Отец


Отец
Отец   Лана Аллина
           С самого детства она твердо усвоила: надо найти свое Дело в жизни и следовать ему.
           Это самое важное в жизни.
            — Мне надо еще поработать, — так говорил он даже в праздники, даже в субботние вечера, и, не слушая никаких возражений, упрямо шел в кабинет, к письменному столу, склонялся над ним и писал... Весь, с головой уходил в свое творчество… Поскрипывал пером — долгое время не признавал шариковых ручек и каждый вечер аккуратно заправлял перьевую ручку синими чернилами, — из-под пера возникали, как на фотографии, проявлялись слова, одно за другим, нарисованные каллиграфическим круглым, мелким почерком. Так было всегда, сколько она его помнила. Долгое время она не могла понять, как это можно работать всегда, даже когда все отдыхают. Лишь много лет спустя поняла — как и почему.
На письменном столе у отца стояли два белоснежных мраморных бюстика, когда-то привезенных им из командировок в США: левый бюст принадлежал Аврааму Линкольну, а справа сидел вылитый в мраморе крошечный Франклин Делано Рузвельт. Два великих президента Америки помогали отцу думать, творить, поддерживали уникальный, образцовый порядок на столе, стояли на страже особой — плотной — тишины и той совершенной научной атмосферы в кабинете, где стеллажи с книгами по истории, праву, философии Западного мира занимали целых три стены, от пола до самого потолка.

           ...Отец вернулся из университета, и вечером они устроились с ним в большой комнате. На улице стыла стужа, свистел, завывал ополчившийся на весь мир ветер, а в комнате было уютно, тепло, от торшера в углу разливался приглушенный золотисто-оранжевый свет.
           — Ты что это такой довольный сегодня?
           — А знаешь, лекция у меня сегодня очень хорошо получилась — даже самому понравилось! Вот и хорошее настроение поэтому! Значит, старался не зря. Я это почувствовал даже не столько по вопросам, сколько по глазам студентов и, главное, теплой стала аудитория...
            — А что это значит — теплой?
            — Ну, я не знаю… Как же тебе лучше объяснить... Вот, знаешь, вдруг появляется такое ощущение: приятно, комфортно находиться на лекции в окружении студентов, видеть их устремленные на тебя глаза. Ты же знаешь, я не люблю высокопарных слов, и все же... Конечно, я могу ошибаться, но в такие минуты начинаешь ощущать, что они — это наше будущее. Впрочем, я не любитель произносить такие возвышенные слова, и мне очень не хотелось бы ошибиться... но возникает такое ощущение, что сейчас они единомышленники и что это все не зря...
            — Да что — это?
            — Ну как же? Работа моя, в которую всю душу вкладываю, десятилетия подготовки, мастерство — все это не напрасно.

            … Некоторое время она постояла, не заходя, на пороге кабинета, наблюдая за отцом. Он, как всегда, работал даже в праздник. Склонился, как-то сгорбился весь, сидя за письменным столом, писал не то докторскую диссертацию, не то конспект новой лекции. Редко-редко отец что-то зачеркивал в своих записях, потом методично, листочек к листочку, складывал уже исписанные ровным разборчивым, очень мелким почерком странички. Время от времени он вполголоса зачитывал сам себе какие-то пассажи, покачивая в такт головой, совершал правой рукой одному ему понятные равномерные круговые движения, словно сам себе что-то диктуя или рассказывая, затем, взяв ручку, что-то аккуратно записывал на своих маленьких листочках… Он весь, с головой, ушел в работу.
             «Ага, ясно, к лекции готовится, — поняла она. – Надо же, и ведь сам, по своей воле, сидит, корпит над лекцией — никто же его не заставляет, а до лекции еще целых три дня!»
              А на столе порядок удивительный, для нее просто непостижимый, несмотря на разложенные, казалось бы, в беспорядке бумаги, какие-то толстые тетради, раскрытые книги… Чуть выждав, она подошла, окликнула, обняла его за шею, клюнула в макушку.
              Отец оторвался от какой-то книги и вопросительно посмотрел на нее:
               — Ты что-то хотела, а, Майк? Фильм уже начался? Подожди, только вот точку поставлю…

               Отец постучался, вошел в комнату, чуть заметно прихрамывая, как всегда, когда очень уставал, присел с ней рядом на диван, спросил, что она сейчас читает. Она оторвалась от книги и внимательно посмотрела на него. Невысокий, худой, очень аккуратный, хотя одет по-домашнему. Седой, вон, волосы совсем почти белые, но очень густые, жесткие даже на вид, непослушные, рассыпающиеся по пробору, на обе стороны, хотя он тщательно зачесывает их с высокого лба назад… Он рано поседел, совсем молодым — она его только таким и помнила. Вид усталый, конечно. Ну, все ясно, опять целый день провел за письменным столом — работал над докторской диссертацией, хотя сейчас он в отпуске… И как это она раньше — ну, хоть вчера, позавчера — не замечала, как сильно он устает в последнее время? Она вдруг не столько поняла, сколько ощутила: работа для отца — это еще и отдушина, средство уйти от невеселых мыслей, от реальности, которая, вероятно, не слишком радовала… Взгляд рассеянный, с прищуром, от усталости более резко, чем обычно, обозначились морщины у рта, у глаз, и глаза, обычно мягкие, зеленовато-серые, теперь покраснели, затуманились. Да нет, они у него грустные…
               Отец подвинул к себе, заглянул в книгу, которую она читала, задумался, словно что-то припоминая. А, «Заговор равнодушных». Он одобрительно кивнул в ответ на ее немой вопрос, нравится ли ему эта книга, потом тепло, ласково посмотрел на нее, негромко, мягко сказал — а голос такой уютный, бархатный, словно мягкое послевкусие, которое остается от последнего глотка отлично заваренного кофе:
               — Слушай, Майк, а ты помнишь, сегодня будут показывать новую серию «Саги о Форсайтах». Знаешь, а ведь хорошо сделали фильм англичане, мне, в общем, нравится. А ты как считаешь? Тебе нравится, да? Слушай-ка, а как этот главный актер, как же его?.. (Эрик Портер — подсказала она) играет Сомса! Тебе понравилось? (Она знала: Сомс — самый любимый герой отца в «Саге»). Ты же смотрела со мной предыдущую серию? Да? И, насколько я понимаю, сегодня должна уже быть серия, в которой Джон возвращается в Англию с Энн, — в общем, «Лебединая песня» Флёр. (Отец знал, что Флёр — ее любимая героиня). Вот как раз начнется уже, — он посмотрел на часы, — через сорок минут. Посмотрим с тобой? И я как раз перерыв сделаю до завтрашнего утра. Я уже сегодня поработал как следует и что-то сильно устал, но зато сделал все, что хотел, сейчас вот только пойду, допишу до точки — а то мне тут одна мысль как раз сейчас пришла в голову — и все сложу... А пока давай-ка выпьем кофейку? Знаешь, я ведь сегодня с утра съездил на Кировскую, в магазин «Чай и Кофе» и купил полкило хорошей арабики в зернах — теперь нам на некоторое время кофе хватит. Хотя и пришлось мне как следует в очереди постоять. Свари пока, а?
                 — Ага, сейчас сварю, конечно.
                Она сварила в турке, по классическому семейному рецепту крепчайший ароматный кофе — именно такой больше всего любили в их семье. Разлила его в маленькие хрупкие кофейные чашечки — любимый, самый уютный и успокаивающий аромат в жизни и любимые, самые изящные чашечки на свете! Потом принесла их в комнату и удобно устроилась рядом с отцом…

***
               ...В тот вечер, внимательно посмотрев на меня, муж спросил:
               — Слушай, а ты что это такая сегодня довольная?
               — Знаешь, лекция у меня сегодня хорошо получилась, мне даже самой понравилось! Я почувствовала это не столько даже по вопросам — больше по глазам студентов, и потом, аудитория стала теплой.
               — Как это — теплой?
               — Ну, вот... знаешь ли… Как бы тебе лучше объяснить?.. – задумалась я. –Вообще-то я тебе говорила, только ты забыл… Вдруг появляется такое ощущение: комфортно и радостно находиться на лекции в окружении студентов, видеть их глаза... Правда, иначе и быть не может. Noblesse oblige… А слегка перефразируя Бердяева, скажем, наверное, так: профессионализм укрепляет достоинство человека. И потом, начинаешь ощущать, что они твои единомышленники — будущая элита страны — и что это все не зря... не напрасно.
                — Да что «не напрасно»?
                — Ну как же? Работа моя, в которую всю душу вкладываю, годы подготовки, мастерство — вот это все не напрасно.
                Я еще не закончила последнюю фразу, как вдруг отчетливо поняла: такой же в точности разговор уже когда-то был в моей жизни. Но когда же? Я задумалась. И вдруг вспомнила: состоялся он много лет назад. Только тогда эти слова произносил отец, когда в те старые времена вернулся однажды домой после мастерски прочитанной лекции...
               Откуда-то издалека я услышала мягкий голос отца, эхом отозвавшийся в душе:
— Я почувствовал по глазам студентов… тов… теплой стала аудитория... теплой… не хотелось бы ошибиться… биться ... и они единомышленники… это все не зря... не зря… не з…

               Но... что это?
               ...Яркая вспышка, от которой в полутемной комнате на мгновение стало светло, как днем… Что это? Когда это было? Сосновый бор, строевой лес — и вот же она сама, вот! Совсем маленькая девочка шагает по лесу вдвоем с отцом на закате после грозы и очень старается идти с ним в ногу, как большая. А лес умылся дождем, вот какой он чистый-пречистый. И откуда-то очень издалека слышится негромкий голос отца. Голос становится то чуть громче, то тише, и звук его то приближается, то удаляется, словно эхо тихонько повторяет за ним: «Давай услышим молчание леса… давай… вай… А теперь, послушай, Майк, как лес звенит… Ма-айк»…
               Это видение было таким ярким — золотисто-оранжевый с зелеными пятнышками и сверкающими рыжими искорками лес.
               — Солнышко спать уходит, и в лесу от него выросли косые золотые столбики. Смотри: солнышко строит золотые столбики… бики… — показывает папа.
               …А запах в лесу острый-острый, и прямо в нос забирается, и колется.
                — А когда гром гремит, это страшно, пап… страшно… а… шно? — спрашивает девочка, и голос ее тоже почему-то раздается откуда-то издалека, становится то чуть громче, то тише, и звук его то приближается, то удаляется.
                — Да нет, что ты, смотри, как весело: запах этот острый у тебя в носу поселился, а солнышко в твоих золотых волосах заблудилось — давай его искать… ис-кать… ать…
                А папа большущий, высокий-высокий, а сам добрый, как мамина шуба из морского котика, и голос у него тоже хороший, мягкий, как рукав маминой шубы.

                …На какие-то секунды словно вернулось к ней буйство красок, запахов, свежести, нежности, тепла. Любовь осветила темный лес, ночной мир… Любовь и нежность. Любовь и доверие. Любовь – и золотые столбики…

                  Да. Отец, может быть, более чем кто-либо другой, понял бы меня сегодня. Но отца больше нет, и он уже не может порадоваться, что я продолжаю его дело с радостью и увлечением.
Хотя... А что мы вообще знаем о прошлом и будущем, о тонких телах и эфирных сущностях, о реальном мире и о других измерениях? И кто знает, возможно, ушедшие от нас близкие люди все-таки что-то видят и слышат оттуда, из непроявленного мира, и ощущают, а может быть, и следят за нашей судьбой?

                 … И отчего мы стесняемся говорить слова любви, проявлять свою привязанность, нежность к родным и близким людям только тогда, когда они уже уходят из жизни?

Отрывок из романа "Воронка бесконечности". Новелла опубликована также в: "Чешская Звезда". Литературный журнал. Прага-Карловы Вары. 2015, август, номер 30. С. 6-7.

Фотография взята с сайта www.google.ru/search?q=лана+аллина&newwindow=1&source=lnms&tbm=isch&sa



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Миниатюра
Ключевые слова: Отец. Лана Аллина Воронка бесконечности, человеческие чувства, миниатюра Светлана Князева Вихреворот сновидений,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 201
Опубликовано: 24.02.2015 в 11:25
© Copyright: Лана Аллина
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1