без наших ножевых
ран неисцелимых. Но подумай,
там, на расстоянии руки,
над рекламной улицей безумной,
воле человека вопреки
ярко загораются созвездья,
где летят в предвечной пустоте
ангелы прощенья и возмездья,
Божий Сын, распятый на кресте.

* * *
На бульваре ночью быдлотека,
за бабло разборки, матюги,
бьют пустой бутылкой человека
просто так (не то чтобы враги –
им развлечься хочется!). Деваху
затащили голую в кусты.
В это вот гноище да с размаху
два кило тротила бы… А ты
что другое выбрал бы? Иначе
не занять скучающий народ –
нет работы дельной! Ну, на даче
что-нибудь: починка, огород,
да стишки художнику-соседу
прочитаешь с грустью про весну.
– Ё-моё, – он выдохнет, – уеду!..
– Ну, куда уедешь-то? Да ну…

* * *
– Ничек эшлер? –
помашет нам татарка
рукою и морковки по-корейски
в пакет положит – лучшего подарка,
пожалуй, не придумать. Рявкнет резкий
гудок автомобиля возле рынка,
и, вздрогнув, покачу коляску – лужи,
колдобины и попрошайка Зинка
у входа с картузом. Не обнаружит
разумной жизни здесь никто. Но дома
твоя любовь – мешочек абсорбента
в коробке Бытия, где всё знакомо:
и нищета, и окна интернета.
– Хочу домой. А ты?.. – А я морковки
поела бы!.. И вот плетёмся мимо
киосков, и канавы, и парковки.
«Недаром же судьба необъяснима, –
я думаю. – А жизнь – лишь обещанье
простого смысла». Там, над городскими
кварталами, полночное мерцанье
Большого Пса миров и между ними
голубоватый Сириус. О Боже!
О музыка! О человек!.. А всё же…
А чёрт его возьми!..
А всё же…

Прим. Ничек эшлер – как дела, татарск.

* * *
Бессовестный плюшевый бегемот,
шотландская кошка, шурует по
обоям когтями – прощай, ремонт!
Сижу и читаю Эдгара По.

В какой это жизни совсем другой
на гак я набрасывал скользкий трос,
в какой мне лупили, хрипя, тугой
перчаткой боксёры в непрочный нос?

Да полно, меня ли учил старлей,
напяливать грёбаный ОЗК?
Любимая, солнышко, мне налей
немного дешёвого коньяка!

Он, верно, палёный – не в том вопрос.
Коньяк, понимаешь, – не антифриз.
Я трогаю пальцем неровный нос,
и кошке сквозь редкие зубы «брысь!»

* * *
У магазина встречаешь сантехника пьяного,
раком дошедшего, чтобы купить сигарет.
Тяжелоногие сосны дрожат в Севастьяново.
Холодно жить, но ещё холодней умереть.

В воздухе носится что-то сырое, болотное.
Кто тебя выручит, если стояк потечёт?
Вот потому и приветствуешь это животное,
будущий хаос уже принимая в расчет.

* * *
Я загорелый, видимо, с Канар
не прилечу и Пизу не увижу,
не прогуляюсь летом по Парижу.
Жить предстоит в посёлке Коммунар.

Здесь у котельной чёрная труба,
и снег лежит до этажа второго.
И каждого подвижника святого
шлют закаляться именно сюда.

Певец тоски, иди в зверосовхоз –
с Иваном Ильичом за дружбу выпить
и ржавый трактор (мало здесь событий)
пустить с такого горя под откос.

Срок отмотать?.. Делов-то! Не вопрос –
вопрос почти всегда у нас открытый.

* * *
Над неподвижным озером луна
светло взошла, и в заводи широкой
такая же плывёт вторая – трогай
руками, как нимфею. Тишина

объяла мир, и хвойным холодком
благоухают сосны. Мы, живые,
ступили на планету, где впервые
потрясены и птицей, и жуком.

Совиный крик. И огненный цветок
пророс в густую тьму и закачался,
а в котелке забулькал, заплескался,
хвоинками приправлен, кипяток.

Добавив соли добрую щепоть,
вокруг стояли молча, как друиды,
мы, позабыв про боль, тоску, обиды.
И тут явился огненный Господь!

Он, как стихия был и как стихи,
и встал среди нетоптаной стоянки.
Мы пали ниц: «На ужин дай овсянки,
о Господи!» А он в ответ:
«Апчхи!»

* * *
А Клавка вздыхает: «Где же вы,
весёлые внуки с книжками?»
Но время – игрок насмешливый
с потрёпанными картишками.

То горка, а то колдобина –
дорога убита скверная.
Отчётливо видишь: родина
вот-вот и загнётся, веруя,
что всё возродится… Глупости!
Автобус гудит простужено,
но может мыслишек вытрясти
на заднем сиденье дюжину.
Как ветер, мы все бездомные
на горькой землице треснувшей,
где сосны да ели сонные.
В посёлок, почти исчезнувший,
торопимся. Глохнут просеки,
болото дорогой тянется,
а Клавка мотивчик простенький
хрипит потому, что пьяница.

* * *
Лес молчит за нашим домом,
полный сумерек и снега,
бородатым, хмурым гномом
припугнёт он человека.

Грозный лес,
глухой, расстрельный,
жуткий, точно преступленье,
лес угрюмый, лес метельный
и волшебный, как виденье.

Мы туда пойдём на лыжах –
возле ёлки самой рослой
наломаем веток рыжих,
подпалим костёр берёстой.

Порхнут звёзды золотые,
перелётные, как птицы.
Сверху звёзды – голубые,
осторожные, как птицы.

В заскорузлой, пыльной лапе
нам оттуда тянет вилку
мать-Медведица: мол, нате,
в консерванте и в томате
ешьте баночную
кильку!

Оглянись же: ах, как дивно!
Ох, как чудно! Как волшебно!
Как же любит нас наивно
всё прощающее небо!

* * *
Ой, крапива, ты, крапива,
да высокий золотарник!
У Семёна – банка пива,
у Солдаткина – чинарик!
Перетрут они о зоне
за сараями у почты
и о том, какие Соне
подарить серёжки. Что ты,
золотые с халцедоном!
Сонька выбежит из клуба,
недотрога, за Семёном –
поцелует прямо в губы.
Даже, может, передачи
станет слать ему в Сегежу.
Говорит Солдаткин: – Значит,
почтальоншу я зарежу!..
А Семён ему: – Татарин,
на хера тебе мокруха?
Да пока срока мотаем,
Сонька станет, как старуха!..
Так сидят – такое детство
(в небе зарево заката) –
сын запойного сидельца,
правнук тёртого
солдата.

* * *
Где соловьиный обморок природы,
где за руки качает синий ветер
осины осторожные, где воды
озёрные дымятся на рассвете,

там я люблю прислушиваться к небу –
к его надмирной музыке высокой.
Благодарю огонь! Спасибо хлебу!
Как хороши ольшаник и осока!

Колючее, как звёзды, мелколесье
хромает на меня из бурелома,
и пахнет тишиной грибная плесень,
и сыростью болот – земное лоно.
Тогда душа приходит в равновесье.

* * *
Шелка июньских трав разгладил вечер,
а я развёл костёр и подкатил
твою коляску, тормоз опустил,
и сосны собрались вокруг на вече.
Они стояли молча и не знали,
что говорить о странных вот таких
двух чудаках, – один, быть может, псих,
да и вторая в здравии едва ли.

Я целовал тебя, как в первый раз,
а после с чайной ложечки короткой
картофельным пюре кормил. Но тропкой
берёзы подходили и рассказ
о нас вели: они, мол, не вполне
с ума сошли, а просто любят воздух,
и небо в облаках, и небо в звёздах,
и жизнь саму, и смерть, и мох на валуне.

* * *
Дед обходит угодья,
ставит лёд на реке.
Дивный снег. Новогодье.
И топор по руке.

Выбрал ёлочку, крякнул,
а рубить не посмел.
Кликнул Сильву – собаку,
на валежину сел.

– Красота-то какая!
Посидим и пойдём…
О, видение Рая!
О, небес окоём!

Лишь бы хвойное чудо,
лишь бы снежная пыль
и догадка: «Не худо
ты, наверное, жил».

* * *
«А вот и красный гриб! Здорово! Полезай-ка
в корзину!» Нет, как холодно и дико!
Рассвет... Болотных подберёзовиков стайка,
в глубоком сфагнуме чернеет водяника.

Опять родители кричали: «Ты – бездельник!
Зачем родился? А стихи твои никчёмны!»
И вот иду в тумане. Утро. Понедельник.
Сосновый лес угрюм, зеленоглазый, тёмный.

О, я вернусь домой – грибов таких нажарю,
что будет ясно всем, как я хорош и нужен.
Я палкой по траве ложноволосой шарю,
и забываю всё: «Ну, где ты, белый? Ну же!»

Я был рожден на свет из той же грубой почвы.
Вперёд бреду, чуть приволакивая ногу
(натёр сапог), и бормочу стишок неточный:
«Да будет новый день! Простой, и слава Богу!

* * *
«Славянской» отведали водки,
«кремлёвская» к ней колбаса.
От финской земли до Чукотки
снегами заносит леса.

О Сталине спорим, о Марксе,
о том, что работа – не мёд,
так словно мы где-то на Марсе
разбили родной звездолёт.

Лишь ветер бросается белый,
сводя астронавтов с ума.
Лишь мечет зловещие стрелы
в окно озверевшая тьма.

Там вихрей дикарская пляска,
стихии ночной бандитизм.
Дык, режется косо колбаска!
Эх, подняты стопочки!.. Жизнь…

* * *
А стопка книг (она служила ножкой)
пылилась под диваном, и пальто
поношенное сохло (драной кошкой
я воротник назвал бы). «Ну и что?..
Да ровно ничего! – себе ответил
бесстрашно я, – тоска, и бедность, и
несчастья, и превратности любви,
и всё на той же трудно жить планете».

* * *
В ботах тётка, что мзду собирает молча,
тряпка, швабра, изодранный стул, коробка.
Мужики – у-у-у! – исшарканный кафель мочат,
попадая мимо. А ей-то кротко
всё приходится… О, как надоело это!
О, раба привокзального туалета!
О, дурында-судьба!..
Но ведь было же, было: примой
стать хотела в театре, да как-то сразу –
то больные дети, то муж любимый,
загудевший с получки. Не знаю, какому сглазу
эта жизнь подверглась? А всё же зайду, оправлюсь
и скажу на прощание: – До свиданья...
Иногда я сам себе удивляюсь:
– Тяжело одной-то всё время, Таня?..
Глянет вдруг ледяными глазами трупа:
– А иди ты… – Иду… Почему-то жженье
от ненужных слёз. До чего же глупо!
Для неё, что это сочувствие?.. Извращенье?..

* * *
В тёплом космосе глаз утонуть,
говорить, говорить до утра,
чтобы снегом швырял баламут-
-ветер в окна и знали: пора
пожалеть, что коснулся плеча
ненароком, что не был ханжой,
что горела на кухне свеча,
и всё ближе с дорогой чужой
пересечься пыталась моя,
что на улицу вышли и вдруг
оказались в сугробе, смея…
то есть, именно громко смеясь…
Хорошо, что есть преданный друг,
а не просто… ну, как её?.. связь!

* * *
«Пощадить ли его?» – вопрошал Прокуратор.
«Распинай!» – закричали в толпе идиоты.
И сегодня всё то же, что было когда-то:
фарисеи всё те же, и те же заботы,

и воруют всё так же, и плачут всё так же,
продаются всё так же за тридцать зелёных,
солдатня всё святых исполнительно вяжет,
ухмыляется Змей на камнях раскалённых.

Над иссохшей землёй, слепотой поражённой,
то же солнце горит в черноте небосвода,
с деревянным крестом на спине иссечённой
вновь на лобное место кого-то выводят.

* * *
Белее молока единорога,
суровее Читинского острога,
над Петербургом северная ночь.
Бессонницу стараясь превозмочь,
садишься на зелёную скамейку:
«Приснись, окно в Европу, человеку,
которому свободы на глоток!»
«Деньжата есть, парниша? Молоток!
Не дрейфь! Солдат ребёнка не обидит!»
Очнёшься и шепнёшь под нос: «Овидий
не так был одинок в чужом краю».
Подставишь под холодную струю
фонтана свой расквашенный затылок,
и тот, что допивает из бутылок
оставленных, старик тебе: «Сынок,
не бойся – ты ещё не одинок,
ты тут пока с улыбочкой кретинской,
а не бредёшь по тундре Воркутинской».

* * *
Прямиком на загаженную Сенную
мы выходим по пыльной,
чужой Гороховой.
Словно цивилизацию внеземную
пригласили – такую страну отгрохали!

Туалеты отсутствуют, и деревьев нету,
и воды питьевой не найдёшь в округе.
Это киборги злобные на планету
десантировались. «Пойдём, –
говорю подруге, –
ну, хотя бы в кино, где покажут море!»
Мы берём два билета и смотрим притчу:
двое роботов мудрых с тоской во взоре
с фонарём человека в пустыне ищут.

* * *
На столе в стакане слегка надбитом
кипятильник жжёный и крошки хлеба.
Двор-колодец. Сумка в окне открытом
на гвозде, и в тучах свинцовых небо
возлежит. В тазу отмокают вещи.
(«Неужели повода нет иного
для стихов?» – спросили. Ах да, затрещин
огребёшь, покуда найдёшь хоть слово!).
И хотя всё видит больное око,
как тиран, что скормит поэта рыбам,
я хотел бы ангелом стать, но плохо
с опереньем как-то, неважно с нимбом.

* * *
В той стране, другой, небесной,
будет жить, ты знаешь, легче:
ни воды не надо пресной,
ни носков, и в целом, вещи
там земные обернутся
чем-то смутным, бесполезным:
чайник с розочками, блюдца,
шкафчик с ключиком железным.
Для тебя они не станут
даже памятью случайной –
по вселенной океану
полетишь в необычайной
полной волн системе где-то
за мерцаньем Ориона,
сам волна, частица света
вне отсчёта, вне закона.

* * *
Шкаф допотопный с дверцей, увы, капризной,
собраны стулья, бог весть, из какого лома.
Чтобы жену посадить за приборчик с линзой,
справочных книг подложили четыре тома.

Вышел профессор: – Эх, ну и оделись! Где вы
приобретали всё это тряпьё? На свалке?..
– Бросьте, всё в норме – жена не в костюме Евы
благодаря секонд-хенду... – Ах ёлки-палки!..

Он осмотрел нас бесплатно – а что поделать?
Всё здесь похерено, пущено в переплавку.
Как же мы живы-то? Просто... ни грамма тела:
шея найдётся едва ли – надеть удавку!

* * *
За стеклом цепочкой огни, огни,
и один вдалеке, как живой магнит,
всё мерцает и волю мне обещает.
А вагон уютный слегка качает,
как рыбацкую лодку во тьме времён.
То Андрей, то Павел, то сто имён
незнакомых слышится в перестуке
чугуна под полом, и тянет руки
карапуз к мобильнику моему.
Я даю карандашик: «Рисуй, ну-ну,
дым и домик…»
Но волка зачем-то чертит,
а звезда в окно голубая светит,
и постель сползает, и стынет чай.
О, любовь, надейся! А ты, прощай,
прошлой жизни флисовая подкладка!
И дрожат стаканы, и сердцу сладко.

* * *
Как сырая кирза моего сапога,
прохудилось осеннее небо и льёт
бесконечную влагу. Сижу – пирога
доедаю кусок. А вдали вертолёт
тарахтит, как случайная, лишняя вещь.
Никого. Тишина – лишь корзина и нож,
и валяется корень от белого, свеж,
но поеден червями. А Бог – это, что ж,
ничего, что могло бы замедлить прирост
населения. «Взять и уехать? Ага…»
А вокруг на десятки несчитанных вёрст
расшумелась тревожно глухая тайга.

* * *
Дивный, странный мир!
Я думаю: «На Земле,
о, любовь – поразительно –
всё, что надо!»
Утопает сосновая тишь во мгле,
роща – стройная, древняя колоннада.
Котелок с картошечкой на столе.
Наплывает облако хвойного аромата.

Мы недаром смотрели в земную близь,
кирзачами дороги страны топтали.
Ах, конечно, не все те мечты сбылись –
солнце катится огненной решкой вниз,
и тускнеют седые лесные дали.

Лик луны отразила речная гладь,
гулко эхо за мной повторяет звуки.
А покамест на брёвнышко рядом сядь,
согревай, как тысячи-тысячи лет назад,
кружкой чая озябшие, в цыпках руки –
буду, буду я нежные целовать!

* * *
«Среди густой, сосновой тишины,
хранитель той, невидимой, страны,
он жил, питаясь воздухом и светом!»
Возможно, так когда-нибудь об этом
отшельничестве скажут. А пока
я здесь живу вольней, чем облака,
плывущие над лесом оснежённым,
и в небо рыжеватые колонны
стволов приподнимают острова
продрогших веток так, что голова
моя всё больше кружится, но сердце
старается словами отогреться:
«Я – нежный зверь, Полярную звезду
увидевший! Я – музыка во льду!»



Рубрика произведения: Поэзия ~ Лирика философская
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 117
Опубликовано: 04.08.2016 в 01:49
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора










1