Часть 1. Рубец на сердце


СТИХИ 2014 – 2018 года,

ОГОНЬ И ПЕПЕЛ

Современных стихов механический гул...

* * *
Счастье нам
с какой-нибудь девицей
в молодости главное, когда
за тарелку супа с чечевицей
даже первородство мы… О да,
позже понимаешь: в самом деле,
долг и честь важнее не в пример.
Из-за них мы рано поседели,
голодали, чалились в тюрьме.
Из-за них ходили мы на Трою,
Гектора убили из-за них.
А девицы… что ж, они герою
достаются. Мало ли других!

Часть 1. РУБЕЦ НА СЕРДЦЕ

* * *
Дача, свет керосинки, стихи о Гренаде,
это август и звёзды размером с глаза
неразгаданной Золушки, сливы, кинза,
и ведёрко черники на старой веранде…

В лисьей шубке сырая карельская осень,
запах белых грибов, поцелуи в лесу.
Время года любовь. Я стихами спасу
от печали тебя… Календарь перебросим…

Поседевшие травы и ржавые листья.
Грустно — лёгкий морозец, и яблоки на
бесполезной газете, душа, как струна.
Тишина. Умирание. Сумрачно. Мглисто…

Гулко ухают сосны в морозные ночи.
Пышный снег оседает, как мел на доске
ученической. Жизнь на одном волоске.
Что любовь?.. Паутинки летящей короче!..

* * *
Образцовой стать домохозяйкой
суждено ей было. Суждено?
Всё могло иначе бы… Но зайкой
называет муж. А как давно
лето пахло мёдом и отавой,
сеновалом, звёздами, трухой,
и еврейской девочкой картавой,
и собакой Барбарой глухой.
И ещё, мне помнится, ходили
за черникой — полное ведро
приносили. Видимо, любили.
Что любили?.. Видимо, нутро
жизни прихотливое… А ныне
битого, прожжённого меня
в Петербурге, в каменной пустыне,
мучает какая-то вина:
нет весёлой девочки еврейской!
Солнечному щедрому лучу,
жёлтому за белой занавеской,
«Свет, прости, пожалуйста» шепчу.

* * *
Две мокрые скамейки и дорожка,
заваленная хламом увяданья.
Свет фонарей, предвиденье свиданья.
Она придёт и скажет: — Ах, Серёжка,
ты понимаешь?.. — Да, я понимаю…
И пахнет влажным тленом, желудями
и звёздами за тучами над нами.
Я сумку на коленях обнимаю,
как женщину, и думаю: «Не надо
надеяться! Всё выдумка: и зыбкий
фонарный свет, и странные улыбки
прохожих, и чугунная ограда»
Стучит по листьям дождь. Автомобили,
как рыбы, ходят мимо светофора.
Ну где ж она? Где свитерок ангора,
индийский шарфик цвета кошенили?
Табличку на верёвочке «закрыто»
в кафе повесили. Душа моя воскресла
и умерла! Да, не придёт! Убрали кресла,
флажок промокший спрятали «Зенита».
Но нет на счастье твёрдого лимита.
О, Пугачёвой песенка небесна!

* * *
В тонкий флисовый плед завернувшись,
Шуршалотточка, спишь. Облака
замирают, и звёзды, и ужас
отменяется весь. Далека
заревая, рассветная алость.
На виске голубая нежна
жилка тонкая — нищая жалость.
Как скала, на меня тишина
опускается — только настольный
неумолчный будильник стучит,
да ещё хомячок недовольный
в клетке возится… Кто разлучит
нас, моя дорогая подруга?
Уж и так между нами течёт
золотое свечение Юга:
шашлыки под каштаном, плечо
загорелое, речь озорная,
чужедальняя летняя Керчь…
Если петелька скрипнет дверная,
то захочется нежность беречь.

* * *
От сытой какой-нибудь сволочи пендель
в метро получая, а может, подножку,
копаясь в пахучем тряпье секонд-хенда,
подгнившую в сумке таская картошку,
я видел, порой, настоящее Небо.
И ты говорила: «За что я Серёжку
люблю? А за то, что… не знаю — словами
не выразить». Звёзды горели так ярко!
Высокие, зимние звёзды над нами!
И двор затихал, и угрюмая арка
темнела, и окна уснувшие зданий.
— Ну что же, моя хромоножка, татарка,
калмычка, мы оба такие кретины…
Да, нам выдавали крупу по талонам,
да, мы в Эрмитаже смотрели картины,
и были совсем равнодушны к «зелёным»
и к нашим — хрустящим. Зато мы любимы
здесь — в мире, чудесной тоской напоённом.

* * *
Я помню всё: мороз под минус тридцать,
совковую лопату, самосвал,
сырой бушлат и злые наши лица —
черны, как ночь. «Подохните!» — сказал
Иконников-сержант. Но всё течёт —
не сдохли, нет! И вот мы на Крестовском:
дворцы, как бриллианты от Сваровски.
Не нам считать чужие деньги, чёрт!
Не врёт закон — одно вгоняет в краску:
жена моя, кто вылечит тебя?
Об этой неприятности скорбя,
мы ставим инвалидную коляску
подальше в угол и вздыхаем: «Ох,
куда идёт страна!» Уж лучше выпить
с вареньем чаю, вспомнить, что ли: лыбит
Иконников дурную рожу. Плох
солдат, что не мечтает дембельнуться.
Ну что же, потому-то и слова
особенные в ночь легко даются,
что в голове семь шестьдесят и два
отверстие, и надо мной могильная трава
зелёная шумит, и дерева под ветром гнутся.

Прим. Семь шестьдесят два – калибр автомата Калашникова

* * *
Я скажу тебе правду последнюю:
в человеке всего до хрена!
Тридцать лет эту бездну исследую —
нету вовсе там, думаю, дна!
Ты, конечно, подруга, подумаешь:
я про небо спою тебе. Щас!
Я про ноги, про эту манду промеж,
про любовь проститутки на час.
Это есть — никуда ты не денешься.
Это зверя горячая кровь
и Ламарка подвижная лестница,
алый рот, подведённая бровь.
Но нужнее, смотри, драгоценная
и суровая, правда — о да! —
что в тебе отразилась вселенная
и зажглась Вифлеема звезда,
что звучит оратория Генделя
в голове поседевшей моей.
А про ноги? Ну, дали мне пенделя.
Не убили же! Верно? Ей-ей!
Ты немного с ответом помедлила:
— Только сделали, в целом, сильней!..

* * *
За сорок лет
привыкли к перестройкам,
и мебель собирали по помойкам,
и запасали гречку с порошком
стиральным, и ходили за грибами.
Как до Луны, наверное, пешком
нам до Европы. Странными судьбами
я с ними тоже как-то обретался
в стране снегов и шкурками питался
картофельными, что-то сочинял,
был сторожем, а там подался к югу.
Меня публиковал один журнал
известный, а тем временем друг другу
они так надоели, что семейка
распалась, и уехала еврейка
на ПМЖ в Германию. Он сам
всех проклинал: масонов и фашистов,
жидов и олигархов… Небесам
всё жарче становилось. И, неистов,
однажды он меня спросил о Боге.
Ну, что сказать?.. Высокие налоги
взымает Он, и страшно — это да!
«Заткнись!» —
как написал из Хайфы ребе.
Над девятиэтажками звезда
горит всю ночь на равнодушном небе.

* * *
А собирались мы тогда на Карла Маркса,
где кто-то водку пил, а кто-то просто чаем
себя разогревал, и был ночной печален
сырой пейзаж в окне. Стихи не меньше часа
один поэт читал и жизнь, увы, дурную
назвал тоской унылой, пьянкой беспробудной.
Другой чудак свою сравнил с кривой лахудрой,
а третий просто плакал. Но судьбу иную
я для себя наметил в этот вечер важный:
жить!
только жить!
В груди бессмертной жаждой
томиться той,
которую любовью именую.

* * *
Мой ангел, я сказать готов
тебе, что мы на свете держим
прочнее анкерных болтов
друг друга. День суров и нежен.

Прохладных несколько глотков —
рубец на сердце неизбежен.

Мелькает синяя мигалка,
и помощь скорая летит,
крик санитаров, лифт, каталка,
хирург вальсок себе свистит…

Моя любовь, тебя на небе
я встречу, может быть. Ich sterbe!..



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 372
Опубликовано: 08.09.2015 в 00:17
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1