Часть 5. С ментовского на ангельский язык


Часть 5. С МЕНТОВСКОГО НА АНГЕЛЬСКИЙ ЯЗЫК

* * *
Что же делать с вот этой мгновенной вселенной?
На какой записать совершенный носитель
на Земле состоявшийся опыт бесценный,
если сам я — случайный на ней посетитель?

* * *
Бренчат простые, пошлые слова,
всё невпопад размер куда-то скачет.
Младенец так кричит «ува-ува».
Что говорит? «Поёт!» — мамаша скажет.

* * *
Но пишутся стихи, и, Боже мой,
как хорошо и страшно! Как чудесно!
У жизни есть моторчик заводной,
у смерти – прах летучий и безвестный!..

* * *
О, есть наслаждение в том, что язык
туманен, как пасмурный город!
О разном, о важном, о том, что в разы
сложнее электроприбора…

* * *
Пожалуйста, кузнечик, поиграй
на Страдивари
скрипочке бесценной!
Я перестану лексикой обсценной
напоминать, что Бога копирайт
сомнителен, когда на городской
фальшивый человеков муравейник
посмотришь и подумаешь: «Угу,
кузнечик, ты обходишься без денег,
ты не знаком с обманом и тоской».
Кузнечик мой, поющий на лугу,
всё-всё кругом:
целительный вербейник,
и пчёлы золотые, и в кювете
хор лягушачий — всё поёт на свете
под это легкокрылое, как ветер,
адажио… Я тоже, может быть,
насвистывать могу!

* * *
О, вы, стихи, я вас благодарю
за маленькую радость узнаванья,
за музыку, за тайну мирозданья,
за женщины улыбку, за хрю-хрю
её столь шаловливое… А там,
откуда вы приходите, воспеты
небесных сфер мерцающие светы.
И даже здесь поддатый капитан
полиции трезвеет, если я
ему читаю пару этих строчек.
В его груди заморенный комочек
стучит и говорит: — А ни хуя
ты не бандит!..
— Так точно, переводчик
с ментовского на ангельский язык —
то ноты иоганновых музык…

* * *
Рифмовать —
как врубаться кайлом
в каменистую землю, когда
остальные сидят за столом:
Цицка, женщины, тосты, еда.

Кто соседку начнёт целовать,
Кто соседа трясёт за плечо.
А тебе наплевать-наплевать!
А тебе хорошо-хорошо!

До ядра ты, возможно, уже
докопался и понял, зачем
это всё: Саване, бланманже
и «зарэжу» орущий чечен.

* * *
Торговать ли с упырями
счастьем в белом порошке —
в придорожном лечь бурьяне
с круглой дырочкой в башке.

Или сделаться поэтом,
чьи слова разят, как нож, —
всё равно на свете этом
долго, брат, не проживёшь.

Подешевле похоронят —
без молитвы, без креста —
на твоей могиле хроник
станет квасить, а в кустах

будет нежная пацанка
отдаваться за строку
про четыре возле танка
трупа… То-то ж дураку
повезёт…

* * *
Ну что поэт? Молчит себе, молчит,
чаи гоняет (крепкая заварка).
Поэта может каждая кухарка
писать стихи охотно научить.

— Давай-ка, — говорит ему, — пиши
оптимистично, чтобы не о смерти.
Поэт молчит и пишет: «Виночерпий
подсыпал яд, и сны нехороши».

— Ну что, дурак, да кто тебя читать,
такого мизантропа, нынче станет?

Поэт молчит, и лавр зелёный вянет,
и впереди маячит нищета:
где Челентано жжёт «felicita,
felicita»,
там скука петельку
затянет.

* * *
Вот яростный Ницше и Ленин
неспешно в подкорку долбят.
Ни Богу, ни чёрту молебен
не выйдет никак у тебя.
А ты напеваешь: — Пам-бам-ба,
пам-бам-ба!.. Достаточно мук!
Поэзия — скверная баба:
ни денег, ни ласки… Но вдруг
в тетрадь, как палёною водкой,
словами безудержно рвёт —
любовь вырывается глоткой
и голое сердце берёт!..

* * *
Веронике Долиной

1.
На Москве посреди золотого позора,
ах, она угощала шарлоткой секретной,
рассказала о дружбе с Булатом, об этой
прошлой жизни — о днях молодого задора.

А ещё мне она говорила: «Смотри-ка,
всё неплохо совсем, несмотря на потери!»
И остатки небес прямо в окна смотрели —
где закатные тучи красней сердолика.

На машине меня, невзирая на пробки,
повезла посмотреть на скамью Берлиоза…
Хороша была эта московская проза
и предзимнего полдня
огарок короткий!

2.
— Видно, мир пока не рухнет,
хоть и стыдно за державу, —
на московской тёплой кухне
вспоминаем Окуджаву.

— Что там, знаешь ли, Европа?
Русь как сюр переверни-ка! —
так, борща тарелку слопав,
говорит мне Вероника.

На вагон её таланта —
мой характер с динамитом.
И горит покуда лампа
в сто свечей над бедным бытом.

* * *
Ну и что? О какой-то любови
побрякушка, безделка, стишок.
А читателю хочется крови,
развороченных взрывом кишок.

Ежедневно в электроприборе
он космических видит убийц.
Что ему это сложное горе,
это нежное пение птиц?

У него ледяная печёнка
и сердечко из латекса — ты
разорвался, как та перепонка,
а ему всё равно до звезды!

Но когда невесомее праха
полетишь ты над белой тайгой,
раздерёт на груди он рубаху,
скажет: — Помню! Весёлый такой!

* * *
Слово — выстрел.
И слово — отточенный меч.
Слово — это нокаут на пятой секунде.
Это вечное небо и gloria mundi.
Для того и случается горняя речь,
чтобы выплакать сердце больное, и лечь
в эту землю, обняв молчаливую нежно,
и растаять, и снова ожить неизбежно
раззудевшимся возле виска комаром,
горькой почкой, весёлым заикой-дождём,
перламутровкой неуловимой, а может,
чертогоном лесным, бел-горюч янтарём.
Предзакатным огнём
светло напоён
окоём.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 224
Опубликовано: 13.09.2015 в 00:05
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1