Часть 3. Ухабы и завалы


Часть 3. УХАБЫ И ЗАВАЛЫ

* * *
Чекисты
нас ещё не убивают
в упор из пулемёта на заре
на лопухом заросшем пустыре,
но душно жить, и слёзы выступают,
когда про Гальку думаю, про то,
как вечером из нашего сельпо
она выходит: сумка с картофаном
и сапоги кирзовые, Иваном
подаренные — женский всё же день!
А дома сын — со школой мутотень:
как хочешь, а купи ему учебник!
Не напастись на это лишних денег,
но ехать в город — глупая мечта:
электропоезд «Ласточка». Не та,
которая свила гнездо под крышей,
а знак цивилизации, прибывшей
из космоса далёкого угла —
пронзает лес, как швейная игла!..

Пойду кирну с Михалычем — упруги
всё так же тут мучительные вьюги,
белее, чем русалки молоко.
Бог высоко, столица
далеко.

* * *
Где клёны стоят, увядая огнисто,
в кустах из-под водки белеет канистра.
Грунтовкой изрытой сквозь морок лесной
на почту шагает в китайской ветровке
соседка-дурёха — Ватагину Вовке
всё пишет на зону — любовь или, ой,
не знаю, какая напасть приключилась,
но только осенняя даль замутилась,
и сердце болит потому, что сама
судьба Антониной играет. А где-то
есть остров коралловой розы рассвета,
где горе — не горе, тюрьма — не тюрьма,
где может быть, нас и простят… Сигарета,
больные глаза и в руке письмецо:
«Соскучилась. Шлю свою фоточку. Понял?
Держись! Нехорошая девочка Тоня».
Темнеет, и северный
ветер в лицо.

* * *
Хрульков Серёга, тихий алкоголик,
Веруне говорит: — А ну тя, бля…
Она его домой зовёт: — Соколик,
пойдём уже! Ох, горюшко, рубля
последнего не жалко?.. Перегаром
тяжёлым на жену свою дыша,
бредёт Серёга. Небо всё пожаром
охвачено, а бедная душа
не видит ничего — не различает
Добра и Зла. Но так недалеко
шумит сосновый лес, необычаен,
необъясним, прозрачен, как стекло!
Он ближе нас к мерцанию и безднам,
по-прежнему он будет на Земле,
когда в червеобразное желе
мы превратимся, а потом…
когда-нибудь потом…
мы, наконец,
исчезнем.

* * *
Забытый посёлок Житково.
Выходишь в дождливое Нечто.
— Здорово, Михалыч!.. — Здорово.
Блинков хорошо бы напечь-то!..

А там, за домами, у речки,
в тумане молчат, как солдаты,
то ельника хмурые свечки,
то зверь-мухомор конопатый.

Посмотрит Михалыч весёлый
глазищами русского беса:
— Э-ёп, портвешок-то за школой
мы квасили с Пашкой у леса.

А то! Малохольные нешто?
За Русь! И за Клавку! За сына!..
Болото. Дождливое Нечто.
Трескучий валежник. Трясина.

* * *
У позёмки лёгкая побежка,
снеговой искрящийся подбой.
Сын соседский маленький Олежка
саночки таскает за собой.
И совсем не холодно в китайской
курточке ему, а впереди
жизнь, увы, стоит с медвежьей лаской,
с дырочкой, простреленной в груди.
Или, может быть, она с парашей,
с вышками, с баландой… Ни фига,
он в семье ответственный и старший,
и отец (кликуха Шлёп-нога)
третий срок мотает. А в бутылку
мать кладёт — ну, может, на крайняк —
мелочь. Пригодится! По затылку
стукнут за сараем, и мертвяк
будет на столе лежать обмытый,
будет мать снотворное глотать…
Снег летит на Господом забытый
сельский супермаркет —
благодать!

* * *
Мела пурга на Рождество —
кругом ухабы и завалы!
Семь дней забвенья вещество
все пили и про свадьбу Аллы
до хрипа спорили: «Максим
невесте выроет могилу?»
А после сделалось косым
всё до звезды, и лишь насилу
к утру девятого числа
охолонули, аки звери.
А над посёлком небеса
так безысходно розовели.
Младенец плакал и глядел
на землю узников поддатых,
и звёздный выводок редел
средь облаков —
средь клочковатых.

* * *
Там, над миром обветшалым,
ночь томительней недуга.
Под верблюжьим одеялом
мирно спит моя подруга.

На столе черняшка, кильки,
чай, бумага, авторучка,
томик Бродского и Рильке.
Так сижу я — самоучка,

сочиняю — не даётся
рифма, лягу — и не спится.
Ветер-псих о стёкла бьётся:
где ты, жёлтая больница?

Матом водку злую кроют
люди пьяные во мраке.
А в лесу метельном воют
одичавшие собаки.

Ночь губительная — пляска
смерти, снега и созвучий!
МентовскАя синеглазка,
свет фонарный, холод щучий.

* * *
То белый, а то и лавандово-синий
заснеженный лес молчалив, и горит
над ним одинокое солнце пустыни,
и «пазик» простуженный мимо гремит.

На заднем сиденье слипаются веки
под рокот мотора и злой разговор
о том, что звериная суть в человеке.
А я бы добавил, что божья — раствор

восторга и ужаса в маленьком теле,
а то и печали, когда пелена
метели закроет дорогу: хотели
вы счастья? А вот вам Россия — страна,

в которой сгорает душа, как лучина.
И крепко вцепившись в тяжёлый мешок,
я слышу: — У жизни какая причина?
— Смеёшься, Михалыч?
— С утра портвешок!

* * *
Ходит-бродит
дождик меленький
по посёлку там и тут.
На войну в безумном телеке
смотрят жители, живут
непонятным чем-то — озером,
огородами, лесной
пищей, дети — Гарри Поттером,
делать нечего — зимой.
А когда сойдутся несколько,
всё о трупах говорят.
То у них от горя — петелька,
то напитки — все подряд.
Трое умерло — четвёртого
откачали. Таракан
дали кличку. Ходит он того…
обещает: к облакам
скоро все мы в путь отправимся.
Нет в прокуренном мозгу
то ли косинуса-тангенса,
то ли тормоза. — Угу,
видно, гикнемся —
забанимся!




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 238
Опубликовано: 11.09.2015 в 00:12
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1