Часть 4. Никаких подвигов


Часть 4. НИКАКИХ ПОДВИГОВ

* * *
Тихо шепчет лес дремотный
и роняет шишки
на зелёный мох болотный,
на ковёр из шикши.

Дождевой воды, волнушка,
предложи от жажды!
– Сколько жить ещё, кукушка?..
И ответит дважды.

Видно, что-нибудь да значит
этот счёт неточный.
Белка семечко припрячет
жизни одиночной.

Сверху кружится непарный
лист янтарно-жёлтый.
Разве я – неблагодарный
человек упёртый?

Пну ногой валежник, плюну.
Сырость каплет с веток.
Мне бы дом, жену-шалунью,
трёх весёлых деток!

Не случилось – чёт на нечет –
лишь туман клубится.
Тихо лес дремотный шепчет
и роняет листья.

* * *
Митингуют волны и вот, шипя,
на песок выбегают, как футболисты.
За Кронштадт опускается солнце – истый
копьеносец, оставшийся без щита.
Берег пуст – позади павильон ребристый.

Мы сидим – поседевший дворовый пёс,
и жена-хромоножка, и сам я, старый
славословий создатель, певец берёз –
мы сидим и друг друга зовём Шушарой
и Топтыгиным. Шутка ли: Медведём!
Даже кажется: вот отступило горе!

«А когда, – я подумал, – мы все уйдём,
будет мчаться другая Земля в другом
измерении: сосен вершины, взморье
и высокое небо в его нагом
совершенстве».
– Amore, мой свет, amore!..

* * *
На столе селёдка, засохший хлеб –
посидим, представим: когда-нибудь,
через много-много тревожных лет,
снова будет лето, ночная жуть.

У костра привыкнем с тобой вдвоём
бедовать, усталые старики.
А потом, конечно, мы все умрём,
всем стихам и музыке вопреки.

Это будет – точно! Но мы пока
за столом как два чудака – смотри:
там, в окне, курчавятся облака –
всё спешат в предвечный пожар зари.

Посижу, покуда твоя ладонь,
словно кошка, спит на моей руке.
Ты – моё сокровище… я – твой дом…
вместе мы, что льдины в большой реке!

* * *
Я рыжую сосновую иголку
нашёл в твоих душистых волосах.
Сказать, что я люблю тебя? Что толку?
Земля груба, но в дивных небесах
ты будешь бестелесна и крылата.
И руки, искалеченные здесь,
там выпрямят – ни в чём не виновата
ни перед кем… И кажется, повесь
вокруг дождя косое покрывало
над соснами, над ельником густым,
мы будем думать:
«Счастья нам хватало!»
Летучее и лёгкое, как дым,
оно глядит из омутов озёрных,
из валуна замшелого, пока
нуждается земля живая в зёрнах,
пока летят живые облака
в живой лазури –
в храминах просторных.

* * *
Представится:
нет ни тоски, ни беды –
ты выйдешь нагая из тихой воды,
и капли на матовой коже
мерцают, как жемчуг… О боже,
тому не случиться – в коляске сидишь,
себя называешь: «Я – серая мышь,
ошибка природы, калека».
Но всюду разлитая нега
уже утешает, и дышит земля,
и шепчет, высокие травы стеля
и корни узлами сплетая.
А скажешь «люблю», золотая,
и сердце забьётся в широкой груди,
и всхлипнет звезда из небесных глубин,
туман луговину умоет, и озеро вздрогнет, живое.

* * *
Бренчат простые, пошлые слова,
всё невпопад размер куда-то скачет.
Младенец так кричит «ува-ува».
Что говорит? «Поёт», – мамаша скажет.
А я живу молчания среди –
не отвечают сосны на вопросы,
щитовника нестройные ряды
не продают планшеты, пылесосы,
не предлагают бешеный кредит
на памперсы, косметику, квартиру.
И Слово, умирая, не смердит,
но сообщает городу и миру,
что, жизнь, она кругами на воде
расходится: один… четыре… восемь…
И на вопрос: «Где музыка?» – «Нигде!» –
я отвечаю. Что ж, но дождик, осень,
и рыжие хвоинки за сырой
ветровки ворот падают. А сердце
боровиками, вереском, зарёй
нежно-лиловой тронуто. «Герой, –
мне говорит, – пытаешься согреться?
Пиши, покуда жив – пока стучу
и в голове колёсики верчу!»

* * *
Убеди меня ненАдолго:
«Не проходит жизнь» «Прошла?»
В белый цвет оделась таволга,
как печальная душа.

Очень больно, очень празднично –
сколько горя за тобой!
А в траву ложишься навзничь, но
омут неба голубой.

Ниже – видишь? – ель колючая:
всё сгодится на венки.
Так лежишь, с тревогой слушая,
как идут товарняки.

Может, всё сейчас закончится?
Но шагает – не умрём! –
Танька, радости разносчица,
письмоноша с пузырём.

* * *
По просеке иду –
земля упруга,
за соснами синеет озерцо.
Вот под ногами мокрая лещуга,
слепни оголодавшие в лицо
кидаются. А мне-то что за дело?
В продажные такие времена
счастливый дом, весёлая жена
есть у меня! Не Андерсон Памела,
не Анжелина Джоли, а сама
Шушарочка! И вышка МТСа
виднеется над лесом, и уже
последний штрих – Звоню тебе из леса!
Ты слышишь? – Что, Серёжа?... – ОБЖ –
наличие к Шушарам интереса!..

* * *
Окуни снулые. Нож.
Тлеет волшебный закат.
Палкой костёр ворохнёшь –
искры до неба летят.
Там ничего – тишина.
Здесь – на печальной земле –
ночь наступает, нежна,
лес утопает во мгле.
– О, моё счастье, теперь
губы твои горячи!..
– Сердце, мой ласковый зверь,
сладко тебе?.. – Помолчи!..
Музыка ярче, слышней
Млечный мерцающий Путь.
В озере возле камней
пышная дремлет
уруть.

* * *
В чащу свернули
с грунтовки раскисшей –
и захрустел под колёсами ягель.
Вот и следы, что оставлены мишей:
– Экая лапища! Страшно, мой ангел?..

Ну ничего – этот лес нас прокормит.
«Благодарю» повторять не устану.
Вот и сосна растопырила корни,
рухнув ничком на грибную поляну.

Куст можжевеловый ветер оближет –
справа скала и распадок налево.
Хочешь, поставлю коляску поближе
и разожгу костерок для сугрева?

Как полыхнут ароматные смолы,
сбросим бесстрашно сырую одежду.
Ночью накроет нас купол тяжёлый,
звёздами полный и нежностью между!

Розовой снится цветок родиолы,
корень алтей, что дарует
надежду…

* * *
Шёл я – поганки сшибал суковатой
палкой и гнуса давил в бороде,
видел, что крови отпило закатной
облако, стоя в озёрной воде.

Справа пригорок, болотина слева.
Длинноволоса, грустна, зелена,
вдруг водяная, чудесная дева
из камыша поманила меня.

– Милый, ты думал, какие-то сказки?
Что ж ты боишься меня, дурачок?..
Я протянул ей кусочек колбаски,
хлеба ломоть, огородный лучок.

Съела, сказала: – А я – Мариула.
Ох, не просохла ещё голова!..
И засмеялась, и щучьим плеснула
узким хвостом, и была такова.

«Ну, – я подумал, – русалка ли, нет ли,
а за добро благодарна!» И я
дальше пошёл, осторожен, приметлив.
Шёл, раздвигая кустарника ветви,
белые зонтики рвал купыря.

* * *
Душит кашель, и тесен тельник.
Зверобой себе, можжевельник
заварю – тяжело гриппую.
Отсыревший в низинах ельник
сторожит канитель грибную.

Здесь кикиморы злобно ночью
голосят на гнилых трясинах.
В колпаках ядовитых, синих
здесь поганки бредут на ощупь.

Здесь царит чертогон колючий,
и рыдает лешак замшелый.
То-то вьюга раскинет белый
свой тулупчик в тайге дремучей!

Засвистит, затрубит, завоет,
жахнет в сердце моё морозом,
леденящим осколком звёздным,
в это бьющееся, живое.

* * *
Ты, сосланный сюда, откуда видно
одни подстерегающие звёзды,
судьбы своей, печальной и обидной,
обдумываешь мрачно эпизоды.

Стоишь на остановке, а мороз-то
под минус двадцать градусов, о Боже!
И никаких там подвигов, а просто
живёшь, как получается, – как можешь.

* * *
Есть банки прочные солений
от голодухи и картошка.
От белых вьюг – мурлыка-кошка,
и русский ямб – от огорчений.
От холодов спасут портянки,
чифирь (полпачки на полкружки).
От почек есть медвежьи ушки,
промыть глаза – настой очанки.
Есть от тоски Михалыч: «Здрасьте!
Давай, братан, по стопке врежем!..»
От бед – внутри железный стержень,
и есть любовь – от всех напастей!

* * *
Представь, такой заброшенной дыры
нет ни в Австралии, ни даже на Аляске!
Почём, судьба, твои медвежьи ласки?
Не сердце ли дано в поводыри?

Но Малый ковш подсвечивает зимний
пейзаж ночной, где ельник занесён,
и сумерки таинственны, как сон,
и дым костра, и снега отблеск синий.

Я на поляне зябнущие руки
тяну блаженно к жаркому огню:

«О, знаешь, никого я не виню
за эту жизнь – за всю тоску и муки!
Всё принимаю – мир земной правдив
и, точно пляска пламени, неистов».
Колотится отчаянно в груди,
широкой, человеческой, ребристой.
Как звёздно!
Как блистательно!
Как чисто!



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 280
Опубликовано: 12.09.2015 в 08:40
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1