4. На краю ойкумены


4. НА КРАЮ ОЙКУМЕНЫ

1.
В медвежьем углу мирозданья,
где сосны, как струны гудят,
где вьюги сквозь ночь
на свиданье
к чухонскому снегу летят,
где спят неподвижные реки
полгода в ледовом плену,
там я проживаю, как некий
Овидий, и к музыке льну.

И маленький ангел Шушара
со мной разделяет уют
Земного бесстыжего Шара,
где спят, балагурят, жуют,
где в землю нас люди зароют,
укроют дерновым пластом
под бледной Полярной звездою…
А будут ли помнить потом?..

2.
Как скучает шах посреди гарема,
где все жёны — бледные истерички,
полтора часа коротаешь время
по дороге к Выборгу в электричке.

В окнах мрачно финские сосны в беге
задохнулись. Вот уже Каннельярви
проскочили. Думаешь: «В человеке
ошибался — прав искуситель Дарвин!»

В общем, да, животное, а иначе,
оказался как бы ты, в самом деле,
на такой сомнительной тёплой даче,
выбираясь в две или три недели
только раз туда, где ещё ты нужен,
где стихи исчезнут гораздо раньше,
чем доеден будет кремлёвский ужин
и цветы подарены генеральше?

3.
Я дочитаю «Камень»,
масло достану, сыр,
хлеб покромсав кусками.
Здравствуй, мой грубый мир!

Вьюга в окне хохочет,
в небо лететь маня.
Кошка, чернее ночи,
лапку, белее дня,

так философски лижет,
что прозреваешь: вот
кто к пониманью ближе,
сам для чего живёт.

4.
Мчится ветер, отчаянный, резкий, гончий,
бледной птицей, разбившейся о стекло.
Снегопад — это страшная нежность ночи,
в наших окнах метельное молоко.

Мы присядем на кухне, как два пришельца,
звёздолётом сквозь тысячи тысяч лет
занесённых в легенду земного леса,
лук порежем на чёрный, толковый хлеб.

Чайных ложечек звоном, вчерашней болью
разбодяжим полночные огоньки…
Верно, стали мы оба вселенской голью.
Жаль, что счастье — полвечности напрямки.

5.
С твёрдым характером ангел,
жёнушка, где-то, пойми,
в Дели, допустим, на Ганге
счастье бывает с людьми.

Нам же с тобой не случилось
так далеко побывать.
Тело твоё искривилось,
губы нельзя целовать.

Сядем на кухне под лампой
в сто окрыляющих ватт.
Иней с окошечка лапой
вьюга пришла соскребать.

Воет и бьётся о стёкла,
раненой птицей кричит,
словно бы небо оглохло,
одеревенело в ночи.

Есть у нас Пушкина книги,
плед (замечательный ворс).
Жёнушка, вспомни-ка, нигер
тоже в имении мёрз!

Вот и сидим у плиты мы,
чайник и сушек пакет.
Видно, таким дефективным
даже и смерти-то нет.

6.
Снег лежит на широких зелёных лапах,
словно ёлки в белых стоят халатах,
нежность к миру вшивая больной земле,
под наркозом разложенной на столе.

Ничего не слышит она, не видит,
снится ей на чужой стороне Овидий,
то есть сам я, у варваров на пиру.
Доктор-ельник латает в башке дыру.

И шагает мне прямо навстречу Валька,
говорит: — Эй, здорово! Рубля не жалко?
Выпить… это… за родину. — Да хоть два! —
отвечаю. И всё-то нам трын-трава!

7.
Век со вкусом железа и крови. Коробка, чек
от подарков жене, и на кухне — о да! — кайфово.
Пропадает посёлок ненужный во тьме сосновой,
и под синим фонарным светом сверкает снег.

Мутный месяц в оконце меж тесных свинцовых туч.
Воет волк? Или это собака у края поля?
Я мечтаю, контакты паяльником канифоля,
как на ёлке вот-вот загорится волшебный луч!

Загорайся скорее! Да будет судьба легка!
Да приедет Наташка с рассказами, с пирогами,
и жена улыбнётся, а там, в небесах над нами —
хоть совсем ни звезды путеводной, ни огонька.

8.
На Новый год Наташка прикатила
и привезла шампусик и пирог,
ругалась: — Я таких ещё дорог
не видела! Етитетская сила!.
Я тазик оливье достал и пробкой
бабахнул в потолок: — Ура! Ура!
Мы выжили — теперь и жить пора!
— Нет разницы, Шушу…
— Ну ты селёдкой
закусывай… Земля везде сыра…
— А вот и кабачковая икра…
А в маленьком окне заиндевелом
бесился ветер, билась темнота –
безумный в лабиринте Минотавр,
что красный огонёк навёл прицелом
оптическим на каждого – ко мне
метнулся он, к Наташке по спине
и прыгнул на жену: как раз под сердце!..

9.
Пили кагор дорогой инкерманский,
и про язык говорили олбанский,
про ФСБ и Фэйсбук. А в окне
крупные хлопья седые летели,
и, как бессонные стражники, ели
нас окружили. Знать, чудилось мне:

так вот судьба каторжанская наша
закольцевалась — и я, и Наташа,
и благоверная в этом кольце.
Ели в халатах стоят, как разведка:
дрогнет случайно колючая ветка —
снег ниспадёт, а под снегом, в ларце,

чёрная та, от которой спасаться
тем, что над горем и болью смеяться.
Скажет Наташа: — Ну, всё лабуда!
Я соглашусь: — Да вааще лабудища!
И засмеётся жена, и винища
хлопнет. И будет нам
счастье, о да!

10.
Сосновую пышную ветку
поставили в банку с водой,
включили гирлянду в розетку,
зажгли огонёк голубой,
друг другу желали удачи,
шампанским облили салат.
Что, видимо, только и значит:
в душе непонятный разлад,
и много сомнений, и горя,
и чёрт его знает чего.
Но всех огоньки объегорят:
да вон как искрит!
О-го-го!..




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 271
Опубликовано: 23.02.2014 в 00:36
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1