Часть 7. Та голубая точка


Часть 7. ТА ГОЛУБАЯ ТОЧКА

* * *
Сосны, держатели неба, шумят и шумят на юру –
мощно прямые стволы отливают суровой латунью.
Жук-дровосек осторожно буравит сухую кору,
с вереска весело дань собирает пчела-хлопотунья.

Господи! Да не оденется сердце моё в чешую!
Как не любить эту жизнь,
чародейку и злую чертовку?
Я и тебя на руках отнесу, моё солнце, к ручью
и на серебряный мох опущу, на сухую штормовку!

О, не шути, мол, я стар и случайно лишился ума!
Зыблется ткань Бытия –
хороши на припёке о ней разговоры!
Сердце стучит невозвратно, и сосны шумят и шумят,
фабрики воздуха – райского неба прямые опоры.

* * *
Посидим в километре всего от посёлка –
полевая растёт у канавы ясколка,
ядовитый – смотри! – аконит.
Деревянная лавка подгнить
у дороги успела. Но что нам за дело?
Зол комар, и на западе небо зарделось.
Ты в коляске, а я постою.
Хорошо нам на самом краю
ойкумены, а может, и целого мира!
Вот стемнеет – зажжётся небесная Лира,
и Дракон, и герой Геркулес.
Мы сойдём в этот сумрачный лес,
по которому Данте великий шатался,
где и Лев ему жуткий под утро являлся,
и Вергилий в дорожном плаще,
что не хуже, чем жить, и вообще…
Впрочем, держат покуда нас эти трясины,
колыхаясь кругом, и дождями косыми
небеса поливают: прижмись,
дорогая, ко мне –
может быть, компромисс
эта жизнь! Эта странная жизнь!..

* * *
Закачался рогоз, прокричала выпь,
отразила месяц речная зыбь,
и, смолистых шишек поевший,
застонал из ельника леший.
Хоть на шею ладанку вешай!
Я подвинулся ближе к теплу костра,
но не то чтобы вдруг первобытный страх
ощутил, а, скорее, странно
стало мне, что вечная драма
человеческой жизни – всего желать.
Ну, хотелось и мне, например, в Эйлат,
но желание это мелко.
На сосну запрыгнула белка,
и плеснула русалка щучьим хвостом,
и косой под ракитовым под кустом
затаился, выставив ушки.
Я допил кипяток из кружки,
ворохнул угасающий свой костёр:
«Жив! – подумалось. –
Надо же! До сих пор!
Мог же грех совершить борисов!»…
Лес ответил шорохом листьев…

* * *
То звезда высокая вспыхнет в небе, как талисман,
то в моей крови шелохнётся конный степняк-киргиз.
Ветер с дальнего Юга рассеял в чаще сырой туман.
Котелок над жарким костром – варю желтоватый рис.

Пахнет белым грибом, багульником, ягелем, и смолой,
зверобоем, дымком горьковатым, вереском золотым.
Мышь летучая тенью порхнет бесшумно над головой,
грозно кычет сова – учит лес упрямо бронзовую латынь.

* * *
Алый брусничник, мох, да кукушкин лён,
стайка лисичек жёлтых, да валуны.
Бронзовый ствол сосны – это тот пилон,
что подпирает небо, и значит, мы
скоро поймём, откуда пришли сюда.
А для чего – я отвечу тебе сейчас:
«Течь в океаны, словно в ручье вода,
самое то, конечно, и время как раз для нас
здесь оказалось вечностью. То есть бор,
вереск, черничник, красных грибов семья –
это и есть Создатель…» Пылай, костёр, –
скоро дожди начнутся, а там – зима.

* * *
Предзимье долгое. Дождя унылый шелест.
Ах, солнышко, Шу-Шу, твоя простая прелесть,
хотя болезненна, но всё же хороша
той тихой музыкой, которую душа
находит в грубости земного увяданья.
Как ясно мне твои жестокие страданья
напоминают лес прозрачный и листвы
опавшей тление, которое, увы,
ничем не остановишь. Холод. Скука.
В посёлке ни души – ни шороха, ни звука.
Залает иногда соседский бедный пёс,
да, может, провезут на тракторе навоз.
И снова тишина – стучит вода по жести,
да телевизор выдаёт плохие вести:
там Сирию бомбят, там взорван самолёт.
Ну кто ж тут виноват? Да чёрт их разберёт!
Но есть, поверь, и в нашем горе утешенье –
я напишу ещё одно тебе стихотворенье,
и, может быть, оно переживёт тебя
и красоту твою, которую, скорбя,
я нахожу ещё в бескровной этой коже,
в суставах этих неподвижных. И похоже,
предзимье не сулит конца, а только вновь
небесную весну, небесную любовь.

* * *
Зверинец, где люди, как люди: и недо-,
и сверх-, и над всеми алмазное Небо,
а дальше угрюмая бездна и ночь.
Я звёздную карту приклеил на скотч
себе над кроватью, чтоб видеть Его –
огромное Нечто. Точней, Ничего –
Мадонну да Винчи, Христа Веронезе.
И светит в окно мне звезда Бетельгейзе,
и снег отражает звезды синеву,
и музычка где-то звучит:
«Voulez-vous?
Ah-ha!..»

* * *
Бессистемно, волшебно, сложно:
певчий дрозд, и бобров запруда
деловитых, и ветки дрожь. Но
всё возникло из Ниоткуда
и уйдёт в Никуда, возможно.

А Земля – это просто чудо:
колоски в пыли придорожной,
лес тенистый, промытый ливнем.
Мчится облачко, нежно тая
в прихотливом, бескрайне-синем.

Уподоблены птичьим стаям,
говорят, мы свой дом покинем.
Звёзд горячих блуждая между,
станем ярче дневного света
и мудрей самого Сократа,
звонче сумерек, легче ветра…

Но во время земного марта,
вспомнив, как распушали вербу,
будем, форму приняв комочка,
к ледяному тянуться небу:
«Видишь, та голубая точка?»

* * *
Они пришли на площадь в воскресенье,
усталые от праведных трудов.
Уже костёр, заранее готов,
там возвышался. Тихое гуденье
толпы прервал монах: – Еретика
сегодня мы сжигаем… И пока
он приговор читал, казнимый молча
смотрел на них и думал: «Не беда,
когда-нибудь они поймут: звезда
одна из многих Солн…» Увы, но волчья
улыбка чья-то мысль оборвала.
Крича и улюлюкая, звала
толпа детину, ждущего азартно.
Палач был краснорожим и своим,
и хворост занялся, и едкий дым
вдруг повалил над площадью разврата.
Тут кто-то закричал: – Эй, каково
тебе на огоньке?.. – Да ничего! –
из пляшущего пламени был голос.
Толпа развеселилась и слегка
вперёд шатнулась: – Ну-ка огонька
добавь ему! А то какая новость!
Чаво удумал: вертится Земля!..
А он стоял среди огня и Зла,
и угольки, забыв и стыд, и жалость,
застенчивая девочка с косой
к его ногам истерзанным (босой
он там стоял) сгребала и смеялась.





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 234
Опубликовано: 14.09.2015 в 00:16
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1