Понтий Пилат. Глава 17. Сон.


Понтий Пилат. Глава 17. Сон.
Глава 17. Сон.

Сны, что это?.. Абстрактная мозаика реальных событий. Да, в основном это так. И в этом своём проявлении они не часто вызывают у нас тревогу. Проснувшись утром, протирая глаза, мы уже больше чем наполовину забываем их. К вечеру от них не остаётся и воспоминаний.
Есть, правда, особые сны – те, что принято называть дурными. От которых становится страшно, спешишь проснуться. И просыпаешься мокрым от липкого, холодного пота. Долго стучит сердце в груди, и ноет, и тебе всё не по себе, и хочешь забыть… да не можешь.
А двадцать веков назад… Там, во снах, проживал человек свою вторую и третью жизни. Там общался с богами и демонами. Встречался с прошлым. С душами ушедших. Получал от них предупреждения.
В век авгуров[1] и толкований снов, во времена существования пантеона божеств, прокуратор Иудеи Понтий Пилат, проснувшись от ночного кошмара, долго потирал рукой область сердца. Холодный пот покрывал его лицо, руки дрожали. Он, прокуратор, точно знал – этот сон не приходит к нему просто так. Это знак свыше, и настал час, когда придётся выбирать. Каждый раз, когда вставал перед ним выбор, когда обстоятельства пытались подавить Пилата, и разум убеждал – цель важнее, нежели пути её достижения, ему снился один и тот же сон. Сон-предупреждение, сон-воспоминание, сон-быль из прошлого, о котором так хочется забыть…
Он тогда был значительно моложе, и не задавался таким количеством вопросов о сущности жизни. Он служил Риму, а Рим воевал. Рим воевал с тех самых пор, как Ромул убил Рема[2]. Правда, с тех времен стены города значительно раздвинулись, охватив половину мира. Во всяком случае, Понтий Пилат защищал тогда Рим у самых берегов Рейна, а ведь это довольно далеко от Тибра.
Начало правления Тиберия ознаменовалось мятежом в войсках, размещённых в Германии и Паннонии. Положение было отчаянным. Веллей Патеркул[3], единственный из очевидцев происходившего, чьи труды сохранились до наших дней, начинает своё повествование об этих событиях словами: «мы подошли ко времени наивысшего ужаса». В среде римской знати действительно царил ужас. Часть сенаторов умоляла императора лично отправиться к войскам. Тиберий же медлил, делая вид, что скоро обрушится на бунтовщиков с огромной армией. Он готовил обозы, оснащал корабли, избирал себе спутников для похода. Но столицу покидать не собирался. Не хотел подвергать случайностям себя и свою державу. Его тревожили опасения: в Германии – более сильное войско, в Паннонии – оно ближе. Одно опирается на силы Галлии, второе угрожает Италии. И какое же из них посетить первым? Вдруг сочтёт себя оскорблённой та сторона, которую посетит он во вторую очередь? Где искать помощи, когда легионы откажут в повиновении самому императору?
Тиберий послал к бунтовщикам сыновей. В Паннонию – родного сына, Друза Младшего[4]. Усмирение мятежа в Германии поручил приёмному сыну, Германику[5].
К Германику и отправился Понтий Пилат. Это было его собственное стремление. Но, кроме того, так решил за него его друг и покровитель. Его земное Божество. Понтий уехал с напутствием оберегать Германика ценою собственной жизни, если это потребуется. Много дней и ночей подряд он жил рядом с проконсулом[6], прикрывая его спиной. Держа уши и глаза открытыми, не снимая рук с оружия.
Он был свидетелем того, как трудно давались победы над своими Германику, как, скрипя зубами, приходилось отступать. Германик разрешил отставку тем легионерам, кто прослужил более двадцати лет. Освободил от работ по лагерю тех, кто прослужил более шестнадцати. Всем солдатам и командирам выплатил в двойном размере прежнюю задолженность. Так он заткнул рты большинству. Скорбя в душе, с одной стороны, что приходилось покупать сегодня солдат Рима. Славные когда-то своей дисциплиной войска. С другой стороны, радуясь, что обошёлся без пролития римской крови.
Но два легиона в старых лагерях упорствовали. Воины пятого и двадцатого легионов отказывались их покинуть. Они продолжали заниматься разбоем в окружающих деревнях. Они не признавали власть императора над собой, и все призывы Германика к восстановлению дисциплины оставались без ответа.
Понтий отправился к легату[7] бунтующих легионов, Авлу Цецине, с письмом от Германика. «Ты отвечаешь за своих воинов головою, легат. Ты ответственен за их поступки куда более, чем отец за поступки сына. Этот бунт – твоё поражение, позорная сдача. И я забыл твои прежние заслуги. Поторопись привести к повиновению каждого. Или каждый будет казнён. Не децимации[8] ждут вас, а поголовная, без исключений, смерть. Тебя я распну на первом попавшемся дереве, как взбунтовавшего раба, в назидание воинам перед их собственной смертью. Почётная смерть от меча – не для бунтовщиков и разбойников». Таков был общий смысл письма, которое Понтий Пилат вёз с собою.
Отдавая письмо Понтию, Германик дал его прочитать, прежде чем запечатал.
– Теперь ты знаешь, зачем едешь, – сказал ему Германик. Не попадайся в руки отъявленным бунтовщикам. Ибо тогда ты не сумеешь отдать письмо легату. Я привык полагаться на твой здравый смысл и храбрость. Надо выжить, Понтий, и выполнить моё поручение во что бы то ни стало. Твой бравый вид и умение стать другом каждому солдату должны пригодиться. Они поверят тебе, и ты доберёшься до легата.
– Есть ли надежда, что, воззвав к его разуму, ты добьёшься повиновения?
– Он старый солдат. Он ценит свои заслуги. Полученные в боях раны ноют, не дают ему покоя по ночам. Они говорят ему: «Неужели ты хочешь, чтоб кровь и пот, пролитые во славу Рима, так и не были оценены по заслугам?» Они говорят – пора отдохнуть. Отдохнуть под крышей собственного дома, почитаемым всеми ветераном, в уюте и тепле. А не в могиле, туда всегда успеешь. Есть один только путь к покою – подчинить легионы власти императора. И легат это знает. Ты только доберись до него и отдай письмо в руки, до того, как его разорвут на клочки бунтовщики, которым нечего терять. Пожалуйста, доберись до него, Понтий…
Будущий прокуратор Иудеи двинулся в путь на рассвете. В сопровождении ещё двух воинов. Все одеты просто, по-походному, кони под ними без всякого убранства. Короткие мечи в качестве оружия. У Пилата – метательное копьё, pilum[9], с железным наконечником. Если, по-видимому, обязан собственным именем этому виду оружия, то владеть им надо в совершенстве. И будущий прокуратор не раз пускал свой дротик в ход. А неприятелю не каждый раз удавалось подставить щит под волнистое остриё… Чаще подставлялась плоть, человеческая плоть. Крови к тому времени Пилатом уже было пролито немало.
И, собственно говоря, то, что произошло в этом путешествии, составляло потом содержание дурного сна Пилата. Уже тогда всё это казалось сном, только сном наяву, от которого ни убежать, ни проснуться.
К исходу вторых суток они добрались до лагеря. Выехали на опушку леса, остановились оглядеться. Сумерки накатывались на лес, на деревню германского племени убиев, недалеко от которой был разбит лагерь непокорного легиона. Заходящее солнце освещало ещё верхушки деревьев, а под кронами их, внизу, понемногу воцарялась темнота.
Женский крик разорвал в клочья тишину и покой вечернего леса. Он нёсся от бревёнчатого дома, стоявшего в стороне от деревни, и был исполнен ужаса и боли. Ещё крик, ещё… Понтий отметил, что никто не торопится, не бежит на крики. Деревня давно вымерла, сожжена. Жители, конечно, покинули дома, да их и осталось целых два-три, не больше. Торчат из земли обгорелые остовы.
Он не стал отдавать приказа, просто развернул коня на крик. Зачем? Трудно сказать. Так много крови, ужаса, боли вокруг. Женщины, добыча воинов, страдали больше остальных. Они не могли, не умели защищаться – тем хуже для них. Он же не мог, да и не пытался защитить каждую. И всё же не праздный интерес заставил его повернуть коня. Что-то глубинное, из детства. Словно позвала мать, или сестра… Он не хотел допустить, чтобы так кричала женщина. Животные, исторгнутые болью крики, отдававшиеся в ушах, следовало прекратить.
Возня с распятой на земле девушкой… Один легионер держит её за руки. Другой, верзила в обычных ножных латах и даже в панцире, навалился на неё всем телом и тяжестью железа, давит ей на грудь, ёрзает, пытаясь овладеть ею. Полузадушенное, в крови от множества царапин тело не поддается. Крепкая деревенская девушка, с упругим молодым телом, она выскальзывает, сучит оголёнными ногами…
Возможно, что-то не ладилось у насильника и с собственным членом, сопротивление мешало, сбивало с толку. Он пыхтел и стонал, временами соскальзывая с её тела, и именно тогда раздавался этот ужасный, страшный крик мучимого существа. Едва вздохнув освобождённой грудью, она издавала крики, призывая кого-то на помощь.
– Давай, ну давай же, всунь ей наконец! – кричал напарник. – Или подержи её, я сам! Не можешь, так дай другому! Подержи её, дай я попробую, говорю!
Он видел их, но почти не обратил внимания на вновь прибывших участников драмы. Скользнул глазами по всадникам, понял – свои, и вновь устремил глаза туда, где колышется грудь, куда манят раздвинутые ноги.
«Это ХХ Valeria Victriх, они, эмблемой у них – кабан, – мелькнула мысль у Пилата. – Значит, доблестный и победоносный легион, судя по названию. Что доблестный – вижу…»
Между тем насильник, устав от сопротивления столь желанной им твари и собственного бессилия, занёс над грудью девушки нож. Он опустился точно над областью сердца. Хлынула кровь, и тело обмякло, опустилось безвольно на землю.
– Уваа… Ваа… – разносились по лесу дикие крики насильника. Всё удалось ему теперь, когда жертва умирала в его объятиях, и он напрягался, вонзаясь в неё ещё и ещё, пока не издал победный крик. И забился в судороге наслаждения.
Ошеломлённые происходящим Пилат и спутники. Напарник, в изумлении нависший над этой парой, захлебнувшейся в крови и наслаждении. Кони, в волнении прядающие ушами, косящие глазом. И – небо со звёздами, всходившими на небосвод, где всё это отражалось…
Потом – ещё один чудовищный, режущий слух выкрик. Германец, варвар – вот кого она призывала до последней минуты! Зачем принесло варваров в погибшую деревню, что они тут забыли – смерть свою? Да и не только свою. Взмах ножа, и кровь девушки смешалась с кровью её убийцы. Он не успел сползти с неё, да что там – вынуть свой член из её тела…
Варвар мог бы бежать, все, даже Пилат, весьма быстрый обычно, находились в состоянии какого-то отупения. Но, отбросив тело насильника пинком, упал на истерзанное тело подруги – и зарыдал, завыл; завыл, как воют ночами волки. Это был голос вселенской тоски и отчаяния…
Оглушённые латиняне вскоре опомнились. Инстинкт повелевал – следует быть наказанным убийце римлянина, каким бы римлянин ни был. Что бы ни содеял римлянин, ибо закон в этом мире – римский. Для остальных один-единственный путь – смерть…
Они нашли поваленное дерево в лесу. У легионера из взбунтовавшегося лагеря нашлись и гвозди. Вот уже несколько месяцев подряд непокорный легион втолковывал дикарям, что есть такое римский порядок. И подручные материалы имелись в достаточном количестве.
Это был самый страшный момент сна прокуратора – момент распятия. Он видел казни и раньше, но не принимал в них непосредственного участия. А тут пришлось быть совсем рядом. Германец был молод, лет восемнадцати – двадцати. Пилат был старше ненамного, всего на пять-шесть лет. Одно дело – убийство в бою, где враг вооружён и опасен, а ты в угаре битвы разишь налево и направо, отвечая на удары. Часто не видя, как падает враг, как заливается кровью. Как гаснет его жизнь…
Понтий Пилат был обречён отныне видеть в страшном сне – глаза. Глаза, в которых вначале было больше всего ненависти. Варвар был равнодушен к собственной судьбе, казалось. На бледном лице расцветали голубые яростные глаза, он выкрикивал нечто на гортанном, грубом своём языке. Должно быть, сыпал проклятиями. Пока они тащили его к месту казни, в германце говорила месть, им владело бешенство. Потом, когда легионеры вколачивали гвозди – дикая боль в голубых озёрах, до предела расширенные зрачки. Германец не кричал, но по закушенной, почти пережёванной губе стекала кровь. Слёзы водопадом покатились из-под век, хлынули, как хлынула кровь из пробитых рук и ног, когда они подняли поваленное дерево и вздыбили молодое тело на кресте. Мука заволакивала глаза, ужас смерти застилал их. Пока говорили в нём горе и ненависть, он не думал о смерти. Теперь она подступила к нему, а он не хотел, не хотел умирать! Умирать так мучительно, так страшно, так незаслуженно. Так рано… Так больно, так больно, так больно!
Боль, что сосредоточилась в глазах дотоле мыслящего существа, превращая его в обезумевшее животное, и будила Понтия Пилата. Он просыпался в холодном поту, руки его долго дрожали, и он потирал рукою область сердца, не в силах успокоиться, собраться.
Благодарение Юпитеру, поручение Германика он исполнил честно. Из всего, что осталось в памяти от тех времен, это – самое отрадное. Легат зачитал письмо орлоносцам[10], значконосцам[11] и наиболее благонадёжным воинам. Те решились применить оружие против своих. По условному знаку ворвались в палатки и перебили самых ярых бунтовщиков. Был настоящий бой, много убитых и среди мятежников, и среди благонамеренных. В лагерь прибыл Германик. Обливаясь отнюдь не лицемерными слезами, в чём был абсолютно уверен Понтий Пилат, но во что могли не поверить иные, он сказал:
– Всё происшедшее – не целительное средство. Это – бедствие. Это – страшное бедствие для Рима. Не в междоусобной войне следует погибать римлянину, не этого ждёт от нас отчая земля.
«Отчая земля!» – упрёком отдавалось в сердцах легионеров слово Германика. – Terra patria, – повторяли они вслед за ним с раскаянием. Помолчав, проконсул добавил:
– Сожгите трупы погибших.
Слова Германика стали преградой на пути страстного желания Понтия Пилата убить второго из насильников. С такими, как он, редко что случается, и он уцелел при подавлении бунта. Хотелось помочь негодяю умереть. Но увещевание Германика, да гроздь phalerae[12] на кожаном ремне легионера, среди которых позолоченная медаль с изображением Медузы Горгоны, остановившимся взором смотревшей на Пилата, стали непреодолимым препятствием. «Жаворонок» из пятого легиона, V Alaude, – а он оказался легионером именно пятого, а не двадцатого легиона, к которому принадлежал погибший насильник, – был помилован Понтием Пилатом.
Потом был новый поход против германцев. Для отвлечения внимания легионеров, для поднятия духа. Для отмщения за поражение в Тевтобургском лесу[13]. Слава Германика, подавившего сопротивление варварских племён, гремела по всей империи.
Понтий Пилат был с ним до самого триумфа в Риме. В ночь после триумфа будущему прокуратору впервые приснился его страшный сон…

[1] Авгуры – жрецы-предсказатели по полёту птиц и удару молнии.
[2] Большой спор между братьями возник о том, кто даст имя новому городу и на каком холме основать его; Рем предложил Авентийский холм, Ромул - Палатинский. Гадание авгуров по полету птиц возвестило волю богов. Двенадцать коршунов, с восхождением солнца пролетевших над Ромулом, решили спор в его пользу. Город был построен на Палатинском холме, и получил от Ромула, которому боги вручили владычество над ним, название Рома (Рим). Рем был убит своим братом за то, что он, раздосадованный неудачей, насмешливо перескочил через вал и ров, окружавшие город. «Так да будет со всеми, - сказал озлобленный Ромул, - кто после тебя перейдет через мои стены».
[3] Веллей Патеркул Гай (ок. 19 г. до н.э. – ок. 31 г. н.э.) – римский историк. В правление императора Тиберия ок. 30 г. дописал «Римскую историю» в 2 книгах. В ней излагались события от Троянской войны до 30 г.н.э., причём наиболее подробно и в апологетических тонах изложена история времён Августа. Его сочинения содержат сведения, каких нет в др. сохранившихся источниках.
[4] Друз Младший – сын императора Тиберия (13г. до н.э. – 14.09.23 н.э.). В 14-19 гг. – официальный наследник престола, сонаследник приёмного сына Тиберия Германика. В 19-23 гг. – единственный официальный наследник императора Тиберия.
[5] Клавдий Германик (24.05.15 г. до н.э. - 10.10.19 г. н.э.) – один из наследников императора Тиберия, сонаследник его родного сына Друза Младшего. С 26.06.04г. н.э. после усыновления Тиберием носил имя Германик Юлий Цезарь.
[6] Проконсул (лат. «pro consule» - «вместо консула») – в Древнем Риме государственная должность. Первоначально проконсул выполнял военные поручения вне Рима, а с образованием провинций осуществлял высшую юридическую, административную и военную власть в провинциях. Полномочия проконсулу давались обычно на один год. Проконсул был наделён полномочиями консула. Тиберий сделал всё, чтобы расположить к себе Германика, и, прежде всего, потребовал от сената предоставить приёмному сыну пожизненную проконсульскую власть. Этим он отрезал Германику путь к провозглашению себя императором, что тот мог вполне себе позволить, командуя самой большой армией Рима. Многие толкали Германика на путь измены, но ввиду такого отношения к нему приёмного отца, римляне, вероятно, осудили бы его и поддержали Тиберия.
[7] Помощник главнокомандующего, стоящий во главе легиона.
[8] Децимации – казни каждого десятого воина в римском войске в наказание за трусость или невыполнение приказа всем подразделением.
[9] Pilum – метательное копьё – дротик длиной от 1,7 до 2м, половина которого представляла собой древко, а другая половина – железный наконечник; последний весил от 300 до 600г. На конце дротика было утолщение, которое заканчивалось остриём, иногда волнистой формы. Древко было круглое или четырехгранное и имело от 25 до 32 мм в диаметре. Оно было прикреплено к металлическому концу копья при помощи кольца, или гвоздей, или, наконец, трубки. Метательное копьё редко наносило рану, так как обычно неприятель отражал удар щитом. Но при этом дротик в большинстве случаев втыкался в щит так глубоко, что выдернуть его можно было лишь с большим усилием.
[10] Орлоносцы – у легиона был орёл, который находился в первой когорте (правой) под наблюдением первого кентуриона этой когорты, последний назывался примипил.
[11] Когорта состояла из трёх манипул (лат. «manipulus» - «горсть»), низших тактических единиц в легионе; манипула из двух кентурий (примерно 200 человек). Легион состоял из десяти когорт. У каждой манипулы был свой значок, таким образом, в легионе было тридцать манипулярных значков. У каждой когорты был также свой значок; но неизвестно, был ли это особый значок сверх трёх манипулярных значков каждой когорты, или же это был просто значок первой манипулы, отмеченный каким-либо украшением.
[12] Во времена ранней Империи существовали следующие виды вознаграждения отличившихся в бою воинов: денежная премия, больший по сравнению с остальными размер добычи, трофеи в виде оружия и украшений с поверженных противников, а также dona militaria – особые знаки воинского отличия. Наиболее распространены были следующие типы dona militaria: венки различных степеней достоинства (coronae), флажки (vexilla), особые копья, не применявшиеся в бою (hasta pura), ожерелья (torques), браслеты (armillae), медали (phalerae).
[13] Тевтобургский лес – местность в районе рек Возер, Эмс и Липе, где осенью 9 г.н.э. восставшие против Рима германские племена во главе с Арминием полностью уничтожили три легиона римского наместника Квинтилия Вара. Погибло около 27 тыс. римлян. Арминию удалось хитростью завлечь римское войско вглубь труднопроходимого Тевтобургского леса. Это поражение приостановило продвижение римлян на правый берег Рейна.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Исторический роман
Ключевые слова: Понтий Пилат, Германик, германская компания.,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 1188
Опубликовано: 31.01.2015 в 13:18
© Copyright: Олег Фурсин
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1