Девушка из страны грёз


ДЕВУШКА ИЗ СТРАНЫ ГРЕЗ

Как будто горькое вино
Как будто вычурная поза
Под шум хмельных идей
Пришла мечта о ней
Как будто роза под наркозом
Глеб Самойлов
I

День подходил к своему логическому завершению, солнце готовилось умереть, дабы воскреснуть завтра. Воздух был наполнен прохладой, да и вообще вся осень в этом году промозглая и холодная, и этот день не отличался от предыдущих. Небо затянуло тяжёлыми серыми тучами, лучи заходящего солнца изредка пробивались сквозь эту завесу. Если бы в этот час вы оказались на окраине городских трущоб, то могли бы лицезреть одиноко идущую фигуру. Она представляла собой довольно жалкое зрелище. Приблизившись, вы узнали бы в ней молодого мужчину лет двадцати пяти, с длинными вьющимися волосами каштанового оттенка. На его сутулые плечи был надет изношенный сюртук заплатки из черной ткани красовались на локтях и воротнике. Старые сапоги на двойной подошве, которые, по-видимому, уже не раз побывали в мастерской, утопали в грязи размытой дороги. Молодой человек направлялся к старому ветхому дому в два этажа со слепыми окнами, стоявшему в стороне от всего живого. От времени дом покосился на одну сторону, его ставни надрывно скрипели при каждом порыве ветра, а так как он располагался на пустыре, то ветра, гуляющие здесь постоянно, заставляли древние полусгнившие ставни жалобно скрипеть и днём и ночью. У крыльца рос огромный дуб, когда-то он был могучим и красивым деревом, а сейчас его мертвую крону населяли вороны, они беспрестанно кружили над умирающим, оглашая окрестность своим жуткими криками.
Нерешительный стук в дверь нарушил тишину уходящего дня, птицы, гнездившиеся на старом дубе, испуганные неожиданным гостем взмыли в небо и закружились в своеобразном хороводе наполняя воздух зловещим карканьем. Путник стоял на крыльце серого дома и прислушивался к звукам, доносившимся по ту сторону двери. В сенях послышались старческие шаркающие шаги, потом всё стихло буквально на секунду, а затем до него донёсся скрип отпираемого засова. На пороге появилась маленькая старушка, закутанная в старое тряпьё, на ней было так много всего надето, что невозможно было разобрать, что на ней, казалось, она просто замотана в бесчисленное количество бесформенных тряпок. Хозяйка дома своим обликом напоминала злого сморщенного гнома, она застыла на пороге выражая всем своим видом немой вопрос. Не прошеный гость мял в руках старую, потерявшую форму шляпу, он лихорадочно соображал, с чего бы ему начать разговор.
- Добрый вечер. Я..., то есть мне сказали, что вы сдаете комнату... - молодой человек стаял в замешательстве, его смущало неприветливое лицо хозяйки.
- Ну, что ж с этого? - прохрипела старуха, она смотрела на гостя испепеляющим взглядом, посему было видно, что её оторвали от важного занятия.
- Понимаете, я художник и сейчас мне негде жить, мне подсказали, что у вас можно снять комнату. Вы не волнуйтесь, я не буду вам мешать, - он умоляюще посмотрел на женщину ища в её глазах жалость и поддержку.
Старуха ухмыльнулась, не размыкая тонких обветренных губ, и презрительно оглядела неказистую фигуру молодого художника, не забыла она посмотреть и на убогий чемоданчик, со сломанной застежкой, и очевидно по этой причине перевязанный грязной бечевкой.
- Дак, милок чегош мне беспокоиться, по мне коли, есть деньги, так и живи, помехой не будешь, а коли карманы пусты, то и нечего честных людей беспокоить, - она ещё раз осмотрела путника, напоминающего всем своим видом бродячего пса и окончательно решив для себя, что денег у него нет, хотела затворить дверь.
- Постойте, - и художник схватившись за дверную ручку потянул дверь на себя, силы были не равные и старухи пришлось оставить свои попытки. Фыркнув, она гневно уставилась на гостя, который ей порядком надоел, - позвольте мне вам доказать, что я смогу оплачивать жилье, - при этих словах он достал из кармана смятую купюру и протянул её несговорчивой старой женщине.
- Ой, милок дак чего же ты с этого не начал, - и хозяйка молниеносно, словно кошка, выхватила деньги из руки молодого человека, развернув бумажку, она заулыбалась беззубым ртом, от чего все её лицо приобрело довольно добродушный вид, и невозможно было узнать в ней ту злобную бестию, которая вышла на порог встречать незваного гостя. Быстро спрятав деньги в своих тряпках, она отворила дверь пошире и мило проворковала, - Ну, чего ты топчешься на пороге, заходи, да заходи же не стесняйся.
Художник стоял как громом пораженный, он никак не думал, что старуха заберет все его деньги. Черные маленькие глазки хозяйки, прятавшиеся под кустистыми седыми бровями, бегали из стороны в сторону, по-видимому, она догадалась, в чём причина нерешительности нового жильца.
- Ах ты, боже мой, ну чего встал как истукан, а деньги твои будут платой за несколько месяцев вперед так и тебе спокойней будет, да и мне.
Они прошли через сени в дом, там царил полумрак, нельзя было разобрать, где ты находишься, спёртый воздух, стоявший в помещении, не давал возможности дышать полной грудью. Дрожь пробежала по всему телу молодого художника. Что за чертовщина! Во всех углах комнаты желтым, зеленым и синим светом горели чьи-то глаза с продолговатыми зрачками. Он стал лихорадочно креститься и беззвучно шептать: “Чур меня, чур меня”. Старушка казалось и не замечала, что нечистая сила поселилась в её доме, она спокойно прошла вперёд взяла свечу и зажгла её приговаривая
- Погоди минуточку, сейчас свечечку зажгу и отведу тебя в твоё новое жилище, - пламя свечи скудно осветило широкую, почти квадратную комнату, множество старой, поношенной одежды валялось на полу, на соломенном диване и маленьком столике. Зловещие огни оказались кошачьими глазами. Кошки были здесь повсюду и самые разные: маленькие, большие, пушистые и короткошёрстные. Они сидели, лежали, спали и бодрствовали, - ты не бойся это мои любимчики, их у меня тьма, я и сама счёта им не знаю.
- Я люблю кошек, они очень ласковые, думаю, мы с ними подружимся, - постоялец постарался выдавить из себя улыбку, но получилось лишь её жалкое подобие, что придало его лицу глупое и в тоже время страдальческое выражение.
Держа свечу впереди себя и подобрав лохмотья, которые должно быть, были юбками, старуха поднималась по крутой лестнице ведущей на второй этаж. При каждом шаге ступеньки устрашающе скрипели, создавая такое впечатление, что лестница вот - вот рухнет.
- Знаёшь, что я посоветую тебе милок, лучше держись подальше от моих котов, особенно же сторонись рыжего Басурмана, а то глаза повыцарапывают, уж и не знаю почему, но не любят они чужаков. Да, коли жить у меня будешь, так представься хоть.
Художник следовал за своей хозяйкой и при каждом скрипе новой ступени невольно вздрагивал, а когда услышал предупреждение, то его и вовсе передернуло. Он не любил кошек с детства, а тут ещё их так много, двадцать, тридцать, трудно было сосчитать, да к тому же агрессивно настроенных. “Но выбора у меня нет, во-первых, навряд ли старуха отдаст мне деньги назад, да же если я скажу, что передумал селиться у неё, а, во-вторых, куда мне идти, на примете ничего нет, а слоняться опять по улицам, мокнуть под проливным дождем, дрожать от холодного ветра пронизывающего все косточки до единой невозможно, я устал у меня больше нет сил околачивать пороги чужих домов, надеется на чью-то милость и губить свой талант художника. Теперь у меня будет своя крыша над головой, к тому же уже есть пара заказов сделать портрет, так к чёрту же этих тварей, нельзя допустить, чтобы они лишили меня права на счастье. Ведь мне так мало нужно. Спокойствие и тепло. Я больше не хочу любви и приключений, ничего этого мне не нужно. А когда-то именно это составляло для меня счастье, но ты Катюша, будь ты проклята, изменила мою жизнь, моё мировоззрение...”. Так размышлял молодой человек пока ход его мыслей не нарушил повторный вопрос хозяйки.
- Ты что оглох что ли?, - старуха обернулась назад и осветила лицо спутника, которое выражало бесконечную печаль и тоску. Глаза его казалось, устремлены в невиданную даль, туда, куда никто кроме него не сможет попасть. Женщина дотронулась до плеча нового жильца, от чего тот вздрогнул, и сказала своим скрипучим голосом
- Милок, ты не болен?, - тому, кто не знал этой женщине, могло бы даже показаться, что при этом вопросе на ее лице появилось сострадание к ближнему, но это всего лишь обман, она не любила людей, не любила вообще никого кроме своих котов.
- Нет, я вполне здоров, просто задумался. А вы что-то спросили?, - складывалось такое впечатление, что художника только что пробудили от глубоко сна.
- Я вот что спрашивала: как зовут-то тебя, всё-таки мне надо же тебя как-то величать.
- Меня зовут Павел Коверчагин, а позвольте узнать ваше имя.
- Антонина Васильевна я, тряпичница. А по батюшке как же тебя величают, или не было отца у тебя, - и старуха затряслась от злорадного беззвучного смеха. Молодой человек вспыхнул, его щёки зарделись румянцем и в полном смущении он пролепетал.
- Как же не было, был, Никодимом звали его, портняжных дел мастер.
- Значит Павел Никодимыч, ну что ж Павел Никодимыч вот мы и пришли, - пламя свечи осветило черную деревянную дверь, даже при столь скудном освещении можно было заметить, что почти вся древесина прогнила. Старуха полезла под тряпки и извлекла связку ключей громко позвякивающих в её дрожащих руках, - посвети мне милок, а то неловко - , она передала подсвечник Павлу а сама принялась искать подходящий ключ, примеряя к замку один за другим пока не нашла нужный. Дверь шумно открылась, издавая при этом огромный букет разнообразных звуков, похоже, в этом доме ничего не делалось тихо. Антонина Васильевна прошла в комнату первой и вновь стала искать что-то в надетых на себя бесчисленных тряпках. Наконец она достала вторую свечу и зажгла её от огня первой, в комнатке стало на много светлей, чётко вырисовывалась убогая мебель. Обстановка коморки состояла из большого сундука, стула со сломанной ножкой, которая была кое-как приляпана на место и перевязана верёвкой от чего стул не стоял ровно и на нём невозможно было сидеть, у маленького окошка с мутным, запыленным стеклом ютился небольшой столик выглядевший довольно крепко. Вот, пожалуй, и всё убранство комнатенки, не считая многочисленных пауков важно разместившихся в своих паутинах.
- Ну что ж располагайся. Вот твоя кровать, а заодно и шкаф, думаю, тебе подойдет, ведь ты же не барчук, - указав на громоздкий сундук, застеленный какими-то изношенными одеялами старуха захихикала, очевидно, обрадованная собственной шутке про барчонка.
- Всё замечательно Антонина Васильевна, здесь даже уютно, - подойдя к своему новому ложу, художник похлопал по нему рукой, а потом сел, - очень мягко, мне подходит.
- Вот и ладненько, ну почивай Павел Никодимович, а завтра мы с тобой чайку с утречка попьем, - Старуха откланялась и бесшумно вышла в коридор, предусмотрительно затворив за собой дверь. По её лицу пробежала едва заметная улыбка, выражавшая полное довольство собой, - хорошую сделку же я провернула. Ай да молодец, - она потёрла ладони друг о дружку и беззвучно шепча: “Мягко ему как же, мягко”, - спустилась вниз до делывать свою работу.


Оставшись наедине с собой, Павел, обессилевший и измотанный тяготами последних дней, упал лицом на подушку, закрыл глаза и с огромным облегчением вздохнул. Ему казалось, что всё позади, что судьба наконец-то смилостивилась и подарила ему спокойную и тихую жизнь. Перед глазами замелькали разноцветные картинки. Мимо проносились до боли знакомые лица, чьи-то образы, какие-то события, в ушах звучали отрывки фраз, то ласкающих слух, то коробивших душу. Воспоминания тяжким грузом навалились на молодого художника, уводя его, прочь от реальности и от земли. В его памяти постепенно стали выстраиваться события из прошлого, такого близкого и в тоже время бесконечно далекого. Душевные раны, причинённые ему во вчерашнем дне, ещё не затянулись и дикой болью отзывались в сердце, но он не смог стряхнуть с себя туман принесший ему болезненные воспоминания и перед его глазами стал чётко вырисовываться дом, дом в котором он провёл своё детство.

II

- Павлуша, сыночек иди домой обед уже готов, - на крыльце небольшого деревенского дома стояла молодая женщина, её глаза наполненные какой-то безысходной тоской и печалью были устремлены в даль. Она смотрела на гурьбу шаливших детей и выискивала своего сына. Заигравшийся мальчуган не слышал матери и продолжал беззаботно барахтаться в реке, - Паша!, - Женщина повысила голос, и это возымело действие. Один из мальчишек поднял свою кудрявую каштановую голову и, увидев мать, опрометью бросился к ней.
- Мамочка, извини, но я не слышал тебя, - задыхающимся голосом проговорил мальчик лет четырнадцати. Он подошёл к матери и нежно обнял её, она в свою очередь ласково потрепала его волосы и, поцеловав в щёку, сказала.
- Стол уже накрыть пойдем в дом, а то отец, наверное, нас заждался, - мать и сын были так нежны друг к другу, они буквально излучали любовь, глаза женщины до этого переполненные печалью светились тихой радостью, когда она смотрела на сына.
Солнечный свет щедро освещал чистую, уютную комнату. Обеденный стол, застланный цветастой скатертью, был накрыт бедно, русская печь, расположившаяся в углу поражала своей белизной и затейливым рисунком.
- Маша ну наконец-то и вы, а я уж было, собирался идти искать тебя и Павла, - мужчина лет сорока пяти добродушно улыбался, глядя на свою жену и сына.
- Извини отец, это я виноват, заигрался, - Павел подошёл к обеденному столу и занял своё место, по правую руку от отца.
Мужчина погладил мальчика по голове и с деланной строгостью проговорил:
- Ох, Паша, Паша пора бы тебе бросить твои шалости, да заняться делом. Сколько раз я уже просил тебя, что бы ты учился портняжному делу, ведь я не вечен, - мужчина тяжко вздохнул, он не раз уже затевал этот разговор, но так и не мог уговорить сына посвятить себя данному ремеслу.
- Отец сколько раз можно говорить об этом, моё призвание живопись и я хочу учиться только этому. Моя душа поёт, когда я рисую, не лишай меня этой радости, - при этих словах мальчик упрямо дёрнул головой и устремил свой твёрдый взгляд на отца.
Услышав слова сына, мужчина осунулся, до этого его прямая спина округлилась. На лице появилось отчаяние. Он не знал, как объяснить сыну, что тот должен стать портным. В силу же своего мягкого характера он просто не мог надавить на Павла, запретить ему рисовать.
- Послушай меня Паша, ведь малеваньем не заработаешь ни денег, ни уважения. Я же для тебя хочу всего самого лучшего. Станешь портным, сможешь открыть лавку и, будут ходить к тебе господа и дамы, и делать тебе заказы, а там не стыдно и купеческую дочь посватать.
Слова родителя вызвали негодование у Павла, и прежде чем произнести свою тираду он густо покраснел и, вскочив из-за стола, закричал:
- Не хочу я сидеть целые дни среди тряпок, я зачахну и умру, если не буду рисовать. А что касается денег и уважение, то где они отец, где твои деньги?! Их нет, просто нет! А я зарабатываю, недавно тете Груше забор раскрашивал, она молока нам дала и яиц.
- Не смей молокосос так с отцом разговаривать, не дорос ещё!, -мужчина поднялся со скамейки, и угрожающе стукнул по столу кулаком, его лицо раскраснелось от злости, он был почти готов ударить сына, чего никогда себе не позволял.
Мария Алексеевна видя во что, может превратиться спор мужа и сына, подошла к столу и, накрывая его тихо сказала:
- Будет тебе Никодим, ты же знаешь, каков нрав у нашего мальчика, лучше расскажи, как ты сходил к барышням Панаевым, - при этих словах мужчина медленно опустился на скамью, его черты лица приобрели какой-то болезненный вид, глаза подернула дымка грусти. Ему было совестно смотреть жене и сыну в глаза, поэтому он потупил взор, и стал мять край искусно сработанной скатерти. Он продолжал молчать, не в силах найти нужных слов, - Никодим ты слышишь?, - Марии Алексеевне пришла страшная догадка в голову, при этой мысли её лицо как будто потемнело, тонкие морщинки прорезались на лбу и в уголках рта.
Мужчина сжался ещё больше, от этого вся его фигура приобрела жалкий вид, он хотел ответить жене, но голос его не послушался, вместо слов вырвался лишь стон. Он закрыл лицо руками, перевел дыхание, отнял руки и, продолжая смотреть в пол, сказал, - Машенька, я знаю, ты многого ждала от этого заказа. Ты знаешь, что платья я сготовил в срок и какие платья!, - вспомнив свою работу он поднял вверх глаза и всё его лицо на мгновение засветилось гордостью за собственную работу, но лишь на мгновение, потом оно потухло и стала вновь печальным и даже растерянным, - Сегодня утром я ходил к ним домой, они приняли меня, но, взяв платья, сказали, что денег сейчас не дадут, сказали, чтобы я пришёл через месяц, - тяжёлою тишину нарушил глубокий вздох рассказывающего, голова Никодима бессильно упала на плечи, он сидел понурый и очевидно было, что сказать ему больше нечего.
- Ой, Никодимушка как же ты можешь так, ведь нам совсем скоро есть нечего будет, а ты даришь платья направо и налево, - как ни странно, в её словах не было упрека, она говорила уставшим бесцветным голосом.
- Но, Машенька, может и правда, стало, что денег у них нет. Может трудности, какие, я к ним обязательно через месяц схожу, и вот увидишь они мне всё вернут.
- Никодим, ну о чём ты говоришь, или не помнишь господ Луначевских, - мужчина, слушая жену, становился всё понурее, ему уже никто не дал бы меньше шестидесяти, он состарился прямо на глазах, лицо приобрело какой-то желтоватый оттенок. Конечно, он помнил этих людей, они заказали дорогие платья, постоянно придирались к его работе к каждой мелочи, и если даже придраться было не к чему, то выдумали сами. Луначевские просили, чтобы всё было сшито из самых дорогих тканей. Для этого Никодим ездил в город и изрядно поиздержался, так как господа своих денег наперёд не давали, обещались выплатить всю сумму по окончанию работы. Но денег портной так и не увидел, в течение шести месяцев обивал он порог дома Луначевских, но те постоянно передавали через прислугу, что бы он зашёл позже, Никодим и заходил, но вновь и вновь безуспешно. Бедный портной ходил бы ещё долго, но как-то раз на него спустили собак, и обдали отборной бранью, дав ясно понять, что денег ждать нечего. После этого случая Никодим Коверчагин стал почти банкротом, на плаву он держался лишь благодаря заказам, но теперь его платежеспособность была под угрозой, так как барышни Панаевы отказывались платить, и портной очень боялся повторения истории.
Глядя на осунувшуюся фигуру Никодима, Мария Алексеевна поняла, что, и он не верит в то, что ему заплатят. Чтобы хоть как-то поддержать мужа, она села рядом, с ним, взяла его холодные ладони в свои и тихо сказала:
- Не переживай, авось образумиться, давай лучше обедать, - но есть никому не хотелось, Павел уже не злился на отца, у него появилось одно желание - помочь своей семье. Средством же его исполнения было единственное - это нарисовать настоящую картину, а не раскрашивать печки да лавочки.
”Да я создам настоящее произведение и мне заплатят огромные деньги, так я не только помогу семье, но и сумею переубедить отца насчёт живописи. Тогда он поверит, что быть художником здорово!” Переполненный такими мыслями, Павел поднялся в свою мастерскую, если можно было так назвать маленький полутёмный чердак.

Шли дни, недели, месяца, но ничего не обошлось. Дела в семье портного Никодима Коверчагина стали только хуже. Почти все господа проводившее лето у себя в деревенских усадьбах, с началом осени разъехались, заказов естественно не стало. Ни Панаевы, ни Луначевские так и не заплатили. Всё осложняло и то обстоятельство, что Коверчагины не имели хозяйства, если ни считать лошади. Дело в том, что когда-то семья портного жила в небольшом городке, там они держали портняжную лавку и пользовались всеобщим уважением. Но были и завистники их благополучия, именно они позаботились, чтобы лавка сгорела дотла. После этого злополучного дня, семья переехала в село, в котором живёт и по сей день. Хозяйством обзавестись им так и не удалось, сначала денег вроде хватало, да и Мария Алексеевна ни приспособлена была ходить за скотиной, ну а потом денег не стало, тогда же не стало и возможности купить даже коровенку. На селе все их считали пришлыми, несмотря на то, что жили они здесь ни один год. Соседи не любили Коверчагиных, считая их зажиточными и чванливыми. В итоге бедные погорельцы так и не смогли найти свою нишу, повиснув где-то посередине, между крестьянами и господами. По этой причине у них не было ни знакомых, ни друзей. Павел долгое время тоже не мог завести дружбы с местными мальчишками, но по прошествии времени, они стали брать его с собой, не забывая при этом каждый раз, напоминать, что он чужой для них. Сначала это очень задевало Пашу, он злился, плакал, но потом стал абсолютно равнодушен к этому, а чем старше он становился, тем меньше нуждался в их компании. Когда Павлу исполнилось шестнадцать он почти перестал выходить из своей мастерской. Мать ухищрялась находить деньги на краски сыну, за что тот ей был безумно благодарен. Молодой Коверчагин творил, он не забыл свою мечту и по-прежнему хотел создать нечто стоящее.
В силу сложившихся обстоятельств Никодим Никонорыч вынужден был ездить по ближним и дальним городам в поисках заказов. Иногда он отлучался на несколько дней к ряду. Мария Алексеевна в это время занималась домом.
Ночь медленно растворялась в первых солнечных лучах. Холодные предрассветные сумерки нависли над селом. Деревенское утро это нечто особенное, его предвестник - петушиный крик, что за чудная птица, и как тонко она чувствует время, не ошибается и знает, когда приходит утро. Пение петуха - это и есть само утро, новый день. Деревенское утро приходится в свой час, и он самый ранний, когда город ещё только охвачен негой, село уже на ногах, оно принимается за свои повседневные дела, и готово прожить ещё один дарованный ей день с пользой для себя. Но в этот час ещё все дома спали, только для Коверчагиных начался новый день.
- Машенька я сегодня должен поехать на примерку, когда вернусь, не знаю, - портной поспешно одевался, постоянно напрягая глаза, так как в комнате царил полумрак, призрачный свет раннего рассвета, почти не проникал в дом.
- Никодим, можно я поеду с тобой, мне необходимо купить кое-что для дома, да и тебе веселей, будет, - жена пристально вглядывалась в лицо мужа, поглощенное мраком, она старалась понять какой ответ он ей даст. Но не только Мария Алексеевна трепетно ждала положительного ответа, Павел тоже не спал в столь ранний час, а через щёлочку подглядывал за родителями. Он напрягал слух и зрение, ему было просто необходимо, чтобы отец взял мать с собой. Паша знал, что мама едет специально для того, что купить для него краски, в прошлом месяце ей удалось сэкономить немного денег, и теперь она хотела порадовать сына.
- Я не знаю Маша, стоит ли тебе ехать, ведь это может затянуться надолго, да и дорога дальняя, - Паша так и обмер, стоя за дверью, услышав слова отца, он не верил, что все его надежды связанные с этой поездкой рухнули. Дело в том, что он собирался начать писать настоящую картину, на хорошем холсте и дорогими красками, для этого его мать и копила деньги. А что теперь, неужели всё зря?!
- Никодимушка я не боюсь дальних и трудных дорог. Помнишь, как мы колесили с тобой по городам и сёлам в поисках нового жилья. Мы были погорельцами без кола и без двора. Что же ещё может быть страшнее и тяжелее чем это?, - Мария скрестила руки на груди и нежно глядя на мужа, ждала ответа
- Ты права, не чего мучительнее этих скитаний я не знаю, - Никодим встал уже полностью одетый для поездки, причесал бороду и чинно сказал, - Ну что ж коли, хочешь ехать, пусть так и будет. И то правда в дороге вдвоем всегда веселей, - он вышел в сени, но вскоре вернулся, - Да, Маша ты поторопилась бы, а то к полудню я уже должен быть на месте.
- Конечно я сейчас, ты пока лошадь впряги, - и Мария Алексеевна засуетилась, забегала по комнате, выбирая, что же ей одеть. Когда муж вышел, она тихо позвала сына, - Пашенька, милый у нас всё получилось, уже скоро ты сможешь рисовать по-настоящему, - она обняла сына и прижала его к груди. Чувство радости переполняло их обоих. Павел буквально замирал от предвкушения, он был счастлив в эту минуту, счастлив по-настоящему.
Телега портного скрылась за холмом, Паша провожал её взглядом. Ему не хотелось спать, он был переполнен различными чувствами. Радость охватила его, окутала в свою мантию и заставляла трепетать нежное сердце юноши. Сегодня он позволил своим самым смелым мечтам вырваться на свободу, так как у него больше не хватало сил удерживать их в себе. Как только родители скрылись за горизонтом, Павел опрометью бросился в свою мастерскую, ему хотелось писать, он продумывал сюжет своей картины, пытался начертать его углём на листе. Он смешивал краски, стараясь получить какие-то особые, не известные ему до сих пор цвета. Солнце уже давно залило всё вокруг своим ярким, но уже не обжигающим светом, а Павел всё не покидал мастерской, в эту минуту ему были чужды все человеческие потребности. Он не хотел, есть, не знал усталости, его съедало одно лишь желание – рисовать. Он набивал себе руку перед тем, как приступить к настоящей работе. Ведь у него не было права на ошибку, скорей всего холст купленный матерью будет единственным в течение ближайших лет. Испортить его нельзя, просто не возможно!

Мёртвый скрип ветра играющего с древними, как сам мир ставнями, заставился Павла очнуться. Он поднялся с сундука и зашагал по комнате, меряя её шагами, хотя измерять, особо было нечего. Голос Антонины Васильевны доносился снизу, она звала своих котов ужинать. Художник запустил пальцы в волосы и стал их трепать, он весь был охвачен беспокойством, его израненную душу терзали неопределённые, неприятные чувства навеянные воспоминаниями. Подойдя к окну и смахнув ладонью, толстый слой пыли со стекла, Павел Никодимович стал всматриваться в ночное небо. Его губы медленно зашевелились, и он почти не слышно прошептал: “Боже мой, что за луна?”, глубокий вздох, наполненный печалью вырвался из груди Коверчагина. “Я помню эту луну, нет я знаю эту луну!”, он обхватил голову руками и заметался по коморке, как будто хотел от чего-то убежать, но не мог. “Зачем, зачем ты пришла именно сегодня, сейчас?!”. Воспоминания гнались за ним в эту ночь, словно стая голодных волков, то, настигая его, то отступая. Не в силах бороться более Паша позволил им догнать себя вновь. Он упал на своё ложе, зажмурил глаза и в его воспаленном мозгу стал вырисовываться образ полной луны, источающей холодный голубой свет.

Ночь наступила внезапно и быстро, наполняя воздух прохладой. Задорные, а порою грустные песни уставших крестьян уже отзвучали, всё спало. Юный художник сидел в своей мастерской, не зная усталости, его одиночество нарушала лишь полная холодная луна, которая лукаво заглядывала в чердачное окошко, освещая своим призрачным светом рабочий стол Паши. С отъезда Никодима Никонорыча и Марии Алексеевны прошла уже неделя, но их сын вопреки этому был совершенно спокоен, волнение не приходило к нему ни на миг. Он просто потерял счёт времени, утро сменяло ночь, луна заменялась солнцем, но Павел не замечал этого, он работал с таким упоением, что казалось, не заметил бы, даже если бы всё вокруг исчезло.

Сильный и настойчивый стук в дверь нарушил тишину сонной деревни. Разбуженная собака ворчливо залаяла, потягиваясь ото сна. Павел Коверчагин не чего этого не слышал, полностью отрешившись от мира, но стук повторился, стучали уже не только по двери, но и по окнам. Заслышались людские голоса.
- Что он там оглох что ли?, - сердито говорил мужчина, одетый по-городскому.
Наконец юноша услышал, что внизу кто-то есть, и рассерженный, тем, что его отвлекли, быстро спустился вниз. Во дворе стояло четверо мужчин.
- Чего вам надо, в столь поздний час ?,- задиристо спросил Паша.
Мужчины повернулись в его сторону, они стояли в замешательстве, не зная кому начать говорить первым. Но тут вперёд вышел дед Семёныч, из этой же деревни, остальные были не местными.
- Пашка, это я Григорий Семеныч, не признал?, - старик подошёл ближе к юноше, что бы тот смог его разглядеть. Павел всмотрелся в худощавое, с впалыми щеками, старческое лицо и узнал в нем своего односельчанина. Злость сменилась удивлением, раньше никто из крестьян этого села и знать не хотели Коверчагиных, не то, чтобы в гости приходить, а тут ещё ночью. Воцарилось молчание, казалось, никто из присутствующих не знал о чём говорить, но тут опять начал Григорий Семенович

- Ты вот, что малец, пусти нас к себе в дом, разговор есть, - лицо старика всегда равнодушно спокойное, теперь, выражало беспокойство, даже лихорадочное волнение и какую-ту нерешительность. Или, может, Павла ввела в заблуждение игра теней отбрасываемых огарком свечи, который он держал в руке. Визит ночных гостей сильно озадачил мальчика, он не знал, что ему делать и потому стоял в полном замешательстве, - ну чего стоишь как истукан? Говорю поговорить надо.
Проведя их в дом, Павел зажёг ещё пару свечей, и комнату залил мягкий свет. Теперь он хорошо видел, что трое остальных мужчин городские, два из них чиновники.
Старик Григорий Семёнович никогда не отличался мягкостью, обычно он всё и всегда говорил прямо в лоб, редко подбирая слова, дабы смягчить наносимую ими боль. Семёныч не был злым или жестоким человеком, он был по-деревенски груб и простоват. Но вопреки своему обычному поведению, сегодня прейдя в дом Коверчагиных, для того, что бы сообщить шестнадцатилетнему мальчику страшную весть, он подыскивал слова, слова, которые не так бы ранили нежную душу юноши. Вообще-то он не хотел брать на себя такую ответственность, шутка ли сказать ребёнку, что его родители убиты, но выбора у него не было. Поняв тщетность своих попыток, подобрать нужные слова, он как всегда сказал прямо и просто.
- Мы пришли сказать сынок, что твоего батьку, а вмести с ним и мать убили разбойники. Они напали на них и зарубили топором, - дед Семеныч говорил ещё что-то, но Павел его уже не слышал, в какой-то миг он почувствовал прикосновение ледяной руки к своему сердцу, она сжало его, вонзая тысячу маленьких льдинок и, причиняя тем самым адскую боль. Потом схватила, мертвой хваткой, горло не позволяя дышать. Голова начала кружиться всё вокруг поплыло, слова старика утонули в воздухе не долетев до юноши. Паша побелел и упал в обморок.

III

Полуденное солнце заливало своим теплым светом небольшую коморку, новое пристанище молодого художника. Павлик стал пробуждаться ото сна, который не принёс ему облегчения, он спал беспокойно, постоянно метался по постели, пытался, что-то говорить, но язык не слушался его и потому из уст вылетали лишь страшные звуки, нарушающие размеренный скрип старого дома. Павел хотел открыть глаза, но солнечный свет доставил им режущую боль. Закрыв лицо руками, он продолжал лежать, в его голове хаотично роились мысли, он не мог зацепиться ни за одну. Они словно многотысячный рой пчёл проносились мимо, не давая возможности сосредоточиться. Продолжаться так дальше не могло, поэтому Паша встал, когда его полусонные глаза привыкли к солнечному свету, он решил спуститься вниз. Антонины Васильевны нигде не было видно, зато по всему первому этажу фривольно разгуливали кошки. Среди всех резко выделялся большой, жирный, рыжий кот. Он смотрел на мир одним глазам, со злым отблеском внутри, второй его глаз закрылся навечно уже давно, когда он ещё был котенком. Постоялец сразу догадался, что это и есть опасный рыжий Басурман, с которым лучше не связываться. Не зная, что делать, толи спускаться, толи нет, Павел застыл на лестнице, настороженно смотря вниз, он то знал, что от них можно ждать любого подвоха. Кот в свою очередь лениво смотрел на незнакомца, ничем не выдавая заинтересованности его персоной, но это был всего лишь обман, он ожидал неверного движения со стороны гостя. Паша просто не мог так стоять и дальше, кто знает, когда объявиться хозяйка, а ему анеобходимо идти, сегодня его ждали в доме купца. Дородная купчиха хотела сделать свой портрет. Шагнув вперёд, Павел замер ожидая, какой будет реакция кота, но тот был абсолютно спокоен, он уже не смотрел на художника, нежась в лучах солнца. Коверчагин набравшись смелости, стал решительно спускаться, как только он коснулся левой ногой пола первого этажа, рыжий кот, до этого совершенно спокойный, вскочил на дыбы устрашающе зашипел, изогнув спину дугой, и опрометью бросился на Павла. Заметив агрессивное намеренье кота, Павлик сперва хотел убежать, спрятаться, но потом решил показать этому свирепому животному, что он не трус, с ним не так легко будет справиться. Все остальные коты также зашипели, изогнув спины, но никто из них не нападал, они словно чего ждали. Тем временем Басурман вцепился в горло постояльцу. Его сильные когти стали рвать кожу лица и шеи. Паша схватил кота обеими руками и пытался оторвать его от себя, но это оказалось не так просто, огромный котяра не собирался сдаваться, более того он давал понять, что намерен выцарапать, хотя бы один глаз своему врагу. Вообще во всех драках рыжий кот, обычно лишал своего соперника одного глаза, словно мстя за себя, это стало для него определённым ритуалам. Его жертвами становились не только сородичи, но и собаки, а иногда даже люди. Борьба была жестокой, человек и животное вцепились не на шутку, каждому из них надо было доказать, кто здесь главный. Кровь хлестала из ран мужчины, кот рвал лицо, подбираясь к правому глазу, он страшно шипел, оскаливая зубы. Павел пытался схватить верткое существо за горло, иначе он обречён. Изловчившись, художник руками, словно стальным кольцо сжал шею животного, басурман сопротивлялся, не признавая поражения. Неужели придется убить его, думал Коверчагин, ему этого очень не хотелось, наверняка рыжий кот любимец старухи. Паша сдавил горло врага сильнее, кот издал страшный, как будто предсмертный хрип. Было видно, что басурман теряет силы, он уже не царапал человека, его лапы повисли в воздухе, но он по-прежнему устрашающе размахивал ими.
- Ах, батюшки светы, что же это делается?!, - запричитала старуха, войдя в дом и видя окровавленное лицо постояльца и полумертвого кота в его руках. Павел разжал пальцы, и басурман тяжело упал на пол, только теперь боль дала о себе знать, лицо Павла потеряло человеческий облик, оно больше напоминало кровавое месиво. Антонина Васильевна, быстро прейдя в себя, подбежала сперва к коту, взяла его на руки и положила на диван, предусмотрительно подстелив одеяло. Потом она занялась постояльцем
- Павел Никодимович, я ж тебя предупреждала, да не связывайся ты с ним, так нет, все вы молодёжь храбритесь. Только посмотри, на что ты похож, - художник попробовал улыбнуться, но не смог, кровь из ран, тонкими струйками, стекала на одежду, оставляя бурые вечные пятна, а ведь это его выходная, даже единственная одежда, - первый день у меня, а уже успел отличиться, ну что ж пойдем тебя лечить, - старуха взяла Пашу за руку, и повела на кухню, там она разогрела воду, и стала промывать раны, не обращая не малейшего внимания на страдания больного. Потом она сбегала в лавку, где купила водки, как для наружного, так и для внутреннего приёма. Сегодня конечно Коверчагин никуда не пошёл, а остался дома выздоравливать. На утро следующего дня Антонина Васильевна поменяла ему одежду, дав заместо испачканной кровью другую не такую новою, но всё же достаточно приличную. Боясь потерять заказ, художник прямо с утра отправился к купчихе, прохожие на улице постоянно оборачивались на Павла, замечая его лицо и шею изуродованные свежими рубцами и кое-где перемотанные тряпками, которые уже успели напитаться кровью. Павлик не был в обиде на кота, он знал, что Басурман должен был всем доказывать, что он самый сильный, а иначе ему не сохранить своего место вожака. По этой причине он стал ухаживать за котом, который никак не мог оклематься. Старуха уже не раз замечала, что её рыжий любимец по-доброму относиться к постояльцу, он позволял даже чесать себе за ухом, чего не разрешал и хозяйке. Между котом и художником установились дружеские, доверительные отношение. Басурман часто заходил в гости к Павлу, ложился на его стол и, стараясь не мешать, наблюдая, прищурив свой единственный глаз, как Коверчагин рисует. Павлу Никодимовичу в эти дни приходилось всё больше рисовать толстых, некрасивых женщин, которые во что бы то ни стало, желали выглядеть на полотне богинями, при этом оставаясь похожими на себя. Они буквально изматывали Пашу своими претензиями. Он же, как истинный художник очень сильно мучился, запечатлевая на вечно изображение грубых и неприятных особ. Его душа тосковала по истинной красоте, ему хотелось рисовать действительно нечто особенное, то, что достойно пройти через века поражая все последующие поколения своим очарованием. Единственное, что скрашивало тоску последних дней это общение с ленивым рыжим котом, который оказался довольно ласковым и забавным. Павел часто покупал Басурману что-нибудь вкусненькое, нередко в ущерб себе. Антонина Васильевна знала обо всем и расчувствованная тем, что постоялец так заботлив к ее любимцу, стала иначе относится к нему. По вечерам, когда он возвращался с работы она звала его пить чай, они подолгу могли сидеть в теплой кухне, пропитанной уютным запахом протопленной печи и освещенной небольшой сальной свечой. Несмотря на доброе расположение, старуха всё же не забывала во время брать плату с жильца, не снижая цены. Такова была её натура, Павлик часто задумывался, зачем такой старой одинокой женщине как она столько денег, ведь взять с собой она их не сможет. Почему эта странная старушка копит их, живя при этом впроголодь, но долго об этом Паша ни когда не думал, потому что всё объяснял для себя элементарной жадностью, да и какое дело ему до этого.
Осень вошла в свои права, полностью уничтожив любые воспоминания о лете. Сильными порывами ледяного ветра она сорвала все листочки с деревьев, и теперь любовалась их уродством. Постоянные холодные дожди обрушивал на землю Октябрь, все ждали, что вот так в один прекрасный день с неба вместо воды начнёт падать снег, и причиной для этого были сильные заморозки по утрам. Коверчагин всегда возвращался продрогшим, последнее время его мучил сильный кашель, но позволить себе болеть он не мог, поэтому каждый день отправлялся на работу. Он никогда не жаловался, ему было достаточно и того, что есть заказы, а всё остальное не так уж важно, думал художник. Антонина Васильевна встречала Павла вечером, усаживала его у печи и поила горячим чаям. Но никогда она не предлагала своему постояльцу теплой одежды, в её злобной голове не разу не зародилась мысль, что он не протянет зиму в своих обносках. Старуха с удовольствием продала бы ему шубу или пальто, но подарить, дать просто так?! Этого она не понимала и никогда не делала.

Шорох в сенях заставил старую женщину отложить работу и подойти к двери.
- Павел Никодимович, но, наконец, и ты, а то я уж думала ни случилось ли чаво. Мало ли вдруг пьяный ямщик сбил, - старуха приветливо улыбалась вошедшему, держа свечу в старческих трясущихся руках. Дрожащее пламя высвечивало высокую сутулую фигуру, насквозь промокшую от дождя. Глаза молодого человека лихорадочно блестели, лицо поражало своей бледностью. Даже Антонина Васильевна видевшая Павла ещё утром испугалась его вида, - Да что ж ты голубчик, заболел что ли?, - она подошла ближе и подняла свечу, чтобы лучше рассмотреть лицо постояльца.
- Ничего Антонина Васильевна, не впервой, уже неделю как хвораю, но ничего страшного пройдет, вы не беспокойтесь, - И Павел зашёлся страшным сухим кашлем.
- Ты голубчик не шути с этим, авось что-то серьёзное, видишь, как кашляешь. Не хорошо это, не к добру. Ты вот что сделай: пойди к себе и ложись, а я тебе чайку с медом принесу, - старуха направилась на кухню приговаривая, - Уж я тебя быстренько на ноги поставлю. А то, что ж это делается, болеть он вздумал, а как же за жильё платить? - она уже давно скрылась за дверью, а до Паши всё ещё доносилось её ворчание. Глаза художника не привыкшее к темноте ничего не распознавали. Держась рукой о стену, он поплёлся к лестнице, всё его тело наполнилось какой-то свинцовой тяжестью, глаза разъедали горячие слезы, голова слегка кружилась. Коверчагин не хотел признаваться даже себе, что серьезно болен, но где-то там, в подсознание у него зародилась такая мысль. Она очень сильно пугала Павла, и поэтому он решил выкинуть её из головы. “Я вовсе не болен, просто устал”. – думал молодой человек. Что бы доказать себе справедливость этих слов он распрямился, убрал руку от стены и сделав два шага не держась пошатнулся и чуть было не упал, но вовремя схватился за перила. Больше испытывать судьбу ему не хотелось, поэтому он крепко вцепился в перила и медленно стал подниматься вверх. Устроившись поудобнее, насколько это возможно на жестком сундуке, художник закрыл глаза и попытался заснуть, но тут его стала быть дрожь. Павел старался закутаться в одеяло, как-то согреться, но ничего не выходило. Его челюсти стали выбивать дробь.
- Охохонюшки, батенька Павел Никодимыч, да тебе совсем худо, - Антонина Васильевна зашла в комнату и, подойдя к постояльцу, протянула ему глиняную кружку с горячим, чаем, - на вот возьми чаек, да с медочком, авось согреешься, а я тебе ещё одеяльце принесу, - старуха поспешно вышла и вскоре вернулась с большим одеялом.
- На вот прикройся, - забрав кружку и чашку из рук Павлика она заботливо укрыла его и вышла прочь, забыв затворить дверь. Забота старухи была продиктована страхом, она по-настоящему боялось, что Павел, не сможет долгое время работать, а значить и платить. Она не могла позволить жить ему бесплатно, но в тоже время разве могла она выгнать больного Коверчагина на улицу, конечно нет. Старуха сильно привязалась к своему жильцу, но она так же любила деньги и никогда и ничего не делала за просто так. Для Антонины Васильевны это была действительно серьёзная и тяжелая дилемма, и она ни находила возможного выхода, предпочитая просто на просто не думать об этом. “Подумаю завтра”, - говорила она себе, а когда наступало завтра, она вновь говорило тоже самое, не замечая как откладывает решение всё дальше и дальше.
Чай позволил на короткий срок согреться Павлу, потом его вновь стало морозить. Сжавшись в клубочек и накрывшись с головой, он продолжал содрогаться от холода. Внезапно Коверчагин почувствовал, что кто-то запрыгнул на его постель. Приподняв одеяло, Павлик увидел Басурмана, который нежно мурлыкал и пытался забраться под одеяло к своему другу. Художник, не раздумывая, прижал кота к груди и, накрывшись, стал тихо и бессвязно о чём-то шептать ему. Басурман, устроившись поудобнее в объятиях Паши, стал мелодично урчать. Эта своеобразная музыка и тепло животного согрели больного, он престал ощущать невыносимый холод. Теперь он чувствовал умиротворение и ему непреодолимо захотелось спать. Веки непроизвольно стали опускаться, Павел почувствовал, что падает в объятие Морфея, и его охватил тревожный, но долгий сон.
Чуждые и не понятные ведения рождались в голове спящего художника. Странные краски, не реальные люди, искаженные пугающие голоса, всё то сливалось воедино, то распадалось на тысячи мелких осколков, причиняя почти физическую боль. И среди всего этого хаоса, чётко вырисовывался образ прекрасной незнакомки, идущей по темной алее. Она то заманчиво улыбалась, то наоборот была непреодолимо грустна. Её силуэт, ясно вырисовывавшийся на фоне темных деревьев, плавно приближался к Павлу, потом его окутывал серый туман и девушка исчезала, но появлялась вновь в начале длинной аллеи. Паша хотел догнать её, прикоснуться к ней, но она была не уловима и казалась такой легкой, словно была соткана из тумана, в котором исчезала.
Прикосновение, шершавого, языка Басурмана к щеке Павлика, заставило его проснутся. За окном ночь проливала слезы, ветер пел свою заунывную песню, раскачивая старый дуб, и, заставляя его протяжно стонать. Ветка мертвого дерева била в окно, так словно тонкие длинные пальцы злого колдуна скребли стекло. Страх, такой беспричинный и очевидный одновременно, медленно сковывал душу Павла. Чем он рожден, когда он пришел Коверчагин не мог понять, он не помнил своих снов, единственное, что врезалось в его память, был образ призрачной незнакомки, медленно плывущей по аллее. Художник был поражен тем, что помнить эту женщину так отчетливо, будто она стоит перед ним. Страх зародившейся где-то там, в груди, стал нарастать, он расплывался, словно жирная клякса, охватывая всё нутро неприятным и страшным чувством. Паше во что бы то ни стало, захотелось убежать, ему было не выносимо одному. “Скорее прочь, на волю, к людям!”, - беззвучно шептал он, стремительно выбегая из своей комнаты.
- Неужто уже проснулся Павел Никодимович, а я то всё думала будить, али нет. Уж и новый день начался, а ты всё почивать изволишь, тут уж и смеркаться начало. Да я не стала уж будить тебя, думаю, пускай поспит, сон лечит, как говорила моя матушка, - старуха высунула голову из-за двери ведущей в кухню и приветливо улыбалась постояльцу, - а чего ты бледненький такой, словно смерть? - Паша действительно был белый как полотно, и только его глаза горели каким-то непонятным, обжигающим огнем. Пока он спускался вниз, страх развеялся, и его место заняло непреодолимое непонятно откуда возникшее желание во чтобы, то не стало нарисовать, ту девушка из сна. Павлик прекрасно понимал, что сделать это сейчас совершенно не возможно, у него нет денег на холст и краски, но от этого сознания ему еще сильнее хотелось запечатлеть образ незнакомки.
- Антонина Васильевна, со мной творится что-то странное, непонятное, - художник подошёл к старухе и с надеждой, что она сможет помочь ему посмотрел ей в лицо.
- Ох, голубчик это, наверное, болезнь тебя гложет, - старуха тяжко вздохнула и скорчила сочувствующую гримасу.
- Нет, это другое, я уверен, что это пришло в мою душу вместе с тем сном, - Коверчагин обхватил голову руками, словно хотел изгнать из себя безумное, не заглушаемое желание рисовать её.
- Пойдем на кухню, я чайка поставила, как будто знала, что ты встанешь, да покалякаем о твоем сне. Видно и правда что-то не ладное тебе приснилось, - “Уж не свихнулся ли он от болезни, больно уж странен и глазами так страшно вращает”, - думала про себя старуха, ставя самовар на стол.
Черные тучи, ползущие по небу, закрывали почти всю луну, её призрачный свет еле пробивался на волю, скупо освещая мокрую от дождя землю. Сыроватые поленья приглушенно потрескивали в печи, придавая маленькой кухоньке какое-то сказочное очарование. Пламя свечи освещало лишь малое пространство стола, оставляя остальную комнату в полумраке. Какие необычные совершенно не схожие люди: молодой художник, терзаемый душевными ранами, нанесенными ему в прошлом, который не может прийти к внутренней гармонии и от того беспрестанно мучается. И уродливая злая старуха, готовая ради денег на многое, она нелюдима и зла, её отрада это кошки, её жизнь - это злато любым путем. И всё же будучи совершенно разными, они сидят за одним столом и их разговор это излияние душ, полная откровенность со стороны одного, и безоговорочное понимание и поддержка со стороны другого.
Коверчагин говорил полушепотом, беспрестанно оглядывая комнату, словно боялся, что его могут подслушать, что кто-нибудь узнает о его таинственном сновидении. Глаза Павла лихорадочно блестели, он пытался рассказать старухе о своем сне, описать возникшие чувства, страхи, но выходило у него не совсем ладно. Он не мог найти нужных слов, да и что он мог сказать о том, чего сам не понимал. В его голове всё смешалось, реальность, сны, мечты всё плясало, в диком танце, не давая возможности, сосредоточиться и разобраться. Антонина Васильевна, слушала сумбурную, прерывистую речь собеседника, она многого не могла разобрать из того, что говорил постоялец, но причину его душевного расстройства старуха всё же поняла. Грея руки о горячую кружку с чаем, она молча слушала Павла, а тем временем в её голове рождалась мысль, как помочь несчастному. Паша говорил долго, часто сбиваясь и теряя ход мыслей, тогда он вскакивал со скамьи, и начинал ходить по кухне, судорожно размахивая руками, потом он немного успокаивался садился на прежнее место, делал большой глоток чая и снова начинал говорить. Вскоре Коверчагин замолчал, вконец обессиливший, он опустил голову на стол, на его глаза навернулись слёзы, но Паша не хотел, чтобы старуха их видела, сделав глубокий вдох, он подавил в себе слабость и, выпрямившись, стал смотреть на хозяйку в ожидании ответа.
- Ты вот что Павел Никодимович, послушай историю одну, случившуюся с моим батькой, ох и давно ж это было, а там сам решишь, как тебе быть, - и старуха стала чинно повествовать, устремив взгляд в одну точку.

IV

Небольшой станционный домик приютился на маленьком холме, возле дороги, идущей через поля. Суровая снежная зима, казалось, в этом году обрушила все свои силы, на то чтобы замести его, но домишка держался, а его желтые окна приветливо светились в ночной мгле, словно приглашая путешественников зайти на огонёк. Проезжих в этих местах было немного, особенно в зимнее время, поэтому станционный смотритель, большую часть зимы спал на печи, и его покой ни что не нарушало. Но в эту ночь, продрогшая собака зашлась злобным лаем, разбудив, уже давно спящего хозяина.
- Ну что там ещё?, - недовольно ворчал мужчина лет пятидесяти, неуклюже спускаясь с печи.
- Василий, будь осторожней, вдруг разбойники, добрые люди в такую метель не ездят, - сонным голосом предупредила его жена.
- Ничего Алевтинушка, не бойся, - смотритель кое-как в темноте натянул полушубок и раздраженно спросил у жены, - где свеча? Ни черта не найдешь в этом доме!, - он обо что-то спотыкнулся, произведя при этом ужасный грохот. Испуганные дети захныкали, чем ещё больше раздосадовали отца, - Алевтина хватит спать, успокой детей, да найди мне свечу.
- Васинька, я сейчас, погоди, - молодая женщина быстро спрыгнула со своего ложа, пригладила растрепавшиеся волосы и, закутавшись в шаль, подошла к сундуку, откуда извлекла небольшой огарочек свечи и протянула его мужу со словами, - вот это последний, больше нет, а зима впереди долгая, - и она жалостно вздохнула
- Хватит причитать, займись лучше детьми. Я и без тебя знаю, что эта зима для нас будет тяжёлой, - мужчина тихо выругался и пошёл в сени, но вскоре вернулся, - где фонарь, почему ничего нельзя найти?
- Он там, на кадушке в сенях, - губ женщины коснулась неуловимая улыбка, вызванная беспомощностью мужа. Но через мгновение на её лице вновь появилось беспокойство, из-за ночного гостя. Взяв свечу, оставленную мужем, она подошла к окну и стала прислушиваться к тому, что творилось во дворе. До неё доносился храп лошадей, охрипший лай собаки, рвущейся с цепи, и хруст снега под ногами.
- Кого там нелёгкая принесла в такой час?, - заорал Василий, пытаясь осветить приехавших. Это были единственные слова, которые смогла услышать Алевтина. Дети беспрестанно плакали, поэтому она стала их укачивать, тихо напивая колыбельную. Вот уже и дети уснули, а муж всё не возвращался, беспокойство и чувство страха стали нарастать. Бедная женщина не находила себе места, постоянно всматривалась в замершее окно, через которое не возможно было ничего разглядеть, но она не теряла надежды. Неожиданно для неё дверь распахнулась, и в избу пахнуло холодом. Вошли двое мужчин в огромных полушубках, их всклоченные бороды были покрыты инеем, в одном из них Алевтина узнала мужа, мучительное беспокойство до этого омрачавшее её лицо сменилось радостью, но чувство тревоги, всё равно не покидало женщину. Её настораживало присутствие незнакомца.
- А это моя хозяюшка, - сказал смотритель, обращаясь к гостю, мужчине лет тридцати пяти, - Алевтинушка ты бы чайку поставила, что ли, а то Борис Иванович, весь замерз, шутка ли отправляться в путь в такую погодушку.
- Да, я мигом, вы обождите секундочку, - женщина стала, суетится по дому, улучив момент, она подошла к мужу, и сделала ему знак, что хочет с ним поговорить.
- Вы располагайтесь Борис Иванович, вон там, у печки, грейте свои продрогшие косточки, а я сейчас вам компанию составлю, обождите немного, - гость всё время молчал, тяжело дыша, его не пришлось упрашивать долго, сняв с себя заснеженную верхнюю одежду, он уселся у печи, вытянув ноги.
- Ну что ещё Алевтина?, - нетерпеливо спросил муж у жены, когда они ушли в другую комнату.
- Вася, зачем ты привел этого человека в избу, а вдруг он ночью всех нас зарубит, хоть бы о детях подумал, - и женщина беззвучно заплакала, вытирая кончиком платка горячие слёзы, непроизвольно падающие из глаз.
- Не будь дурой! Поставь лучше чаю, - рассерженный глупостью своей жены, и, ругая её про себя, смотритель пошёл к гостю.
- Попив чаю, неожиданный постоялец расположился на сундуке, который добротно застелила жена смотрителя. Хозяева тоже легли спать, но сон не шёл к ним. Алевтина всё время хотела расспросить мужа о госте, но боялась, что Борис Иванович может её услышать, и поэтому ждала, когда он заснет. Минут через десять чуткую тишину в доме нарушил звучный храп незнакомца, тогда женщина решилась, заговорит с мужем.
- Вась, а Вась, ты не спишь?, - она слегка толкнула мужа в бок, тот заворочался, и приглушенно пробурчал, боясь разбудить постояльца.
- Ну, чего тебе? Разве с тобой уснёшь?!, - он принужденно зевнул, тем самым, показывая жене свою усталость и желание спать, хотя на самом деле всё это время лежал без сна. Его, как и жену мучили сомнения и страхи.
- Вася, что он тебе сказал?, - женщина кивком головы указала на спящего мужчину.
- Что сказал? А что он должен был сказать?, - его всё больше раздражал этот разговор, так как он не знал, что ответить жене.
- Да, ты же понимаешь о чем я. Откуда он и куда едет?, - Алевтина не понимала, почему муж так упрямится и не хочет ничего ей говорить.
- На свадьбу он едет, да вот в метель попал, и пришлось ему к нам завернуть, - мужчина сделал паузу, а потом тихо прикрикнул, - хватит тебе, давай спать!
- На свадьбу говоришь, тогда где ж подарки его, коли на свадьбу?, - она почувствовала, как муж вздрогнул при этом вопросе. Василий только сейчас задумался об этом, и тут же страшные мысли поползли в голову смотрителя, жуткие картины рисовало воображение.

Антонина Васильевна неожиданно перестала рассказывать, поднялась со скамьи и поставила греть остывший самовар. В другой комнате ссорились коты, их мяуканье было единственным звуком, проникавшим в кухню. Павел, заинтригованный историей старухи, нетерпеливо ерзал на скамье, в ожидании продолжения, но хозяйка, казалось, не торопилась. Подождав, когда закипит самовар, она поставила его на стол и села, сложив свои крючковатые пальцы в замок.
- Ну а дальше, что же дальше Антонина Васильевна, не томите, ради бога, - старая женщина как будто и не слышала его, она медленно стала разливать чай в кружки. Закончив своё занятие, старуха громко отхлебнула горячей жидкости и, причмокивая, сказала.
- Хочешь услышать, что дальше так изволь. Наступил новый день, гость спал долго, а, проснувшись, почти не разговаривал, только кивал головой, ел мало. И было видно, что он о чём-то сильно горюет. Даже мы дети и то заметили, что творится с ним что-то неладное, - губ Павла коснулась усмешка, когда он представил себе старуху ребенком, ему казалось, что она всегда была такой: старой и уродливой.

Семья станционного смотрителя прибывала последние дни в напряжении. В доме царила тяжелая атмосфера, дети и то притихли, обычно они резвились и играли, а, теперь забившись в угол, смотрели своими глазенками на приезжего. Они боялись его хмурого вида, всклоченной бороды и того, что он почти не говорил. Прошло два дня, метель стала стихать, и вся семья ожидала, что вскоре нелюдимый гость уедет.
На улице смеркалось, северный ветер сильными порывами беспощадно трепал мертвые ветки молоденьких деревьев, огонь горящей печи скудно освещал комнату. Алевтина уже уложила детей спать, и накрывала стол для мужа и постояльца. В этот вечер незнакомец был сам не свой, пару раз он выходил на улицу в распахнутом полушубке, и со двора доносился жалобный скрип снега под его ногами. Мужчина ходил туда сюда, держась правой рукой за бороду, вскоре он возвращался обратно в избу, а потом вновь уходил прочь.
- Борис Иванович, давайте ужинать, будет вам ходить на улицу раздетым, простудитесь ещё, - сказала Алевтина постояльцу, когда он в очередной раз зашел в дом.
- Да, конечно, - сняв полушубок, он сел за стол, и закрыл лицо руками.
Ужинали в полной тишине, пока незнакомец её не нарушил.
- Василий Матвеевич, я завтра должен ехать, загостился что-то у вас, - мужчина замолчал, собираясь с мыслями. Смотритель переглянулся с женой, их лица сияли радостью.
- Ну что ж, коли надо, так я завтра запрягу вам лошадей. А во сколько вы изволите ехать?, - Василию трудно было скрывать свою радость, и поэтому его голос звучал более весело, нежели должен был. Но Борис Иванович, казалось, не замечал этого. Он сидел, молча, понурив голову, и не торопился отвечать на вопрос.
- Василий Матвеевич, есть небольшая трудность..., - говорящий вздохнул, - у меня нет денег, и я не смогу должным образом расплатится за ваше гостеприимство, - гость говорил грустным, тихим голосом, при этом, стараясь не смотреть на хозяев. Было видно, что он сильно волновался, это выдавала дрожь в его руках, которую он пытался скрыть, но у него ни чего не выходило.
- Что это значит?, - смотритель подскочил со скамьи и начал сердито кричать, - Как это нет денег? А?! Что ж вы раньше не сказали, потчевались как барин и помалкивали всё это время, а теперь на тебе, - мужчина захлебнулся собственной злобой и, закашлялся, воспользовавшись этим, Борис Иванович заговорил вновь.
- Нет, вы не подумайте, пожалуйста, что я вот так уеду, погодите, у меня кое-что для вас есть, - постоялец поднялся, и пошел к своему полушубку. Хозяева насторожились, ожидая худшего. Они предполагали, что он может вытащить, нож или пистолет, но гость извлек из кармана небольшой деревянный ящичек, покрытый лаком. Вернувшись обратно за стол, он бережно поставил ящичек, и долго смотрел на него, при этом на его лицо легла печать бесконечной грусти, а глаза наполнили тоской. Ни кто не решался нарушить затянувшееся молчание. Наконец Борис Иванович, вышел из забвения, его лицо стало ещё более мрачным, чем прежде.
- В этом ларчике, есть очень дорогая вещь, я хотел бы подарить её вам, - он бережно открыл крышку, там, на бархатной подкладке лежала искусно сработанная и по сему очень дорогая кисть.
- На что она нам?!, - недоуменно вопрошал смотритель, - художников у нас нет.
- Да, что ты Вася, посмотри только какая красота, она, наверное, много стоит, - Алевтина никогда до этого не видевшая подобных вещей, затаив дыхание, любовалась кистью.
- Вы Василий Матвеевичи и Алевтина Кузьминична не торопитесь с суждениями, эта вещь может подарить как благо, так и зло. Она может свести человека с ума, растоптать его жизнь, уничтожить всё. Но может и сделать богатым и счастливым, осуществив самые дерзкие мечты, - говоря это, Борис Иванович не выдержал, и из его грустных глаз полились огромные слезы, он, казалось, и не замечал этого, полностью погрузившись в свои мысли. Василий и Алевтина удивленно переглянулись, не зная, что и думать.
- Судьба сыграла со мной злую шутку, подарив мне это, - он зло усмехнулся и посмотрел на кисть, в его глазах загорелся огонь злобы и ненависти, - я был слишком молод и тщеславен, когда мне дали ее. Сейчас по прошествии многих лет я понял, что это орудие мести со стороны одного человека. Боже, почему он поступил со мной так жестоко, за что, за что?, - глаза Бориса Ивановича вновь наполнились слезами, мучительное страдание исказило его лицо.
- Да, что это вы разыгрывать нас вздумали? Комедию ломать изволите, - Василий Матвеевич был взбешен, его всего трясло, руки так и чесались врезать этому слезливому нахалу.
- Вот именно, нечего лить тут крокодиловы слезы, - Алевтина, говоря это, была рада, что, наконец, представился удобный случай, что бы употребить фразу уже давно услышанную от одного дворянина, гостившего у них в доме несколько лет назад. Жене смотрителя так понравилось это выражение, что она не могла его никак забыть
- Пожалуйста, сядьте и выслушайте меня, постарайтесь не перебивать, - постоялец умоляюще посмотрел на жену и мужа и те словно сжалившись над ним, сели напротив гостя и приготовились слушать.
Борис Иванович тер ладонью лоб, что означало большое напряжение, он не знал с чего начать и какими словами рассказать этим людям свою странную и одновременно страшную историю. Молчать и дальше было невозможным, хозяева всем своим видом выказывали нетерпение, и незнакомец решился говорить.
- Случилось это достаточно давно, в то время я не нуждался ни в чем, в том числе и в деньгах. Я был красив, известен, богат. Моя жизнь протекала праздно, женщины, вино, карты. Вообще-то всё и случилось из-за карт. В один прекрасный вечер я с приятелями отправился в игорный дом, там мы проводили почти все вечера. Обычно за столом всегда собирались одни и тежи люди, все они были мне хорошо знакомы, но в эту ночь, до боли похожую на все предыдущие, к нам подсел, до селе не известный молодой человек. Как в последствии, я узнал, он был художником, играл в карты впервые. Сесть за стол его заставила сильная нужда, у него была тяжело больна жена и для проведения операции ей требовалась огромная сумма денег, которую и надеялся выиграть этот художник, прейдя в игорный дом, и сев за наш стол, - рассказчик замолчал и стал всматриваться в даль, его глаза приобрели какой-то безумный блеск. Алевтина проследила за его взглядом, оказалось, он смотрел на голую стену. При этом на его лице отражалась мучительная боль, словно он увидел того, кто заставил его страдать. Тряхнув головой, Борис Иванович, как бы сбросил с себя наваждение и продолжил, - Я, и мои друзья знали всё это с самого начала, нас забавляло, что такой оборванец как он посмел, заявится, в такое роскошное заведение. Но, несмотря на это мы разрешили ему играть с нами. Я спросил, сколько у него с собой денег он мне ответил, прибавив, что продал всё, что у него было, и собрал эту сумму. Мы сели играть, как ни странно художник выигрывал, некоторые специально поддавались ему, зная о его нужде, но как бы там ни было, мы остались с ним за столом вдвоем. Да, я знал его боль, его нужду, но это не останавливало меня, я поставил себе цель обыграть его, во что бы то ни стало. Так оно и вышло, я не только выиграл всё, что у него было с собой, но и сверх этого. Я надменно смеялся и ликовал, вот, мол, будешь знать, прежде чем к господам соваться свинья, так думал я тогда. Я ожидал с его стороны слез и мольбы, я думал он будет умолять меня о пощаде. Но ни чего этого не было, он держался достойно, ничем не выдавая своего горя. Помню когда, игра, закончилась, он тихо сказал, что у него нет денег, и он отдаст долг потом. Но мне хотелось добить его, и тогда я спросил, что это за ящичек рядом с ним. Да, это был вот этот самый ларчик. Он ответил, что не может мне это отдать, художник просил повременить, он обещал отдать долг, только бы я не забирал кисть. Чем больше он меня об этом просил, тем сильнее во мне разгоралось желание заполучить эту вещицу. Позже я буду проклинать себя за это, но тогда я добился своего. Часто в кошмарах я вижу его бледное лицо и блестящие глаза, в моих ушах по сей день, звучат его последние слова, которые он сказал, отдавая мне ящичек: “Не смотря на вашу необъяснимую злобу ко мне, я не хотел ломать вашу жизнь, но что ж если вы этого хотите сами, то извольте. Ваши же страсти и желания породят то, что убьёт вас, изнутри оставив лишь телесную оболочку”. Давай, проваливай, тоже нашелся мне предсказатель, так я ему сказал и зашелся диким хохотом, в ответ он просто пожал плечами и ушел прочь. На утро следующего дня его распухший синий труп выловили из реки, - Борис Иванович оглядел лица слушателей, Алевтина не скрывала своих слез, беззвучно всхлипывая, - Я вижу, хозяюшка вас тронул мой рассказ, но это далеко не всё. Я знаю, вы жалеете художника и проклинаете меня. А знаете ведь мои друзья в ту ночь, когда ушёл этот несчастный, осудили меня, они сказали, что я не должен был обыгрывать его, как они были правы. Вернувшись, домой я завалился спать и совершенно забыл про ларчик, вспомнил я о нем, спустя неделю. Когда я его открыл, то увидел прекрасную кисть, а под ней лежал небольшой листок пожелтевшей бумаги, на нем было написано: “Тот кто будет рисовать этой кистью, знай, что все твои мысли отображенные на холсте претворятся в жизнь, но...” дальше текста не было, так как тот край листа был сожжен. Естественно я не поверил во всё это, но любопытство взяло своё. Я решил учиться рисовать, через год, овладев этим искусство, правда, не так хорошо как хотелось, я купил краски и холст, и заперся у себя в кабинете. Почему, именно тогда все эти чувства и мысли были со мной?!, - постоялец сжал голову руками, как в тисках и скорчился, словно от боли.
- Что с вами? Вам плохо?, - Алевтина заботливо нагнулась над незнакомцем, не зная, что ей делать. По лицу Василия, тоже пробежало беспокойство.
- Ничего страшного, со мной так бывает, я ведь никому ещё не рассказывал своей истории. Дайте мне, пожалуйста, водички, - жена смотрителя опрометью бросилась за водой и через минуту принесла целый ковш. Борис Иванович сделал большой глоток, потом налил студеной воды себе в ладонь и умыл лицо, - Да, всё хорошо, сейчас я продолжу. На чем я остановился?
- Вы сказали, что заперлись у себя в кабинете, - подсказала Алевтина
- Ах, да, спасибо. Так вот я закрылся там и стал рисовать. Не так уж важно, что я там изобразил, главное, что слова художника действительно были пророческими. С того дня, когда картина была закончена, моя жизнь пошла под откос, и остановить её было невозможно. Я потерял всё: близких мне людей, деньги, славу, и превратился в бездомного нищего, бродягу. Боже, почему всё так ужасно!? Я не понимаю. Вы будете смеяться, но я даже умереть не могу. Только бог знает, сколько раз я пытался убить себя, но все время меня спасали. Я больше так не могу, да и не хочу. К черту все, к черту! Я знаю, что проклят и проклят навечно. А вы знаете как это долго? Это не выносимо долго, - Борис Иванович стремительно подскочил и забегал по комнате, выкрикивая не понятные слова. Алевтине хотелось по подробнее расспросит его, но она понимала, что он уже ничего не сможет ей рассказать.
- Василий Матвеевич, запрягайте, запрягайте немедленно, - постоялец выбежал на улицу, забыв даже надеть свой изношенный полушубок.
- После этого ни кто его не видел, а когда отец или мать рассказывали кому-нибудь эту историю, никто им не верил. Кисть же мама спрятала от греха подальше.
Антонина Васильевна посмотрела на взволнованное лицо Павла и сразу догадалась, о чем он думает.
- Да, необыкновенная история, а что же с кистью случилось?, - от нетерпения Паша подался вперед.
- А, что с ней случиться, в погребе у меня лежит, - старуха специально говорила неторопливо, подразнивая Коверчагина.
- Антонина Васильевна, родненькая, вот бы мне её. Я бы нарисовал ту девушку из страны собственных грез, - он как преданный пес смотрел в глаза старухи.
Старая женщина выдержала пауза, а потом, расплывшись в улыбке, ответила
- Отчего бы и не дать хорошему человеку. Пойдем со мной, - она вышла с кухни, Павлик последовал за ней, - А тебя не пугает история Бориса Ивановича. Тебе не страшно?, - спрашивала хозяйка, идя к погребу.
- Если честно у меня мороз по коже пробегал, когда вы говорили, но мне все равно кажется, что он был сумасшедший.
- Ну, как хочешь голубчик, дело хозяйское.
Старуха остановилась и опустилась на корточки, вытащив из пола три доски, она стала спускаться вниз. Из погреба повеяло могильной прохладой. Павел до сих пор не мог поверить, что это на яву, что через несколько секунд в его руках окажется заветная кисть. Вместе с сыростью из подвала доносилось кряхтение старухи, поднимающейся по лестнице наверх.
- А вот и я, уже, небось, заждался, - Антонина Васильевна смотрела на своего постояльца снизу вверх, в её глазах ясно виделось лукавство, словно она чего-то не договаривала, не была полностью откровенной. Коверчагин заметил в её руках ящичек, покрытый толстым слоем пыли и плесени, он сразу догадался, что это тот самый роковой ларчик.
- На вот, бери, - и старуха протянула ящичек Паше.
- Огромное вам спасибо, уважаемая Антонина Васильевна. Век вам благодарен, буду, - Павлик поспешно выхватил ларчик из рук хозяйки, боясь, что она вот-вот может передумать, - Спасибо вам, - вне себя от радости он быстро побежал в свою коморку, что бы там оставшись на едене с этой необыкновенной кистью, предаться волнующим мечтам о будущем портрете прекрасной незнакомки.
Павел Никодимович зажег свечу и поставил рядом с ней ящичек. Непонятное волнение зародилось у него в груди, что-то останавливало его, не давая открыть заветную коробочку. Паша пристально всматривался в объект своего вожделения, изучая каждую трещинку, потом он бережно провел ладонью по крышке сняв слой пыли. Пройдя по комнате, и сделав глубокий вдох, Коверчагин решительно подошел к столу и открыл ящичек. Его взору предстала прекраснейшая кисть, мечта любого художника. Она лежала на бархатной подкладке, и казалось, что время для неё остановилось, не единой царапинки или изъяна, словно её только вчера заботливые руки мастера уложили в ларчик. Павлик стоял, затаив дыхание, у него не было сил пошевелиться. Он как зачарованный смотрел на кисть, не смея отвести глаз. В его голове проносились различные мысли, то он думал, что не достоин, даже того, что бы прикоснуться к ней, не то, что рисовать. То ему казалось, что это дар свыше за все его страданья, и он должен смело творить ею. Измученный собственными противоречивыми мыслями он обессиливший упал на свое ложе и долго лежал так, смотря на серый потолок не видящими глазами. А мимо проносились образы: Алевтины, Василия, Бориса Ивановича, мертвого художника и девушки гуляющей по аллеи. Они переплетались, вырастали или наоборот уменьшались и почти исчезали. Глазам становилось больно от этого мельтешения, но Павел ни чего не мог поделать, он как приговоренный вынужден был смотреть на это.
V

На следующее утро художник проснулся с единственным желание, нарисовать призрачную девушку из сна. Собрав все свои сбережения и кое-какие вещи для продажи, он отправился в город. В этот день ему везло, как ни когда. Он смог удачно продать своё не замысловатое имущество и выгодно купить прекрасный холст и краски. От всех своих заказов Павел отказался, предусмотрительно зайдя к своим клиенткам и предупредив их об этом. В ответ сыпалась отборная брань и горячие заверения, что больше никто в этом городе не воспользуется его услугами. Разъяренные толстые купчихи обещались взять на себя эту праведную миссию. Но сегодня Паше это было без различно, на его губах блуждала загадочная улыбка, а глаза блестели. Вернувшись, домой, Коверчагин столкнулся с рассерженной хозяйкой.
- Что ж это такое делается, голубчик, Павел Никодимович?, - глаза старухи сверкали от злости. Павлик никогда еще не видел её в таком состоянии.
- О чем вы Антонина Васильевна?, - постоялец недоуменно смотрел на свою хозяйку, силясь понять, в чем дело.
- Ах, батюшки светы! А то ты не понимаешь? Думал я не узнаю?, - старуха подбоченилась и, не спуская глаз с постояльца, желчно продолжила, - Ишь ты чего удумал? Мало того, что всё продал и потратил на эту ерунду, - и она рукой указала на покупки Павла, - так ещё и от заказов отказался!
- Послушайте, Антонина Васильевна, вам не о чем волноваться, теперь я знаю, всё будет хорошо, - Коверчагин мечтательно закатил глаза, а его губы растягивались в счастливой уверенной улыбке.
- Хорошо, говоришь? А чего может быть хорошего, если ты не сможешь мне платить, если не одумаешься, конечно. Ишь ты, какой радостный, так и сияет как медный чайник. Уж, не из-за кисти ли ?, - старуха насмешливо посмотрела на художника. “Ну-ну”, - беззвучно шептали её обветренные тонкие губы. Она осуждающе качала головой, ставя под сомнение уверенность Павлика
- Ах, Антонина Васильевна вы ни чего не понимаете. Только теперь начинается жизнь, моя жизнь!, - Паша приглушенно засмеялся, а его лицо светилось радостью, он словно помолодел. От прежнего Коверчагина, который больше своим видом напоминал живой труп, нежели молодо мужчину, ничего не осталось, теперь это был совершенно другой человек. Это был Павел Коверчагин, которого ещё не видел свет. Не в силах больше оттягивать осуществление своей навязчивой мечты Павлик опрометью побежал к себе, а ему вслед доносился хриплый голос старухи.
- Помяни мои слова голубчик, вспомни историю Борис Ивановича. Ох, как бы тебе её не повторить, - старая женщина, видя тщетность своих попыток вразумить молодого художника, медленно поплелась на кухню. Поставила себе кофею и, смотря через грязное окно на новорожденную холодную луну, зловеще что-то зашептала.
А Паша, поднявшись к себе, покрепче запер дверь, разложил на столе краски, закрепил холст, зажег дюжину купленных свечей, которые залили своим теплым светом всю коморку бедного художника. От этого она приобрела како-то нереальный, сказочный вид. Да и сам Павел уже давно душой оторвался от земли и оправился в мир фантазий. Открыв ящичек, он извлек кисть, и бережно окунув её в краску, стал осторожно выводить первые линии портрета. Коверчагин часто закрывал глаза и тогда перед ним ясно возникал светлый образ девушки. Он чувствовал, как смеялось его сердце, как пела душа. Павлик находился в каком-то ненормальном состоянии, он видел мир чужими глазами. Его рукой как будто водил, кто-то посторонний, а он лишь исполнял чужую волю. Проходили дни, дым постоянно горящих свечей разъедал глаза, художник как одержимый беспрерывно рисовал, не отвлекаясь ни на что. Его мысли были заняты лишь призрачной незнакомкой, чей образ он бережно писал на большом холсте. Спустя неделю, Антонине Васильевне наконец-то удалось лицезреть своего постояльца. Худой, в конец измученный, собственной страстью рисовать, с иссиня-черными кругами под глазами, с впавшими скулами, таким предстал Павел перед хозяйкой. На него было больно смотреть, и хотя старуха всё еще злилась на Пашу, в её глазах появилось искренняя жалость к этому безумцу, чьим разумом завладел призрак из сновидения.
- Павел Никодимович, голубчик, до чего же ты себя довел?, - старая женщина жалобно заохала, - Я то уж думала, что ты никогда не выйдешь из своей темницы. Это ж надо без сна и еды столько дней, - старуха закачала головой, выказывая свое не понимание.
- Антонина Васильевна, у меня получилось! Этот портрет для меня всё, он стал смыслом моей жизни, как вы этого не понимаете, - голос Паши звучал как-то неестественно торжественно, а по его губам блуждала самодовольная улыбка.
- Хочешь, обижайся, хочешь, нет, но я считаю это безумием, в тебя словно бес вселился.
- Какой бес, о чем вы? Просто я, наконец, писал настоящую красоту, а не этих заплывших жиром невежд, - видя насмешливое лицо постояльца, хозяйка поняла, что читать нравоучение бесполезно.
- Ну, как хочешь, нечего нам спорить, пойдем лучше кофею попьем.
Старуха засеменила на кухню, Павлик, пошатываясь от усталости, поплелся за ней. За столом разговор не вязался, каждый сидел молча погруженный в свои мысли. И как это ни странно, и художник и старуха думали об одном и том же. Их мысли занимал портрет, высосавший все соки из молодого Коверчагина.
- А хотите, я вам его покажу?!, - неожиданно вскрикнул Павел, Антонина Васильевна вздрогнула и, отпив кофе, прошамкала
- Отчего не посмотреть, покажи.
- Вы будете первой, кто увидит это чудо, - Паша резво подскочил и, не обращая внимания на усталость, побежал к себе в мастерскую. Старуха, медленно поднявшись не спеша, последовала за ним. Её мучило любопытство, но она не хотела его выказывать и поэтому нарочито не торопливо шла наверх.
Дым уже успел, рассеяться, и солнечный свет проникал во все уголки комнатки. Паша поставил накрытый холст на самое светлое место и нетерпеливо ждал появления хозяйки. Когда она вошла, он выдержал небольшую паузу, которая показалась им вечной, и торжественно сдернул ткань, скрывающую портрет.
Перед, затаившей дыхание старухой, предстала красивая девушка, но её красота не была земной, скорее всего она напоминала сказочную фею. Черные кудрявые волосы незнакомки были собранны в сложную прическу, подчеркивающую аристократический овал её лица. Миндалевидные темно-синие глаза таили в себе отблеск адского пламени, но это мог заметить не каждый, так как очаровательная незнакомка нежно улыбалась своими алыми тонкими губами. Безупречные брови, словно две стрелы, придавали лицу призрачной феи, нечто неуловимо надменное. Она была одета в дорогое, идеально подчеркивающее прелесть фигуры, платье. В руках девушка держала букет из листьев, раскрашенных осенью. Могучие деревья, составляющие аллею, как нельзя лучше подчеркивали её хрупкость, но при этом она не выглядела беззащитной. Художнику так удалось изобразить глаза незнакомки, что порой старухе, казалось, что они, то наполняются грустью, то наоборот светятся радостью или странной насмешкой. Антонина Васильевна долго всматривалась в нарисованный образ, прищурив свои подслеповатые глаза. Она была поражена красотою картины. Ей казалось, что с холста веет теплым сентябрьским ветерком и слышится пение птиц.
Всё время пока хозяйка любовалась портретом. Павел был очень взволнован, он беспрестанно переводил взгляд со старухи на даму из сна. Он пытался прочесть мысли и эмоции старой женщиной, ему было безумно любопытно, какое же впечатление произведёт его работа на неё.
Неизвестно сколько бы ещё простояла так старуха, но в какой-то миг ей почудилось, что призрачная дама насмешливо и даже с издевкой подмигнула ей. Или не померещилось?
- Ох, милок, - неожиданно нарушила тишину Антонина Васильевна, резко отшатнувшись от холста.
- Что? Ну, как вам?, - Коверчагин не сводил глаз со своей собеседницы, всем своим видом, выказывая нетерпение.
- Уж больно живая она у тебя?, - хозяйка недовольно причмокивала губами. Паша был озадачен, в его голове зародилась страшная мысль. Ему казалось, что портрет не удался, раз он не нравится старухе. Он не мог знать, что Антонина Васильевна, под маской недовольства скрывает свой страх. Странное виденье, как будто незнакомка с картины насмешливо подмигнула ей, привело бедную старушку в панический ужас. Она не могла ответить, даже себе, было ли это на яву или это всего лишь игра воображения. Но как бы там ни было, это посеяло семя щемящего душу ужаса.
- О чем вы? Неужели плохо, что она как настоящая?, - еле слышно пролепетал озадаченный Коверчагин.
- Уж и не знаю плохо, али хорошо, только вышла она у тебя словно бестия. А глазищи, какие? Ты только глянь, так и сверкают злобой, - пораженный такими словами Паша обернулся на свою работу и нежным взглядом посмотрел на прекрасную даму. Её красивые губы были сложены в очаровательную улыбку, а глаза излучали добро.
- Что же в ней злого, Антонина Васильевна? Вы только посмотрите, как она восхитительна, прямо как ангел, - Павел весь светился от счастья и гордости.
- Да, уж красива, то, что она красива спору нет. Да только не зря в народе такую красоту дьявольской зовут, - старуха зло зыркнула на портрет и поспешно вышла. Художник удивленно пожал плечами, сел на сундук и устремил взгляд на незнакомку. Его сознание словно проваливалось в некое такое никуда. Чем дольше он так сидел, тем слабее была связь с внешним миром. Все чувства Паши притупились, до него перестали доноситься какие-либо звуки. В ушах звучала лишь волшебная музыка, а в голове крутилось навязчивая мысль, терзавшая Коверчагина с самого начала, как только он стал рисовать портрет. Он безумно боялся, что его незнакомка хоть чем-то будет похожа на Катю. Павел всегда опасался этого, когда рисовал женские портреты. И его страх был не беспочвенным, действительно долгое время после тех страшных событий, все женские образы, которые он писал, носили в себе частицу Кати. Это было как наваждение, молодой художник не мог справиться с этим. Но сейчас всё иначе. Он ещё раз окинул взглядом, милую для его сердца, картину и окончательно убедился, что девушка его грёз, совсем другая. По губам Павла Никодимовича блуждала улыбка, он и сам не мог понять, чем она вызвана, но ему было так легко. Он чувствовал, что если пожелает, то сможет взлететь и парить над землей. Внезапно сильное беспокойство сдавило грудь Павлику, развеяв самые светлые чувства, с каждой минутой оно нарастало, мешая дышать. Коверчагин резко вскочил с сундука и дико вращая глазами, забегал по комнате. Потом неожиданно остановился и стал рвать рубашку на груди. “Почему ты не оставишь меня в покое?!. Зачем ты пришла, прекрати меня душить!”, - голос Павла звучал тяжело, так как беспричинное волнение затрудняло дыхание и ему стало не хватать воздуха. Черты лица молодого человека были искажены злобой. “”Я знаю, почему ты вернулась, тебе плохо от того, что мне хорошо. Да в этом вся ты Катерина, но я знаю, как избавиться от тебя навсегда. Надо просто пережить все заново как бы больно мне при этом не было. Я ведь вс``ё помню. Я не в силах забыть те дни””. Упав на сундук, Павел тяжело задышал.
VI

Коверчагин вот уже четыре года как жил в городе К., он успел закончить художественною гимназию и его дела шли довольно хорошо, он часто гулял по городу, рассматривая витрины. В этот день его внимание привлёк маленький магазинчик, каких много в провинциальных городах. Пашу заинтересовала яркая вывеска, утверждающая, что здесь можно найти всё, что душе угодно. Зайдя внутрь магазина, Павлик увидел большую квадратную комнату, с многочисленными полками, располагавшимися около стен. Здесь было чисто и светло, и художник невольно вспомнил отеческий дом, это воспоминание сильной болью отозвалось в сердце. За прилавком стоял мужчина лет сорока пяти, одетый бедно, но очень прилежно. Его доброе лицо расплылось в приветливой улыбке, когда он видел покупателя.
- Чего-с изволите сударь, учтиво спросил продавец.
Вопрос заставил очнуться Пашу, он подошёл ближе к прилавку и растерянно глядя на многочисленный товар, сказал.
- Вообще-то я ищу мольберт, кисть и краски.
=- Ничего не может быть проще. Одну секундочку, - мужчина услужливо поклонился и, взяв небольшую лесенку, приставил её к одной из полок. Поднявшись, он взял с самого верха коробку и проворно спустился вниз.
- Вот-с, то, что вы желали сударь. Так сказать набор художника, - продавец подал Паше коробку. Коверчагин открыв ее, обнаружил всё то, что искал, пока он разглядывал товар, в магазин, по-видимому, зашел ещё один покупатель, так как мужчина-продавец вновь мило заулыбался и защебетал.
- Что привело столь очаровательную барышню в мой скромный магазин?
Павлик не видел вошедшего, полностью увлеченный рассматриванием содержимого коробки. До него лишь доносился тонкий аромат женских духов и стук каблучков по деревянному полу. Девушка подошла к прилавку и встала рядом с Павлом.
- Я хочу купить альбом для рисования, - неизвестная особа обладала чудным и нежным голосом.
- А какой именно альбомчик изволите?, - продавец заговорил ещё слаще, нежели с Коверчагиным, глуповатая улыбка не сходила с его губ.
- Ну, я не знаю, покажите все, - девушка заговорила как-то капризно и даже слегка раздраженно. Павлик не решался взглянуть на вошедшую женщину, хотя ему было очень любопытно. Он уже не рассматривал, ещё не давно интересовавшие его, вещи, он как зачарованный слушал прекрасный голос незнакомки. Мужчина разложил перед покупательницей целую гору различных альбомов, чем ещё больше разозлил её.
- Зачем так много теперь я вообще никогда не смогу выбрать нужный, - она сердито посмотрела на незадачливого продавца, который стоял в полной растерянности. Но тут его взгляд упал на Павла и он, оживившись, заговорил.
- Милая барышня, так вот же господин художник, он вам и поможет, - мужчина обернулся к Паше и жалостливо спросил, - сударь вы ведь не откажитесь, помочь этому прелестному созданию?
Коверчагин стоял, не жив, не мертв, он совершенно растерялся только от одной мысли, что сейчас сможет увидит обладательницу этого чудесного голоса.
- Что же он у вас глухой?, - насмешливо спросила девушка, глядя на согнутую фигуру художника.
- Вовсе я не глухой, - Павлик выпрямился и повернул голову в сторону говорящей, их взгляды встретились. Никогда ещё Коверчагин не видел таких прекрасных глаз, они были голубыми словно летнее небо. Но он не смог долго смотреть в её очи, слишком смелый и дерзкий взгляд заставил Пашу отвести взор, - Если вы хотите, что бы я вам помог, то скажите для чего вам нужен альбом, - молодой человек старался придать своему голосу как можно больше уверенности, но ни чего не получалось.
- А вы что же из деревни?, - ехидно спросила девушка, её губы растянулись в насмешливой улыбке. Коверчагин весь сжался, он ни как не ожидал подобного вопроса. Он не знал, что ему ответить, сказать правду, а если тогда она с ним разговаривать не захочет?
- Я не много жил там, но родился я в городе, - Павлик старался контролировать себя и не показывать своего смущения.
- Какая прелесть сельский художник, вы обязательно должны познакомиться с моими подругами, уверенна они будут в восторге, - незнакомка высокомерно посмотрела на собеседника, в её голосе звучали обидные нотки.
- Так какой альбом посоветуете сударь?
Павел Никодимович стал рассматривать лежащие на прилавке альбомы, наконец, он выбрал один и, протягивая его девушке, сказал
- Вам подойдет вот этот. Я так понял вы лишь слегка увлекаетесь живописью.
- Почему вы меня обижаете, я, что не могу быть художницей?, - Услышав это, Павлик сильно покраснел, а она залилась звонким смехом, видя его замешательство. Именно в этот момент Коверчагину в первый раз пришла мысль, что она любит унижать людей, которая в последствии ни раз подтвердится.
- Да не смущайтесь вы так! А знаете, что я хочу, что бы вы нарисовали мой портрет, - она смотрела на него смеющимися глазами.
Паша был, застигнут врасплох, он не мог понять говорит ли она серьезно или смеётся над ним. Воспользовавшись моментом, пока она расплачивалась за покупку, художник рассматривал её. Она оказалась очень красивой. Светло-русые волосы были заплетены в две косы, которые она старательно уложила вокруг головы. Огромные голубые глаза, обрамленные пышными темными ресницами смотрели на мир насмешливо. Когда она улыбалась, её пухлые алые губки складывались, так, что казалось, будто она всегда подтрунивает надо всеми, хотя так оно и было. Тонкий девичий стан был туго затянут в корсет. Простое летнее платье и соломенная шляпка придавали ей особый шарм. Павел уже не сомневался, что согласится писать её портрет.
Расплатившись, незнакомка обернулась к Павлику и спросила
- Так вы согласны?
- Да, это большая честь для меня рисовать вас, - еле слышно проговорил Коверчагин.
- Хорошо, я буду ждать вас. Когда прейдете, спросите Екатерину Светославовну, это я, - она ещё раз посмотрела на нового знакомого и, не поинтересовавшись как его зовут, направилась к выходу, - Ах, да приходите в шесть, - она мило улыбнулась обоим мужчинам и скрылась за дверью. Павлик стоял, словно заколдованный не веря, что это происходит с ним на самом деле.
- Какова чертовка?, - глубоко вздохнув, проговорил продавец, глядя на дверь маслеными глазами, - Вам повезло сударь.
- Не смейте так говорить о ней, - запальчиво выкрикнул Павел, - я беру вот эту кисть и мольберт. Да и подберите мне холст получше.
- Вы я вижу и впрямь собрались рисовать её, да только куда же вы пойдете, адрес, то она не сказала?, - было видно, что мужчина прикладывает адские усилия, что бы ни рассмеяться.
Только сейчас художник подумал об этом. Да он не знал где она живет, но это было незначительное препятствие, которое не в силах остановить его. Паша был уверен, что сможет найти Катю.
- По-моему вас это не касается, занимайтесь своим делом, - Павел был раздосадован развязностью продавца. Взяв свои покупки, он отправился домой, все его помыслы в этот день, да и во все последующие были о милой Екатерине Светославовне.
Раскаты грома, нарушили плавный ход мыслей Паши. Он поднялся с сундука и посмотрел в окно, молнии своим резким светом прорезали черное небо, затянутое тяжелыми тучами. Дождь бил по окнам барабанной дробью. Коверчагин зажег, свячу и осторожно подошел к портрету. Пламя осветило силуэт девушки, оставляя её прекрасные черты невидимыми. Художник смотрел на плод своей работы и его сердце сильно защемило. Окинув взглядом картину еще раз, Паша вернулся к своему ложу, потушил свечу и лег. В комнате царила непроглядная тьма. Изредка свет мечущихся по небу молний освещал коморку и лежащую на сундуке худощавую фигур человека. А Павлик тем временем разглядывал возникший в темноте собственный образ. Он точно помнил, что в тот день шел такой же сильный дождь.

- Куда же вы голубчик, Павел Никодимович, в такую ненастную погодушку собрались?, - спросила полная румяная женщина лет тридцати, в белом накрахмаленном фартуке, у которой Коверчагин снимал комнату.
- Понимаете, Олена Ивановна, заказ у меня сегодня, портрет просили написать, так вот иду, - Пашу очень злило любопытство хозяйки, ему не терпелось увидеть Катерину вновь, хотя с их встречи прошло всего пару часов.
- Да, что ж это за заказчик такой нетерпеливый. Вы только гляньте, как дождь разошёлся, и ветер, словно с цепи сорвался. Вы лучше оставайтесь Павел Никодимович, я вот и ватрушек спекла. Чайку попьем, - надо сказать, что Олена Ивановна, будучи домашней женщиной, не могла себе и представить, какая это нужда может заставить человека в здравом рассудке выйти на улицу в такой день.
- Я не могу, правда, не могу. Вы извините меня, но я спешу..., - протараторив, Павлик быстро выскочил из дома, чтобы хозяйка не смогла заговорить его. Он не представлял где нужно искать дом Екатерины, но это мало огорчало художника, его губы улыбались, а глаза светились от предвкушения встречи с милой для его сердца Катенькой.
В течение семи часов, бродил Коверчагин по улицам, расспрашивая немногочисленных прохожих, заходя в дома, но никто не мог сказать ему, где живет Екатерина Святославовна, чьей фамилии он не знал. Павел как мог, описывал её внешность, но все безрезультатно. Промокший до нитки, замерший до такой степени, что челюсти не произвольно выбивали дробь, художник забрел на одну из многочисленных улиц. Там стоял длинный двухэтажный деревянный дом, с резным забором, а над воротами возвышался козырек, под которым и нашел себе временное убежище от дождя Паша. Собаки почувствовавшие присутствие незваного гостя у ворот подняли лай. Коверчагин даже не пошевелился ему было безразлично, что разгневанные хозяева могут обругать его. Теперь, когда он потерял всякую надежду найти свою любезную, он потерял и интерес к жизни.
- Ты чего здесь околачиваешься?, - сердито спросил мужчина лет шестидесяти с седой бородой и усами. Его огромная фигура возвышалась над Павлом, брови были сдвинуты, что выражало крайнее недовольство.
Коверчагин даже не заметил, как вышел этот мужчина, как открылись ворота. Услышав грубый голос у себя над ухом Паша вздрогнул от неожиданности и тоскливо посмотрев на незнакомца равнодушно поинтересовался.
- А который час?, - он спросил просто так, потому что и сам знал, что уже давно опоздал к Катеньке.
Седой мужик призрительным взглядом окинул фигуру художника. В этот момент Павел был жалок как никогда. Совершенно мокрый в прилипшей к телу одежде, его длинные вьющиеся волосы свисали мокрыми сосульками, придавая ему какой-то нелепый и даже глупый вид. Лицо Паши выражало полное равнодушие ко всему происходящему, словно он только что потерял смысл своей жизни.
- Ты чего ненормальный? Ошиваешься здесь в такую собачью погоду, чтобы время знать? А ну проваливай, - мужчина уже было, хотел вытолкать Коверчагина в зашей, и закрыть ворота, как совершенно случайно заметил под полой его пальто мольберт и холст, - А ты чего художник что ли?, - просипел мужик более дружелюбно.
- Да, - бесцветным голосом ответил Павлик.
- Так чего сразу не сказал, что к барыне пришёл. Вот чудак человек!, - мужчина недоуменно пожал плечами и ёще раз оглядел Пашу, дивясь тому, как его барыня могла позвать такого неказистого молевателя.
Услышав слова мужчины, Коверчагин встрепенулся, его лицо засветилось, глаза вновь наполнились радостью и жизнью. Он словно ожил.
- Ваша барыня пригласила художника?! Её зовут Екатерина Святославовна?!, - Павлик с замирающим сердцем смотрел на собеседника, его грудь наполнялась волнением, руки дрожали, но уже не от холода.
- Да Екатериной Светославовной величают нашу барыню, - мужик удивленно посмотрел на художника, словно тот сумасшедший и раскрыв ворота пригласил его войти во двор.
Коверчагина провели в сени, где оставили дожидаться появления барыни. Она долго не приходила, за это время Павел пытался придумать нужные слова, которые он скажет ей, когда она войдет. Павлик ужасно волновался, его сердце было готово выпрыгнуть из груди, он затруднено дышал и прятал дрожащие руки в карманах пальто.
- А вы собственно кто?, - мелодичным голосом спросила внезапно вошедшая Катя. Её брови были удивленно вскинуты вверх.
- Я, ну я.., - Паша совершенно растерялся, краска залила его лицо, он моментально позабыл все приготовленные слова. А когда Коверчагин представил, как он выглядит, то совершенно сконфузился.
Катерина стояла прямая как стрела, невозмутимая и прекрасная. В её глазах виднелась усмешка и пренебрежение к непрошеному гостю. Она ничего более не спрашивала, ожидая ответа. Павел понимал, что не может молчать и дальше, набравшись смелости он, запинаясь и неуверенно заговорил.
- Вы меня сами позвали, я художник. Помните, мы познакомились в магазине.., - Коверчагин внезапно замолчал не в силах более выдержать её взгляда, выражающего полное призрение и издевку.
- Неужели я могла позвать такого художника, как вы? Да вы поглядите на себя?, - она залилась злым смехом и, выбежав из сеней, принесла огромное зеркало. Паша увидел собственное отражение, и густой румянец покрыл его лицо. Глаза моментально наполнились обжигающими слезами, из-за них он ни мог ничего разглядеть. Понурив голову, молодой человек стоял не в силах пошевелиться, он был опустошен тем как с ним обошлись, такому унижению его никто еще не подвергал. А она всё смеялась, наполняя своим жестоким смехом весь дом.
- Ну ладно сжалюсь над вами, разрешу писать мой портрет. Приходите в понедельник и не смейте опаздывать. Да купите новый холст, не думаю, что вы будите рисовать меня на этом, - и Катя рукой указала на принадлежности, захваченные Павликом из дома. Девушка, не попрощавшись, удалилась, оставив гостя в полной растерянности.
Молодой Коверчагин шел, не разбирая дороги, не в силах более сдерживать слезы, он горько заплакал. Соленые капли смешивались с дождем и умывали бесконечно грустное лицо Павла. Мысли путались, вызывая головную боль. А в ушах стоял её злобный, громкий смех.
- Батюшки светы, Павел Никодимович родненький, да что же это с вами приключилось?, - испуганно спросила Олёна Ивановна, завидя своего постояльца.
- Со мной? Ничего!, - отвечая, Павел делал большие паузы между словами, он смотрел перед собой невидящими глазами. Изредка его лицо искажала гримаса боли.
Олёна Ивановна, добрейший души человек, стояла в полной растерянности никогда она ещё не видела Коверчагина таким. Обычно он приветлив и весел, а сейчас словно живой труп, с бессмысленными, даже пустыми глазами. Женщина хотела как-то помочь, но боялась, заговорит с Павлом. Он же, в свою очередь, постояв немного на пороге, не раздеваясь, пошел к себе, вода ручьями стекала с него, а ботинки оставляли грязные следы на чистом полу. Поднявшись к себе, Павлик лег на кровать, уткнулся лицом в подушку, сжал голову руками и позволил всей своей боли копившейся в течение недолгой, но трудной жизни вырваться на волю, вместе с ней из его груди вылетел протяжный страшный стон.
Прошло несколько дней, и Павел вновь отправился в тот дом, где его унизили и оскорбили. Он злился на себя за свою слабость, за то, что не мог отказать себе ходить к Катерине. Но это ничего не меняло. Прейдя в назначенное время, Коверчагин постучал по воротам, ему окрыли, и проводили в дом.
В светлой чистой комнате, обставленной громоздкой старинной мебелью сидело пять девушек. Они расположились за большим дубовым столом, стоящим по середине. Одна из них читала в слух любовный французский роман, остальные увлеченно слушали. Паша не решался выдавать своего присутствия, внимательно разглядывая комнату. Многочисленные статуэтки, картины, вазы причудливых форм наполняли её. На одной из стен висела голова мертвого оленя с роскошными рогами.
- Милые подружки посмотрите, кто к нам пришел. Да это же господин художник, помните, я вам про него рассказывала, он помог мне выбрать альбом в магазине, - Катя поднялась из-за стола и подошла к гостю. “Значит она узнала меня тогда, в день моего первого визита, и притворялась. Глумилась надомной. Но зачем? Почему, что я ей такого сделал”, так размышлял Павлик, совершенно позабыв, где он находиться.
- Господин художник вы бы хоть поздоровались, с моими приятельницами или в селе, где вы жили, это не принято делать?, - Екатерина лукаво улыбалась, переглядываясь с подругами.
- Извините меня, пожалуйста, я такой неловкий. Здравствуйте, меня зовут Павел Никодимович, - Паша пристыжено опустил голову и смотрел в пол.
- Так значит вы из провинции, сельский художник, как это мило, - жеманно заговорила одна из девушек.
- Представь, что он будет рисовать меня, - заметила Катя.
- Неужели ты на это пойдешь голубушка? Он, наверное, варвар, - загнусавила тощая девица, и все кроме Екатерины делано засмеялись.
Возвращался домой Павлик через заброшенный парк. Он шел по неухоженной аллеи, а легкий осенний ветерок осыпал его разноцветной листвой. Запах жаренных пирожков, смешивался с сыроватым, прохладным воздухом, маня прохожих в небольшой магазинчик, расположившийся на углу улицы. Но Коверчагин ничего этого не замечал, он был невесел, на его лицо легла тень. Художник не мог понять, почему Катерина и эти девицы, её подруги, смеялись над ним. Почему они считают его варваром и деревеньщенной. Ведь за последние годы пребывания в городе К. Павел сумел накопить денег, он не плохо одевался, мог позволить себе сходить в ресторан, снимал квартиру на хорошей улице. Что же выдавало его деревенское происхождение, может быть чрезмерная стеснительность, неловкость в обращении. Так размышлял Павел Никодимович, не замечая ничего вокруг. Он не мог знать, что Катерина ведет себя так по многим причинам и дело здесь не в происхождении Павлика.

VII

Екатерина Святославовна была сиротой, её родители покончили с собой, когда Катеньке было пять лет. Граф и графиня были признаны банкротами в Париже, где праздно проводили почти всю свою жизнь. Не имея денег, даже на то что бы вернуться в России молодая чета предпочла умереть, нежели жить с таким позором. Престарелый двоюродный дядюшка Кати согласился взять к себе сироту. Он был очень религиозным и замкнутым человеком. В силу этих обстоятельства девочка росла в одиночестве и строгости. Когда Екатерине исполнилось восемнадцать, её опекун был счастлив, отправив девушку в город К., где у него было имение. Катерина выросла в глухой деревне, никогда не покидая усадьбы, у неё не было друзей, она просто не знала, что это такое и поэтому никогда не стремилась их иметь. Приехав в город, Катюша первым делом стала присматриваться к девицам своего возраста, к их поведению, манерам, одежде. В итоге она создала себя, придумав образ новой Екатерины Святославовны, она постоянно играла. Вставала утром одевала маску, и начинала притворяться. В городе К. все её знали как веселую, остроумную, насмешливую девушку, следившую за модой и читающую французские романы. Она постоянно унижала людей, надсмехалась над ними, вела себя надменно, не обращая внимания ни на возраст, ни на положение своей жертвы, коей стал и Павел, в этом была вся новая Катя. А что же та прежняя? Она любила красоту увядающих цветов, её пристрастие никто не понимал в дядюшкином доме, а в городе К. о нем никто и не догадывался. Ей нравилось гладит бездыханные лепестки, и осыпать ими землю у своих ног. Часто в ветреную погоду она подходила к распахнутому окну, преждевременно наполнив ладонь мертвыми лепестками разноцветных цветов, и вытягивала руку. С непонятным торжеством смотрела она на то, как сумасшедший ветер кружит в безумном вальсе, то, что ещё недавно было прекрасным и живым. Она с большим интересом наблюдала за диким танцем, а тем временем в её глазах появлялось, что-то необычное и пугающее, это нельзя объяснить и невозможно понять. При этом всё её существо наполнялось грустью, она становилась задумчивой, и печальной, такой её никто не знал в городе К.. В такие моменты своей жизни, она предпочитала оставаться наедине с собой, дабы никто не смог прокрасться к ней в душу, ибо в таком состоянии она была наиболее беззащитна. Катя любила черные краски и позднюю осень, когда природа была почти мертва. Она часами могла смотреть на голые деревья и пожухлую траву. Ей нравились крики запоздавших птиц поспешно покидающих родные места. Когда Катерина жила в доме дяди она никогда не смялась, и приехав в новое место ей приходилось часами стоя перед зеркалом учиться улыбаться и смеяться, вскоре она в совершенстве овладела этим искусством. Екатерина причиняла боль другим, только потому, что боялась, что они первыми могут нанести удар. Так она всего лишь защищала себя. Но Коверчагин не мог этого знать. Как? Каким образом? Если Катя не подпускала к себе близко никого, боясь, что её могут обидеть и втоптать в грязь цветок её души.

Настойчивый шорох за дверью и надрывное скрипучее мяуканье, вынудили Павлика отвлечься от воспоминаний. Он не хотя поднялся и открыл дверь. В комнатку вошел Басурман. Он стал ластиться и мурчать, выказывая свое расположение к художнику.
- Ни сейчас Басурманчик, миленький, - говорил вкрадчиво Паша, поглаживая кота, - пойми мне сегодня просто необходимо вернуться в то время. Я должен, - Коверчагин взял толстого кота на руки и вынес из комнаты. Басурман зло заурчал, показывая свое недовольство. Теперь он мог не появляться в коморке художника месяц, так как его обидели в лучших чувствах. Павел знал это и чтобы рыжий разбойник не обижался на него, он повел кота в кухню, что бы дать ему молока в знак примирения. Внизу было темно, с улицы доносился шум дождя и оглушительные раскаты грома. Антонины Васильевны, ни где не было видно. Зайдя в кухню, Павел нашел свечу и зажег её. Налив Басурману молока, и заперев дверь, чтобы другие коты его не побеспокоили, Паша вернулся к себе. Подойдя к окну, он стал наблюдать за проблесками света, прорезавшими тяжелое, мокрое небо. Отойдя от окна, Коверчагин приблизился к портрету, когда свет молний озарял небо, и проникал в коморку, Павел пытался рассмотреть девушку. По его спине пробежал холодок, в какой-то момент художнику показалось, что незнакомка на картине плачет.
- Что за чертовщина?, - боязно прошептал Павлик, поцеловав нагрудный крестик и трижды перекрестившись - я наверное устал, - неверными шагами он подошел к сундуку медленно опустился на него и закрыв глаза попытался забыть увиденное.

Цветы наполняли дурманящим ароматом вечерний воздух, вызывая приятное головокружение. На дворе стояли последние деньки бабьего лета, и все словно преобразилось вокруг, стало более красивым и нежным. Или может, просто влюбленные глаза Павла не могли смотреть на мир иначе.
- Разве я не хороша?, - игриво спрашивала Катя смущенного Коверчагина. Они качались на белой качели в саду Катиного имения. Она звонко смеялась и подтрунивала над бедным Павликом, а он ничего не замечал вокруг, так как не могло быть для него большего счастья, чем находиться рядом с ней.
- Ну чего вы молчите, Павел Никодимович, али не хороша?, - Катя вопросительно приподняла тонкую бровь, пытаясь заглянуть в глаза своему поклоннику, но ей это не удавалось, так как Павлик избегал её смеющихся глаз.
- Екатерина Святославовна, вы же знаете, что вы очень красивы, - еле выдавил из себя густо покрасневший художник, услышав его слова, девушка залилась смехом, раскачивая качели все сильней. Вот они уже долетали до самых небес, достигая опасного предела.
- Екатерина Святославовна, мы можем перевернуться, - Павел был испуган одержимостью Катеньки, она казалась ничего не замечала, ускоряя ход качели, её глаза горели непонятным, пугающим огнем.
- А вы что же испугались? Тоже мне кавалер, - желчно прошептала Катя в самое ухо Павлику. И тут в первый раз в нем проснулась какая-то неопределенная злость. Он не мог понять, на что она направлена, но она не оставляла его. Резко остановив качели Павел твердо сказал
- Довольно, так вы можете сломать себе шею, - у Кати округлились глаза от удивления, она никогда не видела его таким, решительным, твердым, даже жестким. На мгновение она потеряла дар речи и только бессмысленно смотрела на него.
- Ну что ж, если вам так угодно, то наша прогулка окончена. Мне пора спать. Покойной вам ночи Павел Никодимович, - совершенно раздосадованная поведением Коверчагина Катя стремительно пошла прочь из сада не дав ему возможности даже попрощаться. В её голове никак не могло уложиться, каким это образом этот художник посмел командовать ей. Катя привыкла быть первой во всем, останавливать или начинать что-либо она предпочитала сама и не переносила чужой власти. Поднявшись к себе, она села на пуфик и устремила свой взгляд в зеркало. Катя внимательно смотрела на собственное отражение, затем она медленно стала вынимать шпильки из волос. Не удерживаемые более волосы рассыпались по плечам.
Подойдя к распахнутому окну, Катерина глубоко вдохнула ароматный воздух и, смотря на розово-сиреневое небо неслышно прошептала
- Ты мне ещё заплатишь за это жалкий малеватель.
Солнце медленно садилось за горизонт, окрашивая небеса в причудливые и бесподобно красивые краски. Уже давно стемнело, и первая звездочка зажглась на небосклоне, где-то там, в дали из призрачного туманна зарождалась луна, а Екатерина все ещё стояла у окна, ласкаемая теплым ветерком.

Время не замедляло своего бега, и день мчался за днем, принося Павлу новые разочарования. Его дела в последнее время шли наихудшим образом. Любовь буквально съедала его, высасывая жизненные силы. Коверчагин уже давно забросил работу, что бы ничего не мешало ему прибежать к Кате по её первому зову. Павлик рассорился со своими друзьями, говорившими ему, что она дрянь и погубит его. Разве мог Паша смириться с этими ужасными словами, да никогда! Он не видел в Катерине не единого изъяна. Для него она была совершенством, гармонично красива как снаружи, так и внутри. Денег тоже почти не осталось, так как каждая прогулка с Екатериной Святославовной на шаг приближала его к полному банкротству. Катенька капризничала, желая, что бы Коверчагин подарил ей ту или иную вещь. И всегда, словно специально она выбирала самые дорогие магазины и подарки. Павел не мог, да и не хотел ей отказывать. С того дня, когда он впервые увидел Катерину в том магазине он превратился в её верного слугу или даже преданного пса. Павлик не понимал тогда, что чем больше потакает он бесчисленным капризам возлюбленной, тем ближе приближается к краху собственной жизни и тем меньше шансов остается у него на то, что Катенька его, когда ни будь, полюбит.

Аромат жаренных пирожков с капустой соблазнял всех жильцов квартировавших в доме Олены Ивановны, а она как всегда опрятная, в накрахмаленном фартуке колдовала над обедом в кухне. Коверчагин старался ступать как можно тиши, дабы пройти мимо кухни не замеченным. Вот уже несколько недель к ряду он избегал хозяйки, так как давно просрочил квартплату.
- Павел Никодимович, наконец, то я вас застала, а то уж цельный месяц почти не видала. Вы как будто больны?, - добрая женщина печально посмотрела на измотанного постояльца, на его чрезвычайно худую фигуру, желтую кожу и испуганные глаза. Коверчагин так и обмер, видя выходящую из кухни хозяйку, теперь необходимо было придумать, как отложить срок уплаты. Незакрытая дверь в кухню теперь уже более не сдерживала дурманящего запаха приготовленной пищи и он словно огромная волна поглотил Павлика стоявшего рядом. Голова Павла закружилась, тошнота подкатила к горлу, голод, который он пытался заглушить вот уже несколько дней давал о себе знать с новой силой. Художник пошатнулся, но, вовремя схватившись за перила, сумел сохранить равновесие.
- Павел Никодимович, вам дурно?, - женщина обеспокоено заглядывала в лицо Коверчагину.
- Ну что вы Олена Ивановна, по пустякам волнуетесь. Вам просто показалось, я действительно немного устал, но это от работы. А сейчас я как раз иду погулять и отдохнуть, - Павлику хотелось побыстрее уйти, он боялся, что разговор может войти в другое русло и женщина спросит его о деньгах.
- Знаю я, куда вы таким франтом идете, - хозяйка осуждающе посмотрела на художника, на его дорогое пальто, на белый воротничок рубашки видневшийся из-под сюртука, - Вы бросили бы глупостями заниматься, вишь вырядились, словно барчук какой, а я то знаю, что за душой у вас ни гроша.
- Олена Ивановна, вы верно об уплате? Так я к концу месяца все вам верну. Я вот сейчас картину пишу, одному купцу, так он хорошую цену платит, - Павел никогда не умевший врать всегда краснел и слегка заикался, он и сам знал, что не обладает таким талантом, поэтому надежды, что ему поверят у него не было.
- Вы не перебивайте меня, Павел Никодимович, я совсем не об оплате, а том, что вы себя губите. Как связались вы с этой девицей, так началась в вашей жизни неразбериха. С друзьями рассорились, работу забросили, к выставке не готовитесь, обнищали вконец. Это ж, наверное, последние приличные вещи, что у вас остались. Али не так?, - Олена Ивановна с жалостью посмотрела на постояльца, тот стоял, потупив голову, словно провинившийся школьник. Он понимал, что во многом виноват перед этой бескорыстной женщиной, но несмотря на это и на бесконечное уважение которое он к ней питал Павлик не мог смириться с её грубыми словами сказанными в адрес Екатерины Святославовны. Резко подняв голову, молодой человек вызывающе заговорил.
- Я вас глубоко уважаю, но вы не имеете права говорит так пренебрежительно о Катерине. Я с ней не связался, я её люблю. Понимаете, люблю, неужели все в этом проклятом мире забыли, что можно любить..., - злость душила Коверчагина, говоря, он эмоционально размахивал руками. Не договорив до конца, он выскочил из дома. Холодный октябрьский воздух остудил его горячую голову и привел мысли в порядок. Постояв секунду без движения, Павлик зашагал в сторону цветочного магазина, у него кружилась голова, но уже не от недоедания, а от предстоявшей встречи с Катей.
- Пропадет бедный мальчик, в этом городе, ох чувствует мое сердце не к добру он встретил эту барыню, ох не к добру, - Олена Ивановна стояла в полной растерянности не зная как помочь Коверчагину, но только ей стоило почувствовать запах пригорелой пищи как она тут же забыв о горестях постояльца, побежала на кухню, беспрестанно причитая. Олена Ивановна была доброй, душевной женщиной, она моментально загоралась идеями помощи страждущим и могла многое сделать, но так же быстро она и забывала обо всем, что не касалось её кухни.

В маленьком цветочном магазинчике царил порядок и уют, молоденькая девушка ловко управлялась со всеми делами одаривая каждого покупателя теплой улыбкой. Аромат цветов сразу ударил Павлу в нос, здесь было все и гордые аристократичные розы и нежные девственные анютины глазки и сказочные орхидеи. Цветы составляли букеты перемешиваясь между собой или лежали просто огромными охапками. Девушка прекрасная как окружающие её цветы подошла к Павлу и мило улыбаясь поинтересовалась, что он хотел бы купить. Коверчагин чувствовал себя немного неловка среди этой тонкой красоты, глаза буквально разбегались от многообразия. Он надеялся лишь на помощь цветочницы, так как знал, что сам не справиться.
- Я не знаю точно какие цветы мне нужны, поэтому полностью уповаю на вас. Единственное, что могу сказать, так это то, что они предназначаются самой прекрасной и удивительной женщине на свете, - при этих словах девушка понимающе улыбнулась. Сколько раз ей приходилось слышать подобные слова, каждый мужчина, заходивший к ней в лавку говорил то же самое искренне веря в правдивость своих слов и в исключительность своей любимой.
- Я с превеликим удовольствием помогу вам выбрать, если вы мне более подробно расскажите, о той кому хотите сделать подарок. Обычно барышни из богатых семей предпочитают более аристократичные цветы, например розы.
- Она графиня, но Катенька не такая как все, она действительно особенная, я это говорю не потому что влюблен.
- Графиня, - девушка задумчиво произнесла это слово, словно пробовала его на вкус. Она стала медленно осматривать все полки, ища нечто особенное, - кажется, вот эти должны подойти она направилась к одной из полок, Павел стоял в ожидании. Вскоре девушка повернулась к нему лицом, в ее руках был огромный букет роз, цвета крови. Коверчагин замер от восторга, да это действительно были те цветы, которые идеально подходили Катерине. Расплатившись последними деньгами, которые у него были художник вышел из лавки, прижимая букет к груди, аромат окутывал его, заставляя сердце учащенно биться. В его голове рождались и умирали мысли, он беспрестанно думал, что скажет Екатерине Святославовне, как подарит цветы, а самое главное, какие слова найти для выражения своей любви, ведь именно сегодня Павел Никодимович решился открыть свои чувства, обнажить свое сердце. Он встречался с Катей уже несколько месяцев и не разу не осмелился заговорить о своей любви, а она словно ничего не понимала вела себя непринужденно и не обращала внимания на тяжкие вздохи и влюбленные глаза своего поклонника. Павлик не знал точно почему именно сегодня к нему пришла смелость и решимость, откуда взялись душевные силы для откровения, может быть все это произошло из-за того, что Екатерина сама пригласила его в гости вопреки обыкновению, когда он напрашивался или приходил без приглашения. Может быть именно это придало ему уверенности и вселило в него пустые надежды.
Словно на крыльях молодой Коверчагин летел к усадьбе, где жила его любовь, все вокруг было прекрасным, люди добрыми, улицы красивыми, Павел просто не мог смотреть иначе. В его глазах была розовая призма, которая преображала мир. Он беспрестанно удивлялся как это раньше ему удавалось не замечать вот эту тонкую травиночку, вон ту хорошенькую птичку, и почему только раньше он не видел этого.
Постучав по воротам, Павел стал ждать, когда ему отопрут, но никто не шел, тогда он толкнул одну из воротин, она легко поддалась. Войдя во двор, он встал в замешательстве, не зная идти в дом или это будет с его стороны бесцеремонно, но вдруг до него донеся голос Кати, он исходил как будто из беседки, не раздумывая более ни минуты Коверчагин направился туда. Беседка представляла собой небольшое круглое строение, с высоким цилиндрическим потолком поддерживаемым пятью тонкими резными колоннами. В центре данного сооружения стоял белый диванчик для двоих, саму беседку окружали деревья и цветы, летом здесь было потрясающе красиво, а осенью тоскливо, все навевало меланхолию и приводило Павла в апатию. Но как ни странно Катерине всегда здесь нравилось именно осенью, она могла часами сидеть на диванчике в окружении голых деревьев и умирающих цветов. Коверчагин пытался понять почему, но не мог. Павлик подошел не слышно, так как хотел сделать Катерине сюрприз, но она была не одна, рядом с ней сидел молодой мужчина в дорогом длинном пальто и модной шляпе, по его ухоженным рукам и аристократическому лицо можно было легко понять, что он дворянин. Художник встал, как громом пораженный его смущало даже не то, что она с мужчиной, а то, как она смотрела на него. Катя казалось ничего не видела вокруг, незнакомец держал ее ручки в своих ладонях, а она нежно улыбалась ему, внемля каждому его слову. Павел был поражен, первый раз ее улыбка не была насмешливой, ее глаза смотрели не высокомерно и не смеялись над собеседником. Коверчагин пристально всматривался в ее лицо, не может быть, это не правда! В ее глазах он узнал свои, бесконечная любовь и преданность наполняли ее небесные очи. Как? Когда она встретила этого дворянина? Кто он, если ему удалось заставить ее не глумиться над ним, если ее глаза полны любви, а не издевки. Маг, волшебник или просто настоящий мужчина, не то, что он неудачник. Слезы заблестели в глазах Паши, он стоял совсем понурый, букет безжизненно повис в его опущенных руках. Внезапно они перестали разговаривать и мужчина кивком головы указал Катерине на Павла, тот так и замер на месте, словно он был вором. Дрожь пробежала по всему телу, он не ожидал, что его увидят и совершенно растерялся. Павлик не желал, чтобы его слезы были замеченными, поэтому он набрался силы и заставил себя успокоится. Тем временем Екатерина и дворянин встали и пошли по направлению к Коверчагину.
- Что это?, - театрально вскинув бровь, спросил мужчина, надменным тоном, подойдя к Павлу.
- Это?, - в глазах Катерины вновь появилась насмешка, ее губы растянулись в полуулыбке полу ухмылке. Она посмотрела в глаза Павлику, как ни странно, но он сумел выдержать ее ядовитый взгляд, - Это ни что, Алексей Петрович. Так ничтожество, но в любом случае не заслуживает вашего внимания., - она говорила томно, растягивая слова, словно получала удовольствие, унижая художника. Дворянин расхохотался, видно ему понравились ее слова. Легко подхватив Катю на руки, он стал ее кружить. Ее звонкий смех присоединился к его звучному смеху, переплелся с ним воедино и наполнил прохладный воздух. Павлик то краснел, то бледнел, его всего трясло, то была и обида и ненависть. Ему хотелось бежать прочь, немедленно, но он знал, что своим бегством только все еще более испортить, если конечно это возможно. Коверчагин не мог понять одного, зачем Екатерина Святославовна пригласила его именно сегодня к себе в гости, если знала, что к ней прейдет дворянин или не знала. А может быть знала, и подстроила все специально. Страшная догадка закралась в голову Павлику, все это время она не гнала его от себя прочь, только потому, что ей нравилось издеваться над ним, он был для нее шутом или преданным псом, исполнявшим самые безумные ее желания. Злоба и призрение к самому себе нарастали, лицо покрыла болезненная бледность, глаза совершенно сухие сверкали злобой. Смех, наполнявший все вокруг казалось, нарастал, уши Павла его не могли просто выдерживать, он заполнял собой все, сводя сума. Екатерина и ее возлюбленный ни замечали перемен в Коверчагине, дворянин по-прежнему кружил Катеньку, а она заливалась веселым смехом. Обхватив руками шею мужчины, она вытянула ноги, и полностью отдалась безумному веселью, ей нравилось, как ветер раздувает ее волосы, она совершенно забыла о Коверчагине, который по-прежнему стоял здесь не в силах пошевелится. Дворянин, кружа Катю, постепенно приближался к Павлу, неожиданно для всех Екатерина выбила из рук Паши цветы. Букет подлетел вверх и более не удерживаемый человеческой рукой распался на множество отдельных роз. Взгляды всех были прикованы к величественным цветам, которые падали с неба на землю. Это заставила Коверчагина выйти из забвения и вернуться в реальность, он взглянул на Екатерину и почему-то она показалась ему совершенно некрасивой, обычной и он сам удивился, как мог любить эту женщину, с безобразной душой. Павел медленно развернулся и зашагал прочь, Катя смотрела ему вслед, что-то подсказывало ей, что он никогда больше не вернется. Непонятно откуда взявшиеся сомнения поползли к ней в душу, вызывая неосознанный страх.

VIII

Настойчивый стук в дверь заставил Павлика проснуться, еще полностью не сбросив с себя чары Морфея, художник не желал вставать. Стук повторился, а за ним последовал скрипучий голос Антонины Васильевны. – Павел Никодимович, ты не помер там, голубчик.
Лежать дальше более было невозможно Каверчагин знал, что старуха не отстанет. Нехотя встав, он открыл дверь. На пороге стояла хозяйка, она была не одна. Ее сопровождал мужчина лет шестидесяти, он был небольшого роста, с козлиной бородкой и бегающими глазами. Изумленный Павлик не знал, что сказать, так как мужчина ему был явно не знаком.
- Вот Павел Никодимович, привела вам Абрама Моисеевича, знающий человек, вы с ним покалякайте., - старая женщина хитро щурилась, глядя то на постояльца, то на гостя. Художник вконец пораженный стоял ничего не понимая.
- Антонина Васильевна, вы ничего не путаете?
- Ох, милок, ну чего стоишь пусти гостя в комнату. Я ничего не путаю, сейчас сам все поймешь, - бесцеремонно отодвинув Коверчгина, хозяйка пригласила гостя войти, - Ну покаж Абраму Моисеевичу картину.
- Что?, - совершенно запутавшись и еще не проснувшись, Павлик стоял посреди комнаты, растеряно смотря на старуху, - Почему это я должен показывать ему картину?
Молчавший все это время мужчина, наконец, заговорил, голос у него оказался какой-то тоненький и заискивающий.
- Позвольте мне все объяснить уважаемый Павел Никодимович. Я занимаюсь тем, что покупаю и продаю картины, я даю очень хорошую цену за стоящий товар, а если верить Антонине Васильевне у вас именно такой.
Павел по-прежнему молчал, тупо уставившись на говорившего. Тогда мужчина продолжил.
- Если я не ошибаюсь, вы недавно нарисовали картину. Так вот я хочу ее купить у вас.
- Антонина Васильевна, в чем дело? Зачем вы сказали ему, что я продаю картину?, - Коверчагин был возмущен, тем, что старуха позволила себе распоряжаться его произведением.
- А разве голубчик ты не собираешься ее продавать? Да ты не бойся Абрам Моисеевич даст хорошую цену за нею. – Антонина Васильевна радостно улыбалась своим беззубым ртом, такую улыбку у нее вызывало лишь предвкушение денег.
- Да вы, что спятили? Я не собираюсь продавать портрет, да же за все сокровища мира! - не заметно для себя Паша перешел на крик, но гостя это не смутило, напротив он дружелюбно улыбнулся и вкрадчиво заговорил.
- Ну, сокровища всего мира, это, конечно, я вам предложить не могу, а вот такую сумму, пожалуйста, - вытащив из кармана записную книжечку, он быстро начертал на ней что-то и вырвав страничку, протянул художнику. Взяв листок, Павел мельком взглянул на него, Антонина Васильевна в свою очередь, сильно вытянув шею, посмотрела через плече Павла на бумажку, моментально ее глаза заблестели руки затряслись.
- Я же говорила Абрам Моисеевич, не пожадничает.
- Убирайтесь вон Абрам Моисеевич, или вы русского языка не понимаете, я не продаю картину и никогда не продам. Может мне вам это на иврите объяснить?
- На вашем месте я бы не зарекался Павел Никодимовия, как говорится от сумы, да до тюрьмы., - многозначительно улыбнувшись, гость, ушел прочь, Антонина Васильевна стояла и только моргала глазами, до нее еще не дошел весь трагизм ситуации. Но через секунду она ожила и, подойдя к Павлу, зашипела ему в лицо.
- Ах, значит так голубчик Павел Никодимович. Я к тебе по-хорошему и то, и это, а ты вот как. А чем же ты платить мне собираешь, я вечно ждать не буду. Или плати или убирайся. Ишь ты мне отыскался какой?, - говоря, старуха брызгала слюной, ее глубоко посаженые глаза горели ненавистью, она никогда в жизни не упускала столько денег.
Коверчагину все надоело, он устал, молча, поднявшись с сундука, он вышел из комнаты, и под желчные крики старухи спустился вниз. Неожиданно в его голове возникло желание пойти к реке, туда, где умерло его прошлое и родилось настоящее. Антонина Васильевна еще долго кричала и после того, как ушел Павел, наконец, выпустив весь свой яд, она, кряхтя, подняла листочек с начертанными на нем цифрами и, прижимая его к сердцу, пошла к себе в комнату, там старуха спрятала его в кубышку. “Авось одумается мальчишка, тогда и сгодится бумажка, если вдруг Абрам Моисеевич забудет о цене и предложит меньше”. Хозяйка себя только этим и утешала, а то бы лопнуло ее сердце от такого огорчения.

Тяжелая мутная вода медленно почти незаметно двигалась вперед, неся на себе различный мусор. Горожане городка К. не очень заботились о своей реке, и поэтому с каждым годом она становилась все грязней и грязней. Коверчагин смотрел на воду, на ее плавное течение и у него кружилась голова, в памяти всплывал тот вечер, который он долго не мог забыть, воспоминания о котором всякий раз жгучей болью отзывались в его сердце.
IX

Где-то вдалеке слышались веселые песни колядующих, их отголоски разбавляли зябкую тишину, царившую в одинокой халупе, ютившейся в трущобах провинциального городка. Мертвый ветер гулял в останках хлипкого строения, навевая бесконечную меланхолию и апатию. Крупные белые хлопья снега обильно падали с неба и подхваченные свирепым ветром, кружились в бешеном ритме застилая своей белизной все вокруг. Ночь перед рождеством, самая волшебная пора, она заставляет поверить в чудо даже скептиков. Взрослые и дети с одинаково восторженными лицами ожидают прихода этого чарующего праздника приносящего с собой исполнение желаний порой неосознанных даже самим человеком. Желаний, скрывающихся в глубине подсознания, желаний, исполнение которых может привести к страшным последствиям. Все вокруг преображается, каждая даже самая ненужная вещь в эту ночь превращается в само волшебство, в нечто, что пришло к нам из вне. Но обитатель заброшенного домика, кажется, забыл о веселье и празднике, он сидел в полном одиночестве, свесив голову и закрыв лицо холодными ладонями. Сказочная луна, деловито расположившаяся на темном небе, серебрила своим светом танцующие хлопья снега, не желая заглядывать в слепые окошки заброшенного дома. И поэтому комната, в которой сидел Павел, была погружена во мрак, лишь жалкий огарочек сальной свечи освещал небольшое пространство стола, на котором и стоял. Павлик отстранил ладони от лица и посмотрел в окно, в его карих глазах появилось нечто новое, нельзя было понять сразу, что это. И только присмотревшись можно было осознать, что его глаза это и есть глаза всепоглощающей пустоты, равнодушия, которые завладели художником. Переведя взгляд на стол, Коверчагин заметил на нем старого сморщенного горбуна, вместо свечи, размером он был не более мизинца. На его крохотной головке красовался колпак с пламенем на верху. Лицо горбуна поражало своей злобой, его сверкающие кошачьи глаза буквально метали молнии, рот был искажен в каком-то оскале. Старый горбун не шевелился, словно выжидал чего-то, лишь его злобные глазки бегали из стороны в сторону. Паша бессмысленно смотрел на непрошеного гостя, ни удивления, ни страха не испытывал он в этот момент. Но вдруг в его глазах как будто вновь появилась жизнь, родились человеческие чувства.
“- Дьявол, это сам Дьявол пришел за моей жалкой душой!”,- внезапно вскричав, художник вскочил на ноги, и страшно вращая глазами, забегал по комнате. - “Прочь, убирайся прочь, исчадие ада! Перестань, прекрати меня истязать! Убей или отпусти!”, - душераздирающие крики наполнили тишину дома и улицы. Шея Коверчагина покраснела, страшным узором прорезались на ней напряженные жилы. Сморщенный горбун исчез также внезапно, как и появился, и теперь на убогом столе, как и прежде стоял лишь огарок свечи. Павлик, успокоившись, сел обратно на соломенный, пропахший сыростью матрац, упершись локтями в колени он положил голову на ладони и унесся мысленно прочь от земли. В последняя время Павла постоянно посещали галлюцинации, что их вызывало, болезнь, голод или расстроенные нервы? А может быть все вместе, Коверчагин не отдавал себе отчета, он верил, что все вокруг происходящее правда, а порой ему казалось наоборот, что это все бред, горячка. Он жил в непонятном подвешенном состоянии. Часто Коверчагин не мог понять сон сейчас или явь, запутавшись в конец, он перестал различать два этих понятия, для него все слилось воедино. Паша пугал окружающих своим видом. Худой как сама смерть, с бескровным лицом и губами, с пустыми, нечего не выражающими глазами, часто разговаривающий вслух сам с собой он походил на безумца. Все его сторонились, даже самые убогие и уродливые обитатели трущоб. Но вскоре художник избавил их от своей неприятной компании, заколотив малюсенькие окошки гнилыми досками, он полностью отрешился от внешнего мира. Что сломало его внутренний стержень, что лишило его жизненных сил, превратив в страшное дикое существо? Катенька, Катюша, Катерина, конечно же, она всему винной, и та последняя их встреча в беседке ее увядающего сада. Нелюбовь, унижение, резкое разочарование, чувство бесконечного всепоглощающего одиночества, постоянное непонимание, все это сломило молодого Коверчагина, заставило его похоронить себя заживо в этом заброшенном ветхом домишке. Почти каждую ночь к нему приходила Екатерина Святославовна, она была такой светлой, воздушной, словно соткана из запах тех самых роз, которые он хотел подарить ей в тот памятный день. Но как это странно вот так, внезапно растворятся в воздухе. Первое время Павлик удивлялся почему, его любимая Катенька всякий раз, как он хочет с ней заговорить уходит. И так необычно, ни через дверь, а просто. Просто растворяется в затхлом воздухе комнатки. Но вскоре Паша привык и уже не пытался говорить с ней, а просто смотрел на нее, молчал, стараясь даже не дышать, что бы ни что не вспугнуло его любимую. Для него жизнь превратилась в сплошное ожидания вечера, а значит ее появления, возможности смотреть на нее, впитывать в себя ее запах, который почему то и был запахом тех прекраснейших роз, которые, упавши на землю, были растоптаны, лакированными туфлями дворянина. Всякий раз с приходом Катерины, комната наполнялась этим ароматом, он проникал по всюду, наполняя собой каждую щелочку, и трещинку. От него безумно кружилась голова и тело отказывалось повиноваться, но как только Катенька уходила, дурман роз, так же исчезал, не оставляя ни малейшего намека на то что он когда-то заполнял эту жалкую коморку. Иногда с наступлением ночи Катюша не приходила, вместо нее являлся сморщенный уродливый горбун, он появлялся из огарка сальной свечи, или он сам и был этим огарком? Черт его знает, Павлу вообще-то было безразлично это, поэтому он никогда не думал, что есть горбун. Когда уродец появился впервые, Коверчагин отнесся к нему с полным равнодушием, но в последующие вечера с появлением карлика, в душе художника зарождалась необъяснимая ярость, раздражение. Паша чувствовал, что злобный урод принесет ему несчастья, что каждое его появление не к добру. В какой-то момент Павлик стал воспринимать старого горбуна, как один из образов Дьявола и это осознание сводило его сума.
Чье-то присутствие заставило Коверчагина поднять голову, перед ним стояла Катя. Как и прежде он затаил дыхание и, не моргая, стал всматриваться в гостью. Она стояла напротив всего в одном шаге от него и была какой-то чужой, совершено иной. В голову Павла стала заползать чувство, неприятное и навязчивое. Это не его Катенька! Она слишком румяна и вовсе не легка и почему она одета в шубу, ведь всегда он видел ее в голубом платье. И где сводящий сума дурманящий разум аромат роз, который она всегда приносила с собой или которым она была сама. Недоумение, полная растерянность отражались на лице молодого художника.
Внезапно из глаз Екатерины полились огромные жемчужины слез, они текли по щекам сплошным потоком омывая ее красивое лицо. Тревога, и непреодолимое желание защитить Катю зародились в душе Паши. Подойдя к ней, он своей холодной желтоватой ладонью стал вытирать ее горячие слезы. Неожиданно Коверчагин отскочил как ошпаренный и дико смотря на Екатерину Святославовну беззвучно зашептал что-то своими белыми губами.
- Павел Никодимович, что с вами? Чего вы испугались, это же я, - Катя заговорила как-то неуверенно, что было ей несвойственно, обычная ее гордость и надменность куда-то бесследно исчезли. В ее выцветших от постоянных слез глазах более не было насмешки, они были наполнены печалью. В ней с трудом можно было узнать ту прежнюю гордую красавицу Екатерину, теперь она предстала перед Павлом совершенно иной: потерянной, испуганной, глубоко несчастной и жалкой. Боже мой, разве кто-нибудь мог подумать, что Катенька может быть жалкой! Впервые за долгое время у Коверчагина стали приходить мысли в порядок, он стал раскладывать все по полочкам. Подойдя к гостье, он потрогал ее за руку, дабы убедиться в ее реальности. Она по-прежнему не исчезала. Павел понял, что та великолепная светлая девушка пахнущая розами была лишь призрак, выдумкой, то, что он любил в Екатерине, вернее то, что он выдумал, а потом полюбил в ней. А теперь вот перед ним стоит настоящая Катя из крови и плоти, такая ничтожная. Павлик был поражен тем, что совершенно ничего к ней не испытывает, на самом деле он долгое время любил не Катерину, а лишь, то чем наделил ее, то есть тот самый призрак, что являлся ему по ночам. Сухие потрескавшиеся губы Павлика растянулись в усмешке, ему было почти весело от того, что он наконец-то понял, что не любит ее.
- Павел Никодимович, не молчите, молю вас только не молчите, пожалуйста. Вы меня пугаете, - Катя дрожала всем телом ей было холодно и страшно. Она ненавидела себя и художника за то, что полностью была в его власти, от его слов зависела вся ее дальнейшая жизнь. Да разве это можно назвать жизнью, конечно, нет существование, прозябание так будет правильнее. Катерина всматривалась в лицо Павлика, она хотела понять как он ее примет, но чем больше она в него всматривалась, тем сильнее билось ее сердце. Он был определенно ненормален, с безумной улыбкой, со странным выражением глаз. Екатерина сомневалась в его ответе не долго, в конце концов, он ее любит, значит, примет и простит.
- Екатерина Святославовна, какая честь, я не верю, своим глазам, неужели вы соизволили посетить мое убогое жилище. Премного вам за это благодарен, - Павел говорил с иронией в голосе и, сказав последние слова, отвесил шутовской поклон. Катя не знала, как вести себя дальше, она ведь не этого ожидала, когда шла сюда.
- Павел Никодимович, не говорите так со мной. Я знаю я перед вами во многом виновата, но поймите, - Катерина стояла мгновение, в растерянности не зная какие слова нужно сказать, заломив руки она продолжила, - постарайтесь понять, я сейчас в ужасном положении, я одна, совсем одна и кроме вас у меня никого нет, - из глаз девушки брызнули слезы, она замолчала не в силах продолжать, в ее глазах явственно читалась мольба. Павлик смотрел на нее с высоты своего роста, жалость овладела им, глаза наполнились слезами. Почему все закончилось именно так, ведь они могли быть счастливы тогда, а теперь такой печальный конец. Слезы пеленой застилали глаза художника, он был на распутье принять и простить или нет. Она такая слабая и беззащитная у нее нет никого кроме него. Она пришла к нему значит, она что-то чувствует, значит, он не безразличен ей. Павлик уже готов был извиниться за свою дерзость, встать перед ней на колене и целовать ее руки, но неожиданно в правом виске появилась пульсирующая боль, она нарастала и расползалась, словно жирная чернильная клякса на белом листке бумаги. Обхватив голову руками, Паша скорчился от боли, распространившейся по всей голове, стиснув зубы, он закрыл глаза и вдруг в его памяти стали всплывать картинки из прошлого. Все без исключения, все то ужасное, что было у него и где главную роль играла Катерина. Ни одного светлого момента, сплошная боль и унижение. До его сознания донеслись слова Катеньки, она говорила слабым голосом, беспрестанна всхлипывая.
- Я понимаю вам трудно вот так внезапно увидеть меня. Павел Никодимович вы в праве знать все, что случилось со мной и только тогда вы сможете принять верное решение, выслушайте меня прошу вас, - от волнения гостья постоянно сбивалась, она прижала руки к сердцу, чтобы хоть как-то успокоить его, - можно я сяду, мне очень тяжело.
- Конечно, садитесь, - Коверчагин пододвинул ей неотесанный чурбачок, служивший ему стулом. Екатерина медленно и как-то тяжело опустилась на него, при этом держась правой рукой за поясницу. И только сейчас Павлик заметил, что она на сносях, его руки мелко задрожали, в груди что-то екнуло.
- Вы, наверное, помните того дворянина, что был со мной в беседке в тот вечер, - художник утвердительно кивнул головой, его поразило, как она спокойно ему об этом напоминает, неужели ее не разу не мучила совесть, - так вот я любила этого человека, любила всем сердцем, как вы меня или может даже сильней. Я потеряла рассудок из-за него, словно сошла сума, - она внезапно замолчала, вперив взгляд в темноту. Тяжелый вздох вырвался из ее груди, и она продолжила, - Он обещал жениться на мне, но солгал. Я.., - громкие рыдания нарушили ее рассказ, она залилась слезами уткнув лицо в платок. Павел знал конец истории, он обо всем догадался и без слов. Она, как и прежде пришла сюда, что бы насмехаться над ним, что бы унизить его. Катерина хотела продолжить, но не могла найти нужных слов и поэтому молча теребила край пальто. Коверчагин тоже молчал, ему было тяжело на душе, горечь обиды жгла израненное сердце. Немного успокоившись, девушка подняла свои блестящие от слез глаза на Павла, в ее взгляде было все и мольба, и надежда и тоска.
- Павел Никодимович, давайте забудем все, что было, и начнем с чистого листа. Я ведь только недавно поняла, что все это время любила вас. А все мои насмешки это просто мой дурной характер, - ее лицо исказило страдание, она постоянно вздыхала и делала большие паузы между словами.
- Черт, черт, черт!, - Павел забегал по комнате, нервно размахивая руками, все мышцы на его лице напряглись, придав ему страшную гримасу. Катерина невольно вскрикнула испуганная такой реакцией. Неожиданно остановившись, Павел желчно заговорил, - Так это вы меня так любил?! И ребенок, наверное, тоже мой!, - он резким движением руки указал на живот Кати. Та густо покраснела и неслышно заплакала, спрятав лицо в ладонях, - Да вы Екатерина Святославовна ни кто иная как гулящая девка! Дрянь! Пришли глумиться надо мной, как и прежде. Думали да он такой дурачок, сельский художник, да он полный идиот и возьмет меня с ублюдком ещё и благодарить будет за честь!, - Павел захлебнулся собственной злостью и закашлялся. Катя сидела, не жива ни мертва, она ведь думала именно так, а теперь все ее планы и надежды связанные с этим ничтожеством рушились.
- Пашенька, родненький, да что с тобой? Это же я Катя, неужели ты забыл меня, забыл свою любовь ко мне? Я не верю я не могу в это верить!, - она говорило очень эмоционально, тембр ее голоса, то повышался, то понижался, доходя до шепота. От волнения она кусала губы в кровь, ее руки находились в постоянном движении, она беспрестанно стискивала пальцы.
Катерина не могла видеть лица Павла из-за темноты царившей к комнатке, к тому же он стоял в самом темном углу, совершенно без движения, не было слышно даже его дыхания. Девушку это сильно пугало, ей казалось, что это бес, а не человек. Тяжелая тишина повисла в убогом домишке, но, наконец, Павлик решился ее нарушить, сделав шаг вперед, он подошел к Екатерине. Его лицо по-прежнему оставалось в тени, и только глаза высвечивал слабый огонек свечи.
- Я гоню вас прочь от себя только потому, что я очень хорошо помню вас, помню дни наших встреч, - художник говорил бесцветным ровным голосом, его глаза вновь стали пустыми.
Катя прикрыла глаза рукой и несколько секунд сидела так, затем она медленно поднялась, ее глаза из небесно-голубых превратились в темно синие, у нее всегда менялся цвет глаз, когда изменялось ее настроение. Темно-синий цвет означал злость, ненависть.
- Я удивляюсь сама себе, зачем я пришла в эту зловонную яму, чего я хотела получить от такого убожества как вы? Пора скинуть маски. Да я никогда не любила вас. Не любила и не полюблю! Да посмотрите же на себя вы ничто, жалкое никчемное существо. Ни одна девушка вас никогда не полюбит. Да вы и сами никого не можете любить! И меня вы никогда не любили! Иначе вы бы приняли меня, но что взять с такого неудачника. - Катенька больше не притворялась, так как поняла, что ее план безнадежен. Все таки, где-то она допустила ошибку. От ее кротости и беззащитности не осталось и следа, теперь перед Коверчагиным была прежняя Катя, только еще более желчная, она буквально превратилась в злобную фурию. Гнев овладел художником, его бесило то, что она даже не скрывала своего презрения, то что, оказавшись в таком безвыходном положении она выше и сильнее его. В какой-то момент он чуть было не потерял над собой контроль и не ударил Екатерину, но вовремя остановился, его занесенная для удара рука зависла в воздухе, а потом безжизненно повисла.
- Ну чтож Павел Никодимович, жалкий маливатель, мы с вами оба на самом дне. И знайте, что я просто так не отпущу вас, со дня нашей первой встречи мы с вами связаны не видимыми нитями судьбы. И клянусь вам, что как бы плохо не было мне, вам будет вдвое хуже. И когда моя жизнь оборвется, обещаю ваша так же не продлиться слишком долго. Я потяну вас за собой в ад, что бы мы горели на огне вместе, ведь вечность это так долго, - она говорила полушепотом, сощурив свои большие глаза. Павел всегда замечал в ней что-то змеиное, но сейчас она как никогда походила на змею: желчная, зловещая и беспощадно жестокая. Катерина вышла из дома Коверчагина победительницей, несмотря ни на что. Она была как всегда сильней. Что-то подсказывало Паше, что ее слова окажутся вещими, его это и пугало и злило. Он ни как не мог смериться, что она вновь растоптала его.
- Ведьма!, - Павлик выкрикнул это слово изо всех сил, он вложил в него все самое плохое, что испытывал к Катерине. Оглушающий почти не человеческий вопль вылетел в ночную улицу и подхваченный эхом разнесся в серой морозной пустоте. Под жалобный скрип снега уходила Катерина в черную пустоту, из ее ясных глаз катились жаркие слезы. В какой-то момент до нее до несся душераздирающий крик Павла, его принесло заботливое эхо пустынной улицы. Лицо девушки осветила ликующая полуулыбка, она была довольна собой. Одинокая, брошенная всеми, даже собственной жизнью, но по-прежнему гордая, самовлюбленная и прекрасная удалялась она прочь.

X

Уже давно стемнело, нестерпимый холод заставил Коверчагина вернуться в реальный мир, из страны собственного прошлого. Все это время он простоял без движения, сжимая три алых розы в руках. Посмотрев на цветы, он кинул их в реку: ‘’’“Это последнее, что я сделал для тебя. Пусть эти цветы будут укором, вечным укором тебе. Я знаю, что никто не прейдет поплакать о тебе на твою странную могилу, и я то же больше не прейду. Ты заслужила одиночества, ты ведь всю жизнь стремилась к нему, так оставайся на веки одна в этой грязной реке. Помнишь, ты обещала прийти за мной, когда умрешь, чтобы мы горели вместе, ну где же ты? Почему не приходишь?”, - Павел попытался улыбнуться, но вышла лишь горькая усмешка. - “Прощай на веки, теперь я наконец освободился от тебя, я чувствую девушка на портрете меня защищает и она не даст тебе меня мучить и дальше’’”, - Коверчагин бросил мимолетный взгляд на воду и вдруг ему показалось, что из реки на него смотрит Катино лицо, оно самодовольно улыбалось, словно надсмехалось над словами художника, над его уверенностью. ““Чур меня, чур”””.”, - Павел отскочил от воды и перекрестившись, опрометью побежал прочь, не разбирая дороги. Через некоторое время Паша остановился, что бы оглядеться, он оказался в заброшенном парке. Чувство тревоги и приближающегося несчастья нарастали в груди у Коверчагина.
Домой он возвращался по небольшой тропинке через парк, окруженный многовековыми деревьями, которые под светом полной луны отбрасывали странные страшные тени. Когда Павлик уже подошел к самому дому Антонины Васильевны ночной воздух наполнился, воем собак. Они выли протяжно и заунывно, заставляя трепетать сердце молодого художника. Ему захотелось как можно скорее попасть в дом, он ускорил шаг. Старуха уже давно спала, Павлик был этому только рад ему было боязно встречаться с хозяйкой из-за той соры с Абрамом Моисеевичем. Зайдя к себе в коморку Павел лег на сундук и закрыв глаза, постарался успокоиться, но его сердце учащенно билось, чувство беспокойства не покидало. Тогда он встал и, подойдя к портрету, сдернул с него покрывало, пламя свечи высветило девушку небесной красоты, она по-прежнему безмятежно улыбалась.
- “Я знаю ты меня защитишь”, - прошептал художник и ласково провел рукой по картине. Сразу отлегло от сердца ему стало так легко, и почему-то непреодолимо захотелось спать. Глаза слипались помимо воли, и Павлик лег на свое ложе. Почти сразу же он уснул, забыв даже завесить портрет. Огромные старинные часы в низу пробили полночь, и все замерло, словно в ожидании и только коты трусливо прижались к полу. В закопченное маленькое окошко пробился яркий голубоватый свет луны. Луч упал прямо на портрет, осветив девушку из страны грез, потом он заструился, и из него соткалась какая-то фигура. А после все пришло в обычное движение: старый дом заскрипел под собственной тяжестью, часы продолжили громко отсчитывать время и притихшие на мгновение коты, вновь ожили.
XI

- Чего разворчались? Сейчас будете, есть прорвы вы этакие! Ишь морды воротят. Благодарите за скудную еду постояльца, живет, как у Христа за пазухой и платить не платит, - Антонина Васильевна говорила нарочито громко, что бы ее услышал Коверчагин, при этом она усиленно грохотала кастрюлями и разной утварью. В сон Павлику проникали эти раздражающие звуки, разрушая чары Морфея. Спать и дальше более не представлялось возможным. Паша открыл глаза, как ни странно солнечный свет их не ослеплял, вопреки обыкновению художнику было легко, он буквально чувствовал крылья у себя за спиной, и это состояние блаженства не могло уничтожить даже столь не приятное пробуждение, под скрипучие крики старухи и грохот посуды. Свесив ноги с сундука, он пригладил руками растрепанные волосы и стал слушать недовольство хозяйки, которое она выражала на весь дом.
- Кручусь тут как проклятая, а ноги ведь уже ни те, да и глаза. Вот так всю жизнь с этим тряпьем провозилась, да и ослепла. Думала возьму жильца, хоть помощь, какая будет, а тут одно расстройство. Ох, за что мне все это ни денег, ни спасибо, за доброту мою. Даже совета принять не хочет, вот на кой ему эта чертова картина, продал бы Абраму Моисеевичу и дел то всего. И деньги были бы и жизнь спокойней., - Павел стоял в дверном проеме и смотрел на возмущающуюся старую женщину, которая пыталась заняться делом, но у нею все валилось из рук. С Антониной Васильевной так было всегда, когда от нее ускользали деньги, особенно если их было много. Коверчагин иронично улыбался, глядя на этот кричащий комок тряпок, о какой доброте она говорить, ведь у нее все ради и для денег.
- А голубчик Павел Никодимович, пожаловал, - старуха бросила свое занятие и, застыв на месте, уставилась на постояльца, ее вид не предвещал ничего хорошего, - небось, чаек пить изволите?
- Не откажусь, - постоялец более не улыбался, ему было не по себе разговаривать с разъяренной старухой.
- Значит, изволите чаек пить! А на что по твоему старая женщина чаю купит, если ты не платишь?!, - и Антонина Васильевна со всего размаху швырнула сковороду о пол. Павлик понял, что разговаривать с ней бесполезно, нужно было исчезнуть с глаз ее долой, хотя бы на время. Так как идти ему было не куда, то он, решил запереться у себя в комнате и не выходить.
- Достану я вам денег, - Паша, выпалив слова, и быстро поднялся к себе, что бы хозяйка не успела его остановить. Запрев по крепче дверь, дабы не слышать ее упреков и жалоб, художник подошел к столу и замер в растерянности, так как совершенно не представлял, где достать денег, единственный выход это продать портрет, но это равносильно смерти. Коверчагин чувствовал, что это больше, нежели картина, что в ней частичка его души. Заложив руки за спину, Павел ходил взад и вперед по своей коморке, мысли перескакивали с одной на другую, но внезапно что-то натолкнула его заглянуть в стол. Отодвинув верхний правый ящик, молодой Коверчагин замер на месте, глаза округлились от удивления, рот приоткрылся. Там лежала куча скомканных денег. Когда он стал их разворачивать и раскладывать, то его удивление возросло еще больше, там были исключительно крупные купюры. Прижав руку тыльной стороной ко лбу, Паша проверил, нет ли у него жара, не бредит ли он. Положив деньги обратно он опустился на сундук и, почесав голову, стал размышлять. Его лицо осветила радостная улыбка: “”Ну конечно же! Не зря ведь Антонина Васильевна говорила все утро про свою заботу и доброту, про уплату”.” Обрадованный своей догадкой Павлик вскочил на ноги и с улыбкой на губах продолжил свою мысль. “”Все таки она замечательная старушенция не заметно подложила мне деньги, что бы я смог уплатить ей же за жилье. Я понимаю ее, она просто не хочет, что бы все знали какая она добрая и поэтому делает все тайно”.” От удовольствия Паша захлопал в ладоши и, схватив все деньги в руку помчался вниз.
- Ну что Антонина Васильевна как на счет чайка?, - постоялец буквально расплывался от удовольствия.
Старуха недовольно фыркнула и приготовилась выдать тираду страшных ругательств, так как не терпела издевательств над собой, но Павлик не стал ее томить, и протянул руку с деньгами. Реакции хозяйки была практически такой же, как и художника, прейдя в себя, она мгновенно выхватила бумажки из рук Коверчагина и, повернувшись к нему спиной стала прятать их в тряпье, которое служило ей одеждой.
- Ой, милок заходи, я тебе кофею налью, самоварчик только вскипел. А может тебе еще одеяльце нужно так ты скажи, - старуха изменилась прямо на глазах, она стала заботливой и предупредительной, ее голос не скрипел, а напротив был мелодичен. Павла всегда удивляла эта ее способность изменять тембр голоса. То она говорила как не смазанная телега, то напротив ворковала как голубка. На мгновение лицо художника опечалилось, его озадачила реакция Антонины Васильевны, слишком сильно она была удивлена и так естественно, неподдельно.
- Ну, садись, я сейчас подам, - старуха стала, суетится, пытаясь во всем угодить постояльцу, - а где ж ты денежек столько взял?
Коверчагин не знал, что и ответить, зачем она это спрашивала, заставляя его врать. Семя сомнения поселило поведение хозяйки в душу Павлику.
- Милая вы моя Антонина Васильевна разве это так уж важно. Самое главное, что вы самая замечательная и добрая на всем белом свете. И давайте я вам помогу, - взяв тяжелый пыхтящий самовар, Паша поставил его на стол, и случайно бросив на него взгляд, увидел там свое озабоченное лицо и блестящие живые глаза старой женщины.
Весь день провел художник в размышлениях он ни как не мог отделаться от неприятного чувства, что что-то нечисто с этими деньгами. Уж больно не поддельной была радость и удивление старухи. “”К тому же если я заплатил ей ее же деньгами, зачем она постоянно пытается мне угодить?””. От этих бесконечных вопросов болела голова, они ни на минуту не покидали Коверчагина, доставляя душевные муки и напряжение. Он думал, было пойти погулять, что бы холодный воздух остудил его голову и привел мысли в порядок, но ничего из этого не вышло, он лишь промерз вест до ниточки и не более. Только вернувшись к себе, Павел Никодимович заметил, что портрет не завешен, раньше такого не было. Художник всегда закрывал картину, так как боялся, что краски могут выцвести. Присев на корточки Коверчагин обвел указательным пальцем контур незнакомки и вдруг в глаза бросилось выражение лица девушки оно было совершенно иное, нежели раньше. Снисходительная слегка насмешливая улыбка касалась ее тонких губ, глаза смотрели, так как смотрят родители на своих незадачливых малышей. Куда пропала ее ангельская кротость, и излучаемая доброта. Всмотревшись получше, Павлик заметил, что, и сама атмосфера картины так же другая все, абсолютно все изменилось на полотне.
Встав на ноги, Паша потер лоб рукой, сел на свое ложе и тихо сказал: “”””Размышления о деньгах совершенно расстроили мне нервы. Чего это я, в самом деле, выдумываю, ясное дело Антонина Васильевна положила их в стол”””. И, наконец, успокоившись, он заснул глубоким сном.

XII

Шли дни, принося с собой то снег, то ветер. Они выстраивались безликой вереницей и образовывали собой недели. А недели приносили новые неприятности вселяли в душу молодого художника мрачные мысли. Недолго Павлик прожил в гармонии с собой и внешним миром, в скоре история с деньгами повторилась. Когда Коверчагин второй раз нашел деньги у себя в столе у него подкосились ноги, закружилась голова, в глазах потемнело. Опершись рукой о стол, что бы не упасть, он беззвучно зашептал: ””Что же это происходит? Боже всемилостивый не дай мне лишится рассудка””. Деньги появлялись и потом, почти каждые две недели обнаруживал Паша их в своем столе. Думать и далее, что это бескорыстная помощь старухи было абсурдным. Трудно представить, что творилось на душе у Павлика. Где-то там внутри него появилось черное пятно, оно росло с каждым днем поглощая Павла, это был страх, предчувствие чего-то крайне не доброго. Тягостное состояние, постоянная боль в висках были спутницами художника в последние дни. Его иногда охватывала такая паника, что тряслись коленки, затруднялось дыхание, а потом это проходило так же внезапно, как и появлялось. Непреодолимое желание поделиться с кем ни будь рассказать все мучили Коверчагина. Кому он мог открыться, безбоязненно довериться? Антонине Васильевне? Да она просто посмеется над ним, скажет, что бы брал деньги, да радовался. А больше не кому, только сейчас он почти физически ощутил свое одиночество, потребность в общении и поддержки. Тоска и чувство приближающейся беды окутывали Пашу, делая его жизнь не выносимой.
Запах готовящегося обеда не давал покоя котам, они все собрались на кухне и жалобно мяукали, смотря на свою хозяйку, некоторые из них терлись о ее ноги показывая тем самым свою любовь. Лишь один Басурман гордо восседал на окне и смотрел сверху вниз, меряя всех высокомерным взглядом. Коверчагин стоял в дверном проеме и смотрел на большого рыжего кота. Он завидовал ему, завидовал по настоящему. Не раз в его голову закрадывалась мысль, о том, почему он не может быть вот таким же гордым сильным, уверенным, не может быть хозяином собственной жизни. Подойдя к Басурману, Павлик почесал его за ухом, кот дружелюбно мяукнул, и продолжил с философским видом наблюдать за своими собратьями, снующими по кухоньке.
- А Павел Никодимович, ни как обедать пришёл? Ну, присаживайся я сейчас, - старуха шамкала своим беззубым ртом и улыбалась, обнажая единственный желтый зуб. Коверчагин сел за стол и стал смотреть в окно. Антонина Васильевна подала ему тарелку с горячей кашей и села напротив, - Чего это ты не разговорчастый такой в последние дни?
- Я?, - усилием воли художник заставил себя отвести взгляд от окна и посмотреть на старуху. Каждое движение, даже самое не значительное давалось ему с трудом, - Я просто..., - не зная, что ответить Паша стал есть.
Старуха, сощурив свои подслеповатые глаза, наблюдала за постояльцем, за выражением его болезненного лица с впалыми скулами.
- А чего это у тебя руки так трясутся, прям и ложку держишь с трудом, - в голосе старой женщины слышались не поддельные нотки тревоги.
Коверчагин посмотрел на свои руки, на длинные пальцы и только сейчас заметил он, что они действительно сильно дрожат. Ему стало стыдно, и он быстро спрятал руки под стол.
- Да что с тобой творится? Ты посмотри на себя у тебя вид как у шального, - Антонина Васильевна поднялась из-за стола и, взяв отполированную кастрюлю, поднесла ее к лицу Паши. Он вздрогнул, увидев собственное отражение, и молниеносно вскочив, бросился к себе, не проронив ни слова. Забежав в коморку, он запер дверь и, облокотившись об нее спиной встревожено заговорил: ““Что за чертовщина? Это, наверное, происходит не со мной. Это не я! Это не могу быть я!””, - Павел стал медленно оседать на пол. Обхватив голову руками он сидел на корточках и тихо плакал, его воспаленный мозг не мог больше выдерживать такого напряжения.
А Антонина Васильевна, убрав со стола не доеденный обед постояльца, села на скамью и монотонно поглаживая одного из своих любимцев полушепотом приговаривала: “”Я ведь говорила ему о судьбинушке Бориса Ивановича и о том как бы он ее не повторил. Но что для него слова старухи?”” ”

XIII

В темной сырой коморке на жестком сундуке, под трухлявыми одеялами лежал покинутый всеми художник. Его бледные губы о чем-то шептали, глаза были устремлены в грязный потолок. И только напрягая слух можно было услышать тоскливый монолог Коверчагина.
“”Мысли роятся в голове вызывая мигрень. Хаос в моей черепной коробке сводит меня сума, заставляет корчиться от боли. Я не знаю, я просто запутался, я хочу свободы от себя самого. Порой наступают такие безумные моменты, когда мне страшно оставаться с собой наедине. Это абсурд, сумасшествие! И в то же время это правда. Мне страшно за себя, я не могу понять какого черта, что со мной происходит, когда это пришло и когда это уйдет от меня, если конечно такое вообще возможно. Может быть, это всего лишь последствия одиночества, может именно оно разрушает мой мозг, наполняя его безумием? Хотя нет, это не может быть оно, это не правда! Я люблю одиночество, значит то, нечто другое. Ну, вот Что? Я не могу понять, мои мысли рвутся на части, я чувствую, как мой воспаленный болезненный мозг разрушает мою черепную коробку. А что потом, что будет со мной потом? Даже если мне удастся все это пережить, я не когда не буду прежним это навсегда изменить мою жизнь, сделает меня другим. Ну, вот каким? Каким мне суждено быть после этого? Я не знаю или вернее я не хочу этого знать. Мне хотелось бы уснуть и не проснуться никогда, вот так закрыть глаза и расслабить напряженные мышцы. Мое дыхание становится равномерным и практически беззвучным. Мое сознание обволакивает, какая то дымка, я плохо соображаю, мысли замедлили свой ход, я чувствую, как проваливаюсь. Боже как хорошо, это блаженное чувство ни с чем нельзя сравнить, я хочу вот так всегда, зависнуть бы в этом пограничном состоянии на вечно. Между миром сновидений и реальностью””. Незаметного для самого себя Павел уснул, а за окном на землю медленно опускалась ночь, принося с собой волшебство, обостряя все человеческие чувства, особенно чувство страха. Ведь именно ночью люди начинают бояться каждого шороха, малейшего скрипа. Им кажется, что в это время нечистые силы приходят на землю, приходят, чтобы забрать с собой грешные души обитателей Земли.
Нестерпимый холод и тревожные чувства лишили Павлика сна, он свернулся клубочком, подоткнув под себя одеяла, но это не согревала его. Открыв глаза, он стал вглядываться в густую темноту, постепенно глаза привыкали к тусклому лунному свету. И он увидел, что напротив маленького окошка стояла женщина в черном дорогом платье. Ее блестящие волосы были собраны в высокую прическу оголяя прекрасную тонкую шею. Она стояла к Коверчагину спиной, и, что-то прятала в стол. Окончательно проснувшийся Паша захотел спросить незнакомку, что она здесь делает, но в какой-то момент до его сознания дошло, что ни один человек не мог попасть в его комнату через дверь, так как он запер ее на засов изнутри. И когда он осознал это, то дрожь пробежала по всему его телу. Коверчагин чувствовал, как на его голове зашевелились волосы, не смотря на ужасный холод, он весь покрылся испариной. Не смея пошевелиться он лежал, свернувшись калачиком и широко распахнутыми глазами смотрел, как призрачная дама становилась прозрачной, потом ее фигуру окутал голубоватый туман. Все в глазах Павла стало плясать, и внезапно ночная гостья поглощенная туманом растворилась в нем. По спине за бегали колючие мурашки, сердце забилось, где-то в горле, когда художник наблюдал за тем как голубой сгусток дыма вошел в картину. В комнате сразу потеплело и напряженная, мертвая тишина сменилась привычными звуками наполнявшими старый дом. А Паша продолжал лежать в полном оцепенении, скованный страхом. Он по-прежнему смотрел на картину, и ни что на свете не заставило бы его в этот момент ни то, что встать, а даже пошевелиться. Так он и пролежал до самого рассвета с открытыми глазами.
Утро и солнечный свет сняли злые чары ночи, страх отступил. Коверчагин белый как полотно, дрожащий всем телом не спеша встал с сундука. Его пугало, то, что он может увидеть в столе, что-то подсказывала ему, что это могут быть и не деньги. Стиснув зубы, он заставил подойти себя к деревянному столу. Отодвинув один из ящиков, Павел заглянул внутрь. Там лежали прекрасной работы золотые карманные часы, на толстой цепочки. Руки не слушались, в висках стучало, но Паша усилием воли заставил себя взять подарок гостьи в руки. Золото сверкало на солнце, на крышке был выгравирован какой-то до селе не знакомый замысловатый герб. Открыв часы Коверчагин услышал ритмичное тиканье, две изящные стрелки не торопливо отсчитывали время. Не зная зачем, Паша засунул часы в карман и неверными шагами вышел прочь из дома. Антонина Васильевна долго ждала постояльца к завтраку, а затем и к обеду, но так и не дождалась.

XIV

На покрытой тонким слоем инея скамье сидела угрюмая фигура художника. От холода и окутывающей его тоски он весь сжался и представлял собой жалкое зрелище. Свесив голову вниз и обхватив ее обветренными красными руками, Павел размышлял о своей жизни, о том, что происходило с ним. В голове до сих пор не укладывалось, как это девушка с картины может быть живой и зачем она приносит ему деньги. Игривый ветер бросал россыпи колючего снега в лицо Коверчагину, пытаясь развеселить его. Но молодой человек полностью ушел в себя, от напряженного размышления стук в висках усилился, причиняя неприятную острую боль. В ушах зазвучал режущий старческий голос Антонины Васильевны, говорящий пророческие слова хозяина кисти: “ “Ваши же страсти и желания породят то, что убьёт вас, изнутри оставив лишь телесную оболочку””. Звуки вибрировали, слова, то растягивались, то наоборот сжимались, затем в голове зазвучал мужской голос. Не зная почему, но Павлик был уверен, что это говорит Борис Иванович: “”Тот, кто будет рисовать этой кистью знай, что все твои мысли отображенные на холсте претворятся в жизнь””. Это зловещее наставление звучало, так, будто его разносит эхо. То оно затихало, и казалось, что кто-то шепчет прямо в ухо, то напротив звук нарастал, оглушая своей силой. Сдавив голову, что было сил, Павел Никодимович сильно зажмурился, ему хотелось избавиться от голосов в голове. Все стихло так же неожиданно, как и пришло. Но вдруг перед глазами художника возникла Антонина Васильевна, она смотрела на него своими слезящимися глазками из-под кустистых бровей и ехидно посмеивалась. Потом вдруг она опечалилась и, глядя на полную луну, стала что-то шептать. Невозможно было расслышать слов, лишь шепот, зловещий и страшный. Не в силах более выдержать все это Павлик вскочил со скамьи и, опустив руки в снег, зачерпнул его целую пригоршню. Что бы избавиться от навязчивых видений он стал растирать лицо снегом.

XV

- Чаво вам надо, ишь моду взяли вламываться в чужие дома, - Антонина Васильевна буквально кипела от злости, ее коты так же выражали недовольство, изогнув спины и угрожающе шипя, - а нука убирайтесь прочь! В такой час дома сидеть надобно, а не бродить и добрых людей тревожить, - старуха и без того была в дурном расположении духа, ее тревожило долгое отсутствие постояльца. А тут еще какой-то господин в дорогом пальто, модной шляпе и блестящих туфлях, вломился, как к себе домой. Да еще имеет наглость размахивать перед самым её носом своей дорогой тростью с набалдашником в виде головы пуделя. Шляпа незнакомца, надвинутая на глаза, скрывала большую часть его лица, поэтому старая женщина видела лишь самоуверенную улыбку тонких сухих губ, это злило еще больше. Незваный гость молчал и только усмехался каким-то лишь ему одному понятным мыслям. Неизвестно сколько бы продолжалась эта немая сцена, но ее нарушил Басурман, разбуженный криками хозяйки и урчанием собратьев, он в развалку вышел из кухни. Первая реакции была, как у всех он зло заурчал и оскалился, но через мгновение рыжий кот уже ходил кругами около незнакомца выказывая своё дружелюбие.
От гнева старуха стала брызгать слюной и, сжав свои сухие руки с кривоватыми пальцами в кулаки угрожающе ими замахала
- Басурман, ты чего спятил? Какого лешего ты обхаживаешь этого господина, жалкая ты душонка!
Продолжая улыбаться, непрошеный гость снял свою шляпу и тут с Антониной Васильевной случился обморок. Она стала медленно оседать на пол держась одной рукой о стену, пока окончательно не лишилась чувств. Незнакомец сильно испугался, долю секунду он стоял в растерянности, затем побежал на кухню и принес холодной воды. Он спрыснул на лицо старой женщины, и она стала приходить в себя, некоторое время к ней не возвращался дар речи, она лишь открывала рот, но ни единый звук не вырывался на волю. Вскоре ей удалось оправиться от шока, и она заговорила не своим голосом.
- Павел Никодимович неужто это ты, али бес меня попутал?, - и старуха трижды перекрестилась на всякий случай.
- Антонина Васильевна, все хорошо это я вы главное не волнуйтесь, - и Паша помог подняться кряхтящей старухи на ноги, - я знаю, что нам давно уже надо было поговорить, но мне не хватало духу. Теперь уже этот разговор не отложить, я должен открыть вам правду, - художник тяжело вздохнул и, взяв хозяйку под руку повел ее в кухню.
- Ты думаешь, я не знаю, что эта чертова бестия, с картины, жива?, - старуха сказала это с таким беззаботным видом, словно говорила о чем-то обыденном. При этих словах Павлик замер на полушаге, растерянно смотря на старую женщину.
- Ну, чего вылупился как баран на новые ворота, пойдем уж на кухню и там обо всем погуторим, - они не спеша, пошли.
В кухне было как всегда уютно и тепло, хруст горящих дров приносил умиротворение. Огонь одновременно и грел и освещал, поэтому хозяйка не зажигала свечи. Поставив самовар, Антонина Васильевна села на скамью и молчала, Коверчагин так же не решался заговорить, он подошел к окну и с грустью посмотрел на луну. Ее размеренное сияние и магия подавляли, навевая непреодолимую тоску, тоску у которой нет ни начала, ни конца. Что-то давило там внутри, на глаза наворачивались обжигающие слезы. И Павел был благодарен полумраку, царившему в комнате, что скрывал его душевную слабость. Сомнения истязали сердце, вопрос о правильности выбора не давал покоя. Шум кипящей воды заставил старуху подняться с места, разлив чай по чашкам она тихо, словно боясь спугнуть чуткую тишину сказала
- Садись Павел Никодимович, довольно глядеть на луну, - при этих словах Павлик обернулся и сел за стол. Темнота скрывала лица собеседников, словно они были в масках и лишь отблески теплого огня высвечивали старческие подслеповатые глаза старухи и большие карие, по-женски обрамленные пушистыми ресницами, печальные очи Коверчагина.
- Ну, чего молчишь, не знаешь, как начать?, - Антонина Васильевна слегка прищурилась, - Судя по твоей одежке, ты все-таки решил пользоваться деньгами, что приносит тебе та бестия.
Павел не ожидал такого оборота, то, что старуха знала все поразило его как гром среди ясного неба, он выпрямился и, хлопая глазами, открыл рот, но не знал, что ответить на это.
- Чего как рыба на песке губами шлепаешь?, - продолжила старуха, отхлебнув горячего чая, - я знала о том, что она жива с первого момента как увидала ее. Помнишь, ты привел меня к себе в комнату, и показал портрет, а я тогда отшатнулась, словно дьявола увидала, - старая женщина придвинула свое морщинистое лицо ближе к Павлику, и доверительно зашептала, - я то думала, что мне почудилось, а потом, когда ты уплатил мне за жилье, я сразу поняла, что деньги это ее.
- Я и не знал, что вы обо всем догадались. Я не могу поверить, что это все происходит на самом деле. Сегодня ночью я видел ее, она стояла напротив окна, прекрасная как богиня, от нее исходил голубоватый искрящийся свет, а потом она ушла в картину. Я был ни жив, ни мертв, - от волнения Коверчагин не мог более сидеть, он встал и заходил по кухне, размахивая руками. Пар от горячего напитка, разлитого по кружкам струился вверх, словно это были злые духи изгибающиеся в непонятном танце.
- Знаете что Антонина Васильевна, я долгое время колебался, не зная принять ли мне эти деньги или нет, но сегодня я решил их взять. Почему я должен отказываться от подарка судьбы, ведь я их не ворую, - немного успокоившись, Павлик сел на место и обхватив кружку руками стал их греть.
- Охохонюшки, Павел Никодимлвич, а с чего ты взял, что эти деньги не ворованные, она ведь дьяволица, а дьявол не чист на руку, - голос старухи был тяжелым и каким-то замогильным
- Да вы, что! Какая она вам дьяволица, ведь я ее рисовал своими руками, я ее придумал. А разве могли мои мысли породить чудовище. Вы ведь помните слова Бориса Ивановича, он говорил, что кисть отражает на холсте мысли художника, - Павлик даже покраснел от возмущения.
- А почему это ты уверен, что помыслы твои были чисты. Помнишь в то утро ты спустился странным, с дикими глазами и сказал ты мне, что приснилась тебе девушка, и ты ее хочешь страстно нарисовать. Ну, так помнишь?, - старуха буравила своими глазками постояльца, словно от его ответа зависела ее жизнь.
- Как же мне забыть то утро и тот сон, - художник мечтательно закатил глаза и его губы тронула еле уловимая улыбка.
- Так вот что я скажу тебе голубчик Павел Никодимович, а откуда тебе простому смертному знать, что в твой сон не влезла злая сила, принеся на своих крыльях эту ведьму, что погубит тебя.
Коверчагин резко вскочил, схватив голову руками и растрепав уложенные волосы он раздражительно заговорил.
- Да что вы Антонина Васильевна за чушь городите, почему она меня должна погубить, она как ангел. Она само добро и в мой сон она пришла, только для того чтобы сделать меня счастливым. Я чувствую, что она защищает меня.
Старуха ехидно хихикнула и, устремив взгляд на постояльца спросила
- Уж ни от Катьки ли она тебя бережет, - Павлик застыл на месте не зная, что ответить, тогда хозяйка продолжила, - да пойми же ты милый человек, что променял одну ведьму на другую. Толька та была из плоти и крови, а эта дух, с которым не справиться тебе вовек.
Тяжелое молчание воцарилось в комнате, луна медленно плывущая по небу, стеснительно заглядывала в окна отбрасывая причудливые тени. Коверчагин ходил взад вперед заложив руки за спину, его шаги были резкими. Полы длинного дорого пальто, то распахивались, то вновь скрывали фигуру художника. В какой-то момент луна отбросила блик, от чего-то сокрытого под верхней одеждой Павла. Глаза старухи сразу заметили странный отблеск, нарушивший темноту.
- А чего это у тебя Павел Никодимов под пальто блестит?, - старуха даже не пыталась скрыть своего любопытства.
- Это подарок, ее подарок, - отстегнув цепочку от жилетки, Паша протянул хозяйке золотые часы, которые под светом луны загадочно сияли. Антонина Васильевна долго вертела дорогую вещь в руках, ее глаза округлились при виде такого количества золота, в уме она уже прикидывала, сколько могут стоить такие часики. Но вслух сказала совсем другое.
- Что это за рисунок на крышке, такой странный, ни когда раньше таких не видала?, - и старая женщина не хотя вернула часы владельцу. Подойдя к окну, что бы лучше видеть Паша стал рассматривать заинтересовавший старуху рисунок.
- Я право не знаю, что это, но похоже на какой-то герб. Да вы лучше послушайте, как они тикают, - и Коверчагин вложил подарок призрачной дамы в шершавую ладонь старухи.
- Да красиво ходят. Но вот только не дает покоя мне этот рисунок, вдруг это дьявольские письмена.
- Да какого черта Антонина Васильевна вы прицепились к этому дьяволу, всюду вам мерещиться злая сила! Неужели вам не по душе, что у меня, наконец, все хорошо, тем более теперь и вы при деньгах я вам исправно плачу!, - художник резким движением вырвал часы из дрожащих рук хозяйки и спрятал в карман.
- Так вот я и боюсь того, что ты теперь богат. Небось, скоро не захочешь жить в моей лачуге, - и Антонина Васильевна тяжело вздохнула, Паше даже показалось, что по ее щеке заскользила слеза. Жалость охватила сердце молодого Коверчагина, сев напротив старой женщины, он взял ее дряблые руки в свои и нежно заговорил. Словно это была его мать.
- Ну что вы милая моя Антонина Васильевна, я никогда вас не брошу. Ведь как бы там ни было, я всем обязан вам и только вам. Ведь именно вы дали мне кисть, и долгое время терпели мои странности и задержку уплаты, - расчувствовавшаяся старуха высвободила одну руку и, делая вид что, заправляет, выбившиеся седые волосы в косынку, украдкой смахивала предательскую слезу.
Они долго еще сидели на кухне за остывшим чаем и молчали каждый о своем. Паша не выпускал рук старухи из своих, впервые он увидел ее другой. Но, что бы не говорила ему умудренная опытом хозяйка Павел не собирался отказываться от своего намерения. Ему больше не хотелось голодать или ходить как оборванец. Почему если судьба дарит ему ангела хранителя в виде девушки с картины, он должен отказываться от этого? Почему когда, наконец, его жизнь начинает налаживаться он должен вновь ломать это хрупкое строение?

XVI

Все изменилось в старом доме на пустыре. Его постоялец преобразился, став барином, рыжий Басурман раскормленный гостинцами Коверчагина стал практически круглым и уже передвигался с трудом. Старая хозяйка день ото дня пополняла свои сокрама, подарками Паши. Его удивляла это ее страсть к накопительству. Зачем ей полные сундуки добра, когда сама она ходила в тряпье, но загадка не находила решения.
Павел больше ни разу не видел незнакомки с портрета, хотя он страстно желал этого. Бывало он проводил целые ночи без сна, дабы лицезреть ее волшебный образ на яву или просыпался среди ночи надеясь на встречу. Но призрачная дама почему-то никогда не представала перед ним как в ту ночь. В груди у Коверчагина нарастало сильное чувство, справиться с которым он не мог, лишь один раз в жизни он испытывал нечто подобное в жизни. Когда впервые встретил Катерину. Да Павлик догадывался, что это любовь, его пугало это чувство. Даже не сама любовь, а то к кому он ее испытывает. Любить призрака, ту, которой может и нет вовсе, просто безумие. От таких мыслей у художника голова шла кругом. Часто он подходил к портрету и нежно гладя его своей рукой, разговаривал с незнакомкой. Но это только еще больше разжигало его безумные чувства, которых он боялся сам. Эту ночь Коверчагин так же провел в ожидании ее, но был обманут. Встав утром первым делом он подошел к портрету и, проведя рукой по волосам девушки из страны грез, ласково ей улыбнулся. Затем подошел к столу, отодвинув ящик он, как и прежде обнаружил там деньги, они появлялись постоянно, но подарков уже не было. Поэтому у Паши развились трепетные чувства к золотым часам. Каждое утро он с излишней осторожностью протирал их. А когда одевался, старался, что бы подарок его незнакомки был виден всем. Антонина Васильевна ни раз предупреждала его не выставлять их. Мало ли какая напасть, но Паша не слушал старуху, ослепленный своей неправильной любовью.
Белый пушистый снег искрился на солнце, день выдался на редкость чудесный и безветренный. За последнее время у Коверчагина появились новые привычки, например, ходить обедать в ресторан, где он любил потягивать дорогое вино и рассматривать толстосумов.
- А Павел Никодимович, просим, просим, - и услужливый официант, приняв пальто и шляпу Коверчагина, провел его к столику, который располагался в дальнем углу. Паша любил сидеть там ни кем не замечаемый, но в то же время всех видевший. Чистая накрахмаленная скатерть поражала своей белизной, многочисленные хрустальные бокалы отражали сияние свечей в люстрах, от чего приобретали магический вид.
- Как обычно Павел Никодимович или меню изволите прочесть?, - и официант застыл в услужливом поклоне.
- Да как обычно Сергей Степаныч, - Павлик говорил сухо, придавая своему лицу излишнюю строгость, что бы казаться более весомым. Хотя у него и были деньги, но он еще не приобрел полной уверенности в себе, еще кровоточили раны прошлого, которое ему хотелось по скорее забыть. Официант не заставил себя долго ждать, вскоре он вернулся с подносом, на котором стояла бутылка лучшего вина и фирменное блюдо. Поставив тарелку перед Коверчагиным, Сергей Степанович принялся наливать вино в бокал, когда все было сделано он учтиво откланялся и удалился, предоставив Павла самому себе. Заправив салфетку, художник пригубил вина и зажмурился от удовольствия, терпкий вкус напитка наполнил нутро горячительной сладостью, а потом в груди разлилась нега. Павлику нравилось, что здесь его никто не знал, для всех он оставался таинственной и загадочной личностью, но в то же время сам Коверчагин досконально знал всех господ. Когда-то он украдкой любовался их каретами, на нарядами их дочерей и жен. А теперь в какие-то считанные дни он сам превратился в завидного жениха, многие барышни вздыхали по нему. Боже мой, какие метаморфозы преподносит нам жизнь.
- Вот это да, какая встреча, а вас сразу и не узнать Павел Никодимович, - над самым ухом Коверчагина прозвучал тоненький заискивающий голосок, Паша поднял глаза, перед ним стоял невысокий мужчина с козлиной бородкой и бегающими глазами. Художник сразу узнал в нем Абрама Моисеевича, неужели он опять пришел для того, что бы купить картину. Ну, тут же эта мысль сменилась другой. Этот человек знал, кто есть на самом деле Павел Никодимович Коверчагин, а значит, мог разболтать. От этой мысли Пашу передернуло, но, не смотря на это, он дружелюбно улыбнулся и сделал знак рукой, что бы Абрам Моисеевич присаживался. Не успел он сесть, как тут же подошел официант и принял заказ. После того как Сергей Степанович удалился мужчина с козлиной бородкой заговорил
- А вы никак картину продали? Неужели кто-то предложил лучшую цену, нежели я?, - и он хмыкнул, будто удивляясь тому, что не перевились еще чудеса на земле русской. Павлик наблюдал за ним, за его мимикой жестами, за тем как шевелились его губы, и все в этом человеке вызывало неприязнь, даже легкое призрение.
- С чего вы взяли, что я ее продал?, - Коверчагин откинулся на спинку кресла и, держа бокал вина в руках уставился на собеседника.
- Неужто не продали?, - Абрам Моисеевич медленно растягивал слова, словно что-то прикидывал в уме, а потом, спохватившись, затараторил, - да я вообще-то просто так спросил ни чего особенного, - чем больше Павлик слушал его, тем явственнее проступал какой-то дефект в его речи, сложно было определить, какую именно букву не выговаривал этот человек.
- Неожиданно взгляд назойливого собеседника упал на часы, пристегнутые к жилетке художника.
- Павел Никодимов, а что за сокровище вы там прячете?, - и он указал, своими разгоревшимися от вина и увиденного, глазами на золотые часы.
Коверчагин вздрогнул, в ушах почему-то зазвучали слова Антонины Васильевны, которые она не уставала повторять каждый день: “Ты бы поосторожнее с этой вещицей был, не выставлял бы на люди, а той не дай бог напасть какая случиться. Смотри, накликаешь себе беду”.
- Это мне подарили, ни чего особенного, в любом случае не заслуживает вашего драгоценно внимания, - Павлик говорил как-то неуверенно и немного раздраженно, словно хотел избавиться от назойливой мухи.
- Ну что вы разве такая прелесть может быть чем-то не заслуживающим внимания. Позвольте взглянуть любезный Павел Никодимович, - от нетерпения Абрам Моисеевич подался вперед налегая верхней частью туловища на безукоризненно белую скатерть. Павлик слегка поморщился, и сняв часы не хотя протянул их собеседнику. В сердце что-то екнуло. Художник по многим причинам не хотел показывать часы, во-первых, ему ужасно не хотелось, что бы руки этого существа касались ее подарка, во-вторых, эти вибрирующие пугающие слова старухи в ушах. Абрама Моисеевича особенно заинтересовал герб, выгравированный на крышке, он долго его рассматривал, словно пытался запомнить. Павлу даже показалось, что в какой-то момент этот человек был готов вытащить карандаш и бумагу, чтобы зарисовать рисунок на крышке часов.
Протягивая часы обратно Павлу, и не отрывая глаз от герба, Абрам Моисеевич лукаво спросил.
- Позвольте полюбопытствовать, чем изволите заниматься. Судя по всему прибыльное дельце?, - и он насмешливым взглядом, словно что-то знал, окинул Коверчагина.
Паника охватила молодого художника, он не знал что отвечать, его длинные тонкие пальцы крепче сжали хрупкую ножку бокала. От напряжения костяшки на руке побелели. Нервно сглотнув слюну, Паша осушил бокал с вином.
- Кстати вы слышали о недавних убийствах?, - Абрам Моисеевич говорил так, будто и не задавал предыдущего вопроса. От этого художнику стало еще тяжелее на душе.
- Странно, но я не чего не слышал об этом, - голос Павла был каким-то сдавленным, он еще не оправился от испуга.
- Да вы что?! По-моему весь город переполошился из-за этого. Убили нескольких мужчин разного возраста, но все они были богаты. Их ограбили, взяли только деньги ни каких ценных личных вещей. Необычно правда?, - Павел слегка качнул головой в знак согласия, он не понимал к чему клонит собеседник и это его беспокоило, - Знаете у меня друг в жандармерии, так он мне все подробности рассказал, но вы понимаете, что это должно остаться между нами ни кому не слова?, - Коверчагин вновь утвердительно кивнул, ему не хватало сил говорить, беспокойство нарастало, сердце билось где-то в горле. Его безумно пугало, то какой оборот может принять этот странный разговор. Либо Абрам Моисеевич заговорил об этом просто, либо преследует цели, но вот какие?
- Так слушайте внимательно, это еще ни кому не известно, - собеседник придвинул стул ближе к столу и, подавшись вперед, доверительно зашептал, - Вы не поверите, но ни у одного из убитых на лице не было чувства страха или мук испытываемых от боли, - сделав театральную паузу он продолжил, - они улыбались, словно умерли от щекотки, хотя может быть это не совсем удачное сравнение. Скорее их улыбки можно назвать блаженными нежели веселыми. Всех этих людей убил один и тот же мерзавец, - рассказчик замолчал, устремив свои рыбьи глаза на Павла.
- А с чего вы взяли, что это дело рук одного человека?, - Павел нервничал, он и сам не знал почему, чтобы не выдавать дрожи в руках художник крепко сжимал бокал.
- Да я же говорю у меня надежные источники. Мой друг сообщил мне, что им всем перерезали горло.
Коверчагин вздрогнул, голос не слушался его, но все же ему удалось выдавить из себя
- А почему вы мне это все рассказываете?
- Павел Никодимович, я доверяю вам и хочу, что бы мы стали друзьями. Ведь у вас нет друзей?
- Извините, но мне нужно идти. Дела ждут, - поспешно встав, Павел оплатил счет и вышел из ресторана. Абрам Моисеевич, похоже, не торопился, цедя терпкое вино он многозначительно улыбался. “”Дела у него как же”»»? Знаю я твои дела. Деньги с неба не падают, а тем более в руки к таким не удачникам как он. Я и не ожидал, что он так переполошиться, заслышав об убийствах. Но я то знаю, как получить выгоду из любой ситуации.”” Вино и дерзкие планы разжигали огонь в глазах человека с козлиною бородкой.

XVII

Уже почти стемнело, мороз щипал за щеки, улицы опустели. Городской парк с голыми деревьями и безлюдными аллеями имел зловещий вид. Около опустевших скамеек кружились голуби еще не осознавшие, что люди уже ушли и некому кидать им крошки. Но вдруг внимание птиц привлекла одиноко сидящая ссутулившаяся фигура, в ожидании пропитания несколько голубей полетели к незнакомцу. Шорох крыльев заставил Павла поднять голову и отвлечься от своей тяжелой думы. Птицы курлыкали и поворачивали головы, набок смотря на человека одним глазом. Внимание Коверчагина привлекли лапки голубей//. ““Боже, а ведь раньше я никогда не замечал, неужели я был настолько черств и слеп. А может я не замечал и еще чего-то, но только более важного. Да, наверное, так и было, а иначе я не оказался бы в таком положении. За что мне все это?!”” Подняв глаза к небу, Павел посмотрел на тяжелые темные тучи медленно плывущие за горизонт, потом взгляд опять обратился к птицам. Их искалеченные, беспалые лапки вызывали чувство жалости. У одних не было одного или трех пальчиков, и они словно стыдясь этого, поджимали лапки под себя. Другим повезло меньше в этой проклятой жизни, она лишила их всей лапки оставив на ее месте безобразную култышку. Коверчагин стремительно поднялся, его охватило сильное желание помочь этим бедным существам. Зайдя в ближайшую булочную, он купил хлеба и, вернувшись в парк, стал крошить его птицам. Внезапно шорох крыльев наполнил сумерки уходящего дня, неизвестно откуда к Павлу слеталось множество голубей различной масти. С каждой секундой их становилось все больше и больше. В какой-то момент Павел выронил ощипанную булку хлеба, она упала на землю совершенно беззвучно. Замахав руками словно обороняясь, художник побежал прочь. Ему казалось, что это не голуби, а страшные огромные вороны с дуба Антонины Васильевны, защищая глаза руками, Паша бежал прочь, он то знал, что чертовы птицы хотят выколоть его глаза. Он знал, что эти вороны и есть все то самое плохое, что ждет его впереди.
Запыхавшийся с капельками пота на лбу и верхней губе, Коверчагин забежал домой. Затворив за собой дверь, он оперся об нее спиной и перевел дух.
- Голубчик, Павел Никодимович, где тебя носит я уж устала ужин разогревать, - Антонина Васильевна явно в добром расположении духа вышла из кухни. Глаза художника, немного привыкшие к темноте дома, разглядели на старухе новый передник с затейливой вышивкой на груди.
- С чего это вы Антонина Васильевна решили его надеть?, - Коверчагин был крайне удивлен странным поведением хозяйка, она никогда не одевала обнов предпочитая носить тряпье.
- А чего бы и не одеть, твой подарок же, - старая женщина улыбалась беззубым ртом, разглаживая невидимые складки на переднике. Чувство тревоги охватило молодого художника, что-то подсказывало ему, что это не добрый знак.
- А ты чего дышишь как загнанная лошадь?, - Женщина подошла ближе к постояльцу, когда она увидела его бледное испуганное лицо, на место улыбки пришла тревога, - голубчик ты чаго, от лиходеев каких убегал что ли?
- Почему вы спросили про это? Вы то же знаете об убийствах?, -Павел выпрямился и подошел к старухе. Она отстранилась от него и непонимающе заговорила
- А ты чего такой дикий? Да я знаю о душегубцах убивающих господ, так кто о них не знает?
Коверчагин не ответил и стал подниматься наверх, но его остановил голос старухи.
- Постой! Ты ужинать не будешь?, - не дождавшись ответа она продолжила, - тут не давеча мальчишка приходил, записку тебе принес, сказал, что бы не читала, а тебе отдала.
Услышав о записке Коверчагин мгновенно спустился с лестницы и больно схватив Антонину Васильевну за локоть не своим голосом сказал
- Где она, дайте ее мне не медленно, - художник был сам не свой, его необычное поведение пугало старую женщину.
- Обожди я сейчас принесу, - высвободив руку и, потирая ее, что бы уменьшить боль от захвата она пошла на кухню. Через пару секунд, показавшихся Павлу вечностью она вернулась обратно. В ее руках был белый конверт без надписей.
- А я удивилась, когда мальчишка принес его, думаю, да кто это может Павлу Никодимовичу писать он же сиротинушка...
Не дослушав старую женщину Коверчагин зло спросил
- Вы письмо не читали?, - хозяйка отшатнулась от художника, ее пугал его свирепый вид.
- Да ты что голубчик? Я как письмецо получила, так сразу его положила на окошко и даже одним глазком не взглянула, - женщина говорила очень искренне, но Павлик знал, что она лжет.
- Антонина Васильевна мальчик не сказал от кого письмо?, - Пашу беспокоило то, что конверт был абсолютно чист
- Так я ж говорю, что не знаю, и парнишку тоже первый раз видала, он не отсюда, - хозяйка собиралась поделиться и другими своими наблюдениями, но Коверчагин не стал ее слушать. Вбежав по скрипучей лестнице к себе в комнату, он запер дверь на засов и, положив письмо на стол, стал смотреть в темноту за окном. Нерешительность овладела им, хотя он и не знал что в письме, но чувствовал, что это нечто недоброе. Зажгя свечу, Паша дрожащими пальцами открыл не запечатанный конверт, значит, эта старая ведьма все-таки прочитала письмо, хотя в этом художник не сомневался. Вытащив сложенный лист исписанной бумаги, Коверчагин развернул его. Держа письмо над свечой, он стал беззвучно читать. Его губы беспрестанно шевелились, а глаза расширялись. Иногда он облизывал высохшие потрескавшиеся на морозе губы и тяжело сглатывал. На белом листе бумагbи, размашистым аккуратным почерком было написано: “ “Сегодня я пытался поговорить с вами о наших отношениях, и может даже о нашей дальнейшей дружбе, в которой я не сомневаюсь. Но вы поступили не красиво, так поспешно уйдя. Я мог бы обидеться, но, как известно, на друзей не держат обид. Думаю, наши отношения будут теплыми, по крайней мере, смею на это надеяться. Я знаю, что вы сейчас полны злобы ко мне, но на вашем месте я бы был осторожнее. Помните мои слова в тот день, когда я хотел купить портрет. Я сказал от сумы, да до тюрьмы не зарекайтесь. Похоже, эта поговорка как нельзя, кстати, подходит к вам. На вашем месте я бы искал дружбы со мной, но вы напротив унижаете меня. А зря. Нет, вы не подумайте, я не угрожаю. Как я могу? Мы ведь друзья. Я добрый человек и поэтому снисходителен к вам. Я так думаю, вам не составит труда выплатить своему другу ниже приведенную суммы. Не спишете рвать письмо в клочья. Это же в ваших интересах. Я знаю, откуда у вас эти деньги и вы это знаете. Я ваш друг и поэтому не буду осуждать ваш способ зарабатывать деньги, ну а вы уж будьте добры, поделитесь с другом. Не стоит жадничать и тогда каждый останется при своих интересах.
P. S. Будьте, уверены в моей искренней дружбе любезный Павел Никодимович, не отказывайтесь от моего скромного предложения и тогда жандармерия никогда не узнает, кто вызвал улыбку на лицах покойников и что талантливые пальцы художника способны не только рисовать узоры на холсте, но и на человеческих шеях.
Ваш А. М.””
Отшвырнув листок в сторону и сжав руки в кулаки, Павел стал со всей силой стучать ими по старому столу, выкрикивая при этом “Черт, черт, черт! Будь ты проклят ублюдок!” Глаза Коверчагина страшно сверкали, его всего трясло от негодования. Кулаки заболели от сильных ударов, пальцы слегка посинели. Стиснув зубы, художник поднял письмо и спрятал его в карман. Противоречивые чувства раздирали душу Павла, он нервно ходил по комнате, судорожно размахивая руками. Стараясь говорить как можно тише, что бы его не услышала Антонина Васильевна, Паша перешел на шепот. Его слова звучали как заклинание черного мага.
- Будь, проклята эта старая крыса Абрам Моисеевич, а в месте с ним и эта старая ведьма Антонина Васильевна, что привела его ко мне. С чего он взял, что я убийца? Денег ему захотелось, мерзавцу! Что теперь делать, не могу же я рассказать ему правду о картине. Он или не поверить или опять начнет угрожать. Какого лешего это происходит со мной? Почему неудачи, и зло преследуют меня как цепные псы? Что мне теперь делать с этим “другом”, что бы гореть ему в аду. Даже если я и заплачу ему денег, он потребует еще и никогда меня не оставит в покое. Решение всех проблем только одно - забрать его никчемную жизнь”. В какое-то мгновение до Павла дошел весь смысл его последней фразы, и он вздрогнул от собственных жутких мыслей. Обхватив голову руками он опустился на мягкий стул, приобретенный совсем недавно. Тяжесть всех забот и переживаний навалилась на него он почувствовал непреодолимую усталость и перебрался на свое ложе. Там он заснул охваченный ненавистью к Антонине Васильевне, что свела его с Абрамом Моисеевичем и к этому ничтожеству, что разрушает всю его жизнь своими абсурдными догадками. Засыпая Коверчагин еле слышно прошептал “Что за вздор, написал этот человек. Какая глупость, а может, ни чего этого нет, и мне просто кажется.” И на Коверчагина навалился тяжелый сон.
Не потушенная свеча одиноко горела в маленькой коморке художника отбрасывая на его спящую фигуру слабые тени. Мертвая тишина, не нарушаемая ни чем повисла в комнате. Из картины подул легкий ледяной ветер, потушивший огонь свечи. Вместе с ветром из картины вышло облако искрящегося света. Оно стало увеличиваться и приобретать очертания женской фигуры. Искрящийся свет исчез, и на его месте стояла прекрасная девушка с полотна. Ее длинные черные как смоль волосы были собраны в красивую прическу и лишь несколько волнообразных локонов спадали на шею, подчеркивая ее изящный изгиб. Черное бархатное платье, загадочно шуршало, когда девушка передвигалась. Она не шла, а словно плыла по воздуху, чуть-чуть оторвавшись от пола, каждое движение хранило в себе магию и легкость. Подойдя к ложу Павла, она опустилась на колени. Дама в черном молча наблюдала за спящим своими огромными темно синими как грозовое небо глазами. Она прислушивалась к ровному дыханию Коверчагина и нежно улыбалась, ее глаза светились счастьем. Поднявшись, она ласкова, провела белой рукой по волнистым каштановым волосам Павла. Он вздрогнул во сне от прикосновения холодной руки. Призрачная девушка снисходительно улыбнулась, как будто не осуждала его за испуг. Еще несколько минут она любовалась его красивым измученным лицом. Затем улыбнулась и, наклонившись, прикоснулась своими тонкими губами к его щеке. Выпрямившись, она отошла от художника и ее лицо изменилось. Оно не было больше безмятежно счастливым, в ее глазах отражался отблеск адского пламени. Она была безжалостна в этот момент. Бестия, дьяволица, исчадие ада, такой она вышла в окно и бесшумно полетела в звездном небе.
У Коверчагина был тревожный сон, в какой-то момент он почувствовал обжигающий холод, как будто ледяные губы прикоснулись к его щеке. Павел попытался проснуться, открыть глаза, но веки не слушались они налились какой-то свинцовой тяжестью и не поднимались. Ему казалось, что он уже не спит, но в то же время он чувствовал, что находится по-прежнему в объятиях Морфея.

XVIII

Месяц исчез с небосклона и его место заняло тусклое солнце, его лучи тонкими нитями пробивались в комнату и падали на лицо художника. Паша не хотя открыл глаза, ему хотелось, как можно дольше не видеть этот ненавистный мир. Встав с кровати, он опустил свои босые ноги в тапочки и, одев халат, спустился вниз. В доме никого не было, даже все коты куда-то ушли. Коверчагина неприятно удивило отсутствие Антонины Васильевны, обычно она в такой час готовила завтрак и причитала. Зайдя на кухню, Павлик поежился, неприятное предчувствие охватило его, печь была не протоплена, несмотря на поздний час.
- Антонина Васильевна, куда вы подевались, - закричал Павлик, выйдя из кухни, но ответа не последовало. Коверчагин решил идти завтракать в ресторан, так как хозяйки ни где не оказалось. Причесывая свои волнистые длинные волосы перед зеркалом, художник обратил внимание на какой-то странный красноватый след на щеке. Бровь удивлено приподнялась, Павлик отчетливо помнил, что ничего подобного вчера на его лице не было. И вдруг в его сознание врезалось ощущение обжигающего холодом поцелуя. Передернув плечами, Коверчагин поспешил выйти на улицу. Погода стояла ужасная, мелкий снежок падал с неба, и подхватываемый свирепым ветром кружился в воздухе, засыпая своей белизной лица прохожих. Подняв воротник и опустив голову, художник пошел в ресторан, и всю дорогу ему не давала покоя одна мысль. Куда могла уйти Антонина Васильевна да еще в такую шальную погодку.

- А Павел Никодимович, доброе утро, если конечно можно так сказать, - и Сергей Степанович приглушено хихикнул, - вы вчера изволили так быстро уйти, вам что-то не понравилось?
- Нет ну что вы, все как всегда прекрасно просто собеседник был чересчур назойлив, - Павел был несклонен вести беседы, поэтому говорил не хотя, словно прилагал для этого огромные усилия.
Официант принял одежду Коверчагина и повел его к столику.
- Извините, Павел Никодимович, но ваш обычный столик занят, мы не ожидали, что вы изволите завтракать у нас, обычно вы только обедаете, - и мужчина заискивающе посмотрел в лицо художнику, боясь что, получит за эту провинность меньше чаевых.
- Нечего, - сухо ответил Паша.
- Не хочу показаться назойливым как ваш вчерашний компаньон, - и Сергей Степанович вновь хихикнул чему-то своему, но уже через секунду его лицо стало серьезным даже скорбным, - я думаю, вы еще не знаете, что произошло с ним сегодня ночью?
Павлик встревожено посмотрел на мужчину, ему не правился такой оборот в их разговоре, но любопытство брало свое. Где-то там, в потаенных уголках своей души он надеялся, что Абрам Моисеевич мертв.
- А что случилось, я действительно ничего не знаю
Быстро облизнув губы, Сергей Степанович заговорил, одновременно расстилая салфетку.
- Странно, что вы ничего не знаете, сегодня ночью был страшный пожар почти в центре города. Загорелся жилой дом и так внезапно, когда все жильцы уже спали. Это случилось глубокой ночью, поэтому пожар заметили, когда было уже слишком поздно. Всем жильцам удалось спастись, кроме семьи вашего приятеля. Сгорели все: его жена, он сам, а так же пятеро детишек. Бедняжечки, - и официант жалостливо всхлипнул. Сперва Павел не верил в то, что слышал, слишком хорошо это было, вот так разом избавиться от всех проблем. Но он знал, что Сергей Степанович не стал бы шутить такими вещами. Коверчагин еле сдержался, что бы не улыбнуться, его настроение сразу улучшилось, и он голосом более веселым, чем следовало, заказал вина и кое-что из еды. Удивлению официанта не было предела, не этого он ожидал, он, может быть, понял равнодушие, но никак не довольство. Хотя Павел и сдержал улыбку, но глаза выдали его. Когда мужчина отошел от стола, Павлик задумался над своей реакций. Боже в кого он превращается, ему сообщили о гибели ни в чем неповинных детишек, а он радовался. Но это сомнение появилось в душе молодого художника лишь на секундочку, так как он с легкостью отмахнулся от него.
Потягивая вино рубинового цвета и празднуя избавление от всех бед, Коверчагин рассматривал людей сидящих за столиками располагавшимися рядом с его. Они почти все были пусты за исключением одного. Сергей Степанович видно специально посадил Павла в немноголюдной части зала, зная его любовь к уединению. Двое мужчин сидевших не далеко от Паши привлекли его внимание, они о чем-то негромко беседовали. Павел напряг слух, пытаясь расслышать, о чем они говорили.
Полный мужчина лет сорока пяти с пышными усами рассказывал своему молодому собеседнику следующее
- Захар Петрович, мне теперь боязно и на улицу выйти в поздний час, как возвращаюсь со службы, так от страха три пота сойдет, пока до дому доберусь, - он говорил неторопливо, сильно раздувая свои красные щеки.
- А это правда, что этот душегубец только деньги забирает, а кольца, часы и другие вещи не трогает?, - молодой человек очевидно испуганный рассказами своего старшего приятеля сильно таращил глаза и постоянно озирался, словно боясь, что убийца может неслышно подкрасться сзади.
- Правда, то правда. Но вот только один раз он все таки взял одну вещицу у покойника, - лицо говорившего стало хмурым и непреодолимая печаль появилась в глазах.
- Иван Алексеевич, а что он забрал?, - Захар Петрович слушал рассказ так словно это была страшная сказка и не более.
Павел заинтересовано слушал разговор двоих незнакомцев, потягивая вкусное вино. Потеряв счет времени он решил взглянуть на часы, пока мужчина с пышными усами набирался сил, что бы начать свое повествование. Коверчагин вытащил свои золотые часы и, не успев открыть крышку, что бы взглянуть на циферблат, стал вслушиваться в слова вновь заговорившего мужчины.
- Этот мерзавец убил сынишку моего хорошего друга. Мальчику как раз недавно исполнилось восемнадцать, и родители подарили ему золотые часы сделанные на заказ, - Павлик почему-то вздрогнул, черные мысли поползли к нему в голову, - часы были особенные на крышке мастер выгравировал их фамильный герб, - Иван Алексеевич стал описывать выгравированный герб. И тут Коверчагин осознал, что речь идет о его часах, даже не взглянув на крышку, он узнал по описанию мужчины рисунок на ней. Побелев как полотно, трясущийся всем телом сидел он мгновение без движения. И тут внезапно из его раскрытой ладони выпали часы, они громко ударились о пол, обращая на себя всеобщее внимания. Найдя в себе силы, Павлик вскочил из-за стола и, подняв их, опрометью выбежал из ресторана.

XIX

Мысли путались в голове, голова была тяжелой, ноги ватными. Еле как добрался Павлик до дома, молясь только об одном, что бы эти люди не успели заметить его часы. Подойдя к крыльцу, Коверчагин увидел жалобно причитающую убогую старуху. Она кого-то оплакивала, вздымая руки к небу.
Завидев художника, старуха стала рыдать еще сильней и протягивая свои безобразные руки к Коверчагину заныла
- Батюшка родимый, да наконец ты пришел, - слова убогой прервались громким плачем. Ничего не понимающий, запутавшейся в своей жизни, Павлик молча наблюдал за женщиной, не пытаясь ей помочь. Голова Паши шла кругом от произошедшего в ресторане, а теперь еще вот эта сумасшедшая.
- Ты еще ничегошеньки не знаешь, а наша то Антонина Васильевна Богу душу отдала, бедненькая она моя голубушка сердечная, - убогая старуха уже охрипла от плача ее сморщенное лицо было мокрым от слез. А жалостливые рыдание, к которым примешивалось карканье воронья, походила на похоронную песнь. Павел стоял без движения, до него никак не мог дойти смысл услышанных слов. Как это Антонина Васильевна может быть мертва? Это неправда! Это не может быть правдой! Подбежав к старухе, распластавшейся на крыльце, Коверчагин схватил ее за руки и сильным рывком заставил подняться на ноги.
- Что ты мелишь дура, как мертва?, - художник был страшен, его лицо исказил страх и злоба, глаза горели, рот искривился.
- Да батюшка покинула нас голубушка сердечная, - женщина испуганная поведением Паши уже не рыдала, а просто растягивала слова.
- Как? Как она умерла?, - Коверчагин изо всех сил тряс бедную женщину и кричал до хрипоты.
- В проруби сегодня утром утонула родимая, - и холодный воздух вновь наполнился воплями убогой старухи и криками птиц.

На землю уже давно спустились сумерки, когда Павлик вернулся домой. Пустой холодный дом со слепыми окнами встретил его недружелюбно, на печки не шкварчала еда в кастрюльках, не мяукали куда-то запропастившиеся коты. А самое главное из-за двери не выглядывала маленькая несуразная фигурка Антонины Васильевны. Коверчагин стоял, посреди пустой квадратной комнаты, в полной растерянности. На душе скребли кошки было одиноко и тоскливо, не хотелось жить. Поднявшись наверх, художник зашел в комнату старухи чего раньше никогда не делал. В ней еще были свежи следы ее пребывания. Зажгя свечу стоявшую на окне Павел осмотрелся, его внимание привлек массивный сундук, стоявший в углу. Наверное, именно здесь она хранила свои сокровища. Павлик подошел к нему и, опустившись на колени, вставил небольшой ключик в скважину навесного замка. Вид ключа заставил вспомнить Коверчагина замерзшее тело старухи, ему отдали ключ как единственную вещь, которую утопленница имела при себе в тот роковой час. В душе почему-то появились угрызения, словно он сделал ни все, что должен был. Хотя с другой стороны, чем он мог еще помочь, он дал деньги на похороны, все, что у него были при себе. Да художник не остался сидеть у тела покойницы, как предписывали традиции, он не стал слушать страшные стенания ее товарок, и он не будет на похоронах. Ну и что разве это главное. Ведь в той замерзшей плоти нет Антонины Васильевны так зачем быть рядом, лучше отдать дань уважения ее душе, помолиться в церкви, поставить свечу. Он обязательно прейдет на ее могилу и возложит цветы, он всегда будет приходить к ней и дарить цветы самые лучшие, что есть на земле. Откинув крышку сундука, Коверчагин увидел кучу разных вещей разложенных в строгом порядке, отдельную стопку составляли подарки, которые он дарил ей. Здесь же был и передник, в котом Паша видел старуху в последний раз. Взяв его в руки, он провел по мягкой вышивке ладонью, словно хотел ощутить тепло ее тела. Внезапно непреодолимая тяжесть легла на душу, сердце сжалось, уменьшилось до немыслимых размеров, в висках застучало. И только сейчас Павлик ощутил боль невосполнимой утраты, он потерял близкого последнего и дорого человека, потерял навсегда как мать, отца, Катю. От невыносимой боли душа рвалась на части, в висках пульсировало и более не в силах сдерживаться, Паша издал не человеческий вопль. Крик отчаяния, безысходности и нестерпимых душевных мук вырвался наружу, наполнив пустоту старого дома. Он отражался эхом от каждого предмета, возвращаясь к Коверчагину с двойной силой и оглушая его. Не выдержав, художник уткнулся лицом в передник, который он держал в руках и горько заплакал. Слезы катились сами по себе без всяческих усилий. Они скользили горячими огромными каплями по бледным щекам Паши, и он не пытался их сдержать, он просто не мог.
Коверчагин не знал, сколько он просидел в темной комнате придаваясь своему горю, но вот слезы кончились, глаза жгло. Подняв голову, Паша увидел один горящий глаз, смотрящий на него с упреком и злобой. Художник вздрогнул, но потом пришла догадка. Это смотрел Басурман, гордо восседавший в изголовье бывшего ложа своей хозяйки. Зеленный глаз светил не добро, словно кот не узнавал постояльца. Он смотрел на него как на врага. Поднявшись с колен, Павлик подошел к животному и хотел погладить его, выказав тем самым, что его сердце так же ноет от боли. Но кот изогнул спину и, оскалив пасть угрожающе зашипел.
- Басурманчик, ты, что это же я?, - Коверчагин хотел, было подойти ближе, но испугался того, как страшно сверкнул в темноте кошачий глаз. Художник попятился назад пока не уперся в стену, - Басурман да что с тобой? Не смотри на меня так, ты меня пугаешь.
И тут Паша понял, что выражал взгляд кота, осуждение, обвинение, укор. Животное винило постояльца в смерти хозяйки.
- Басурман, неужели ты думаешь, что Антонина Васильевна умерла из-за меня, - кот не пошевелиться, продолжая угрожающе смотреть на человека, - ты не можешь так думать, ведь мы с тобой друзья. Не отворачивайся от меня, ты единственный кто у меня есть в этой проклятой жизни, - но кот по-прежнему не шевелился. Так они простояли друг напротив друга, Коверчагин смотрел в горящий ненавистью глаз животного, а тот в свою очередь не сводил взгляда с человека. Наконец кот легко спрыгнул на пол, и через мгновение его поглотила густая мгла дома. Щемящее чувство одиночества обострилось, на душе стало непреодолимо тоскливо, глаза вновь наполнились соленой влагой.

XX

Ночь вступила в свои полные права, месяц взошел на небо. Изредка его закрывали черные тучи, быстро проплывающие мимо и скрывающиеся в дали. Художник сидел на стуле и пустыми ни чего не выражающими глазами смотрел в окно. Он ничего не видел, да это было не так уж важно. Павел был полностью опустошен и безразличен ко всему. Часы звучно били полночь, наполняя дом громкими ударами и скрипом старого заржавевшего механизма. Паша не заметил и того, как за его ссутулившейся спиной из голубоватого тумана соткалась призрачная дама. Минуту она стояла без движения, наполняя коморку магией, которая не видимыми волнами исходила от нее. Чуть-чуть помедлив, она положила свои холодные ладони на плечи Коверчагину, тот вздрогнул от неожиданности, мурашки пробежали по спине. Павел почти полностью отрешился от реальности, уйдя в какой-то свой, понятный лишь ему мир, но ледяное прикосновение заставило его вернуться. Медленно, с опаской он повернул голову и увидел ее. Стоящую совсем близко, прямую как струна и красивую как богиня. Ее тонких красивых губ касалась нежная улыбка, глаза блестели. Как долго он ждал этой встречи, мечтая о ней каждую минуту, и теперь вот она стоит перед ним, так близко, что можно прикоснуться.
- Теперь ты должен быть счастлив, я все сделала, так как ты хотел, - дама из портрета обладала чудным чарующим голосом, он был как волшебная тонкая музыка. Павел встал, его движения были медленными, он всматривался в призрак, который был настолько реальным, что казалось, как будто стоит живой человек.
- Почему ты молчишь, разве ты несчастлив?, - ее улыбка исчезла, в темно синих глазах появился вопрос. Она стала подходить ближе к художнику окутывая его своей магией. Паша пятился, назад придерживаясь стены. Девушка остановилась и недоуменно взглянула на него, Коверчагин так же перестал отходить. Его сердце трепетало, по коже бегали мурашки, но внезапно в голову ворвались события произошедшие в ресторане, разговор двух мужчин, записка Абрама Моисеевича и все события последнего дня. К Павлу вернулась сила, уверенность страх бесследно отступил.
- Зачем ты пришла, и что ты сделала?, - его голос был еще не твердым.
Она улыбнулась одними губами, в то время как прекрасные глаза изучали художника.
- Я убрала с твоего пути людей, которые мешали тебе жить и которых ты проклинал в ту ночь, - и она вскинула вверх свою красивую тонкую черную бровь, показывая свое удивления. Павел медлил с ответом, в его голову ползли черные, страшные мысли, от которых он не мог отмахнуться. Глаза расширились, руки задрожали, сердце заколотилось, когда Паша до конца осознал смысл слов девушки с картины.
- Так это ты убила Абрама Моисеевича и Антонину Васильевну, - она, улыбаясь, кивнула головой, в ее глазах затаилось ожидании похвалы за хорошее выполнение желания. Коверчагин замер, не в силах вымолвить ни слова, наконец, силы вернулись к нему, и он прошептал.
- Как ты могла, чертова бестия?!, - он смотрел на прекрасную незнакомку, на ангельское выражение ее лица, в ее чистые искрящиеся глаза и не верил в правдивость этих слов. Услышав упрек, дама в черном перестала улыбаться, ее брови сдвинулись, в глазах появился не добрый огонек.
- Ты смеешь меня обвинять, а разве не ты попросил меня лишить их жизни? Разве не ты желал их смерти? Паша если бы ты не хотел этого, я бы ни когда так с ними не поступила. Так что убил их ты, - она зло улыбнулась и отошла к окну. Коверчагин бросил мимолетный взгляд на картину, там была лишь пустая темная аллея.
- Я их не убивал, будь ты проклята! Хорошо черт с ним Абрамом Моисеевичем он заслужил, но причем здесь Антонина Васильевна?! Я ее любил я не желал ей зла!
- Да? А мне в ту ночь показалось обратное, разве ты не помнишь своих слов, - ее губы расплылись в усмешки, она взмахнула своей тонкой рукой обтянутой черным бархатом и художник услышал у себя в голове свои собственные слова. Все до единого, что говорил в тот роковой час. Не в силах более этого выдержать он обхватил голову руками и сжал ее как в тисках.
- Хватит, прекрати!, - призрачная девушка еще раз взмахнула рукой и в голове Павла все стихло. Она смотрела на него своими глазами, в глубине которых затаился не мой вопрос.
- Все что я говорил, была просто горячка, мои нервы расшалились, - Паша не хотел, верит, что он своими нечистыми помыслами убил Антонину Васильевну.
Повернувшись к Павлу боком, так что был виден тонкий профиль, и изящный изгиб ресниц она мелодично заговорила.
- Ты так ни чего и не понял, как ты наивен, - дама повернулась и бросила мимолетный взгляд в его сторону, затем опять стала наблюдать за исчезновением и появление луны, - Ты думаешь, эта старуха была искренне с тобой, ты уверен в том, что ее доброта была неподдельной, настоящей?
- Я никогда в этом не сомневался, она единственный человек который помогал мне, не требуя ни чего взамен, она стала для меня почти матерью!, - Павел ответил сразу, не колеблясь ни секунды, он твердо верил в то, что говорил.
- Почти, какое нехорошее слово, - Девушка из страны грез грустно рассмеялась, и обратила на художника свой взгляд поддернутый дымкой печали.
- Почему ты смеешься?! Разве это ни так?! Она не выгнала меня, когда мне было нечем платить за комнату, она лечила меня, зная, что у меня за душой ни гроша. В конце концов, она дала мне эту проклятую кисть, которой я нарисовал дьяволицу, - при этих словах она зло зыркнула на него, видно ей не нравилось, как он ее назвал.
- Какая же ты дурашка Пашенька! Ты слеп и глуп одновременно! Она держалась за тебя только потому, что ни один человек, ни стал бы жить в ее доме, да еще за такую плату. Ты пришел к ней, так как был полностью отчаявшимся и у тебя не было выбора. Она не выгнала тебя из дома, когда ты ей не платил только потому, что знала, что у тебя есть картина, которую можно продать за деньги. И последнее не забывай, что она читала записку Абрама Моисеевича и знала твой маленький секрет, и будь, уверен, она стала бы вытягивать из тебя деньги, так же как и старый еврей, если не больше. Я не могу поверить, что ты так и не понял, кто она была на самом деле. Пашенька ты ищешь друзей среди врагов и врагов среди друзей. Знай, что единственная кто хочет твоего счастья и делает все для твоего блага это я, - девушка подошла к Коверчагину, его сразу обдало холодом. Он стоял понурый с опущенный головой и сутулыми плечами. Подняв голову он устремил на собеседницу свои глаза горящие ненавистью, опустив руку в карман, он извлек от туда золотой предмет.
- А как же это?! Этот твой подарок с цветом и запахом крови?!. В чем была вина мальчика и всех тех людей, которых ты убила ради денег?! А еще семья Абрама Моисеевича, его невинные детишки. Как же они в чем их вина?, - голос Павла дрожал от напряжения, грудь переполняли различные чувства. Она ласково улыбнулась и пропела своим неземным голосом.
- Я убила их ради тебя, и для тебя. Не забывай, что их деньгами пользовался ты, вспомни, как ты был рад этим часам, - и она глазами указала на раскрытую ладонь художника.
- Да будь они прокляты!, - и Коверчагин со всего размаху швырнул часы о стену, послышался глухой удар, и они упали на пол, - и будь, проклята ты вместе с ними!
В широко распахнутых выразительных глаза призрачной незнакомки засверкали молнии, она крепко сжала губы и, пройдя по малюсенькой комнате желчно заговорила.
- Павлик ты не поймешь одного, без меня твоя жизнь уже давно бы оборвалась, ты нашел бы свою смерть в убогой подворотни трущоб...,- Коверчагин не дал ей договорит громко прокричав
- Да лучше смерть, чем такая жизнь!, - негодование охватило его, презрение к себе и страх за то, что именно он породил это чудовище на белый свет.
- Кого ты жалеешь, никчемных людишек, которым ты был безразличен, они даже не подозревали о существовании Павла Никодимовича Коверчагина, им были безразличны и чужды твои страдания твоя скорбь, они жили своей праздной жизнью. И пусть даже они увидели бы тебя страждущего умирающего в нищете, разве кто ни будь, ну хоть один, раскрыл бы свою полную сумму, чтобы помочь тебе. Да ни кто из них бы этого не сделал, они бы с безразличием прошли мимо. Все! Понимаешь все! Так почему ты должен переживать, и мучиться за них? Какое тебе дело до того живы они или нет, если им не было дела до тебя. Главное в этой жизни ты, а все остальное декорация как в театре, так забудь об условностях и живи ты, наконец, а не существуй! Хватит прозябать и пресмыкаться тем более я могу подарить тебе ключ от врат, ведущих в светлую беззаботную жизнь, - она замолчала в ожидании ответа, Павел медлил сомнения одолевали его.
- Неужели тебе безразлично, то, каким способом ты добудешь мне счастье?, - наконец, заговорил Коверчагин уставшим голосом.
Она лишь звонко рассмеялась, запрокинув голову, потом посмотрела на Павла и демонически улыбаясь сладко прошептала
- Мне абсолютно все равно, какие жертвы принести во имя твоего блага, - услышав эти слова, Павлик застонал, от душевной муки, неприятные чувства окутывали его в свою мантию, он ни как не мог поверить в то, что именно его рука нарисовала эту дьяволицу, он горько жалел о том, что не слушал предостережений Антонины Васильевны. А может это все обман, гнусная ложь? Может быть этой проклятой кистью вообще нельзя нарисовать что-то светлое и доброе? И помыслы художника не имеют значения, они не изменять ничего. Кисть и зло это одно и то же?
- Забудь все эти глупости и доверься мне, - она приблизилась к нему одаривая Коверчагина завораживающей улыбкой. Протянув к нему свою белую ледяную руку, она ждала, когда он вложит в ее холодную ладонь, свою в знак согласия и подчинения. Павел стоял без движения, смотря в ее магические глаза, они зачаровывали его своим сиянием. Но, вспомнив многочисленные смерти, кровь невинных, он отвел свой взгляд от ее волшебных очей и злобно закричал.
- Будь ты проклята, я никогда не соглашусь на твои гнусные предложения! Не забывай я христианин и верю, Бог меня защитить от твоих злых чар. Я тебя нарисовал, ну что ж я тебя же и убью, с приходом рассвета я изрублю этот портрет на мелкие куски!, - Павел задыхался от негодования, от крика его голос охрип. А она лишь рассмеялась в ответ громко и не дружелюбно, в глазах появился отблеск адского пламени, губы искривило презрение.
- Оставь своего Бога в покое. Он не поможет тебе, вот увидишь. Где интересно был твой Бог все это время? Когда убивали твоих родителей, когда ты умирал с голоду, - она улыбалась как-то по-змеиному глядя прямо в глаза художнику. Он не мог выдержать ее взгляда и поэтому отводил глаза, - хочешь уничтожить меня, но ты слишком слаб для этого смертный!
Коверчагин дрожал от страха, так как теперь призрачная дама была похожа уже не на ангела, а на демона. Она по-прежнему была безупречно красива, но вот ее глаза, в которых горело красное пламя, заставляли трястись все поджилки. Она посмотрела на него в последний раз в ее глазах была не уловимая печаль и тоска, ее губ коснулась жалостливая улыбка.
- Ты так и не понял, что теряешь смертный, - с этими словами она растворила в лунном свете, проникавшем в коморку. Коверчагин посмотрел на портрет, дама в черном, как и прежде стояла в центре аллеи, держа в руках букет из разноцветных листьев. Немного постояв без движения, Паша решился подойти к картине, когда он протянул руки что бы взять ее, рамка в которую она была обрамлена загорелась, синим пламенем. Оно обожгло руки Коверчагина, но что странно само дерево рамки и холст не горели. Павел отскочил от портрета и огонь тут же погас.
Забрезжил рассвет, солнце медленно поднималось из-за горизонта, почти не освещая землю. Павел, просидевший всю ночь без сна, ждал только восхода. Заметив в маленькое окошко его приход, он стремительно, побежал во двор. Коверчагин знал, что там под навесом для дров, в чурбачке торчит тяжелый топор. Вытащив его из трухлявой древесины, он также быстро поднялся к себе в коморку. Его желание разрушить зло, которое он сам породил, было сильным и навязчивым. Это было единственное, что он хотел сделать, в чем он видел смысл своего дальнейшего существования. Художник не задумывался над тем, что будет потом, когда он разрубит картину, да это его и не сильно волновало. Зайдя в комнату и прикрыв дверь, Павел стоял, держа тяжелый топор в правой руке, он пытался прислушаться к себе, к своему сердцу. И не найдя там ни малейшей тени сомнения, обхватил топорище двумя руками и поднял орудие вверх, делая сильный размах. Когда он уже был готов нанести сокрушающий удар по портрету, на лестнице послышали чьи-то голоса и несколько мужчин ввалились в коморку. Коверчагин не успел еще ни чего понять, как двое в мундирах схватили его за руки.
- Брось топор на пол. Ишь чего задумал такую красоту губить, - и тучный лысеющий мужчина с восхищением посмотрел на женщину изображенную, на холсте.
- Кто вы такие?, - Павел находился в полной растерянности, но топор из рук не выпускал.
- Брось топор тебе сказали. Мы из жандармерии, ты обвиняешься в убийствах и ограблениях, - прогнусавил один из державших руки художника. Второй ехидно добавил
- Картину то же, наверное, где-то украл, а теперь в приступе безумия, хочет ее изрубить.
Жандармы стали сдавливать запястья Паши, причиняя невыносимую боль, ему пришлось выпустить топор. Он упал на пол произведя оглушительный грохот.
- Ладно, хорош тут лясы точить, ведите его вниз, а ты Иван Дмитриевич осмотри тут все хорошо, - дал распоряжении тучный мужчина.
- Вы не понимаете, это не я убил тех людей! Это все картина, эта ведьма жива!, - и Коверчагин посмотрел на портрет, незнакомка победоносно улыбалась, в ее глазах читалось “””Ну что проиграл, смертный?””, - Вы посмотрите, у нее изменилось выражение лица!
- Ага, как же, вот ненормальный, - хихикнул один из жандармов. И тут же Павлу выкрутили руки и заложили их за спину. Полусогнувшегося от боли художника повели вниз. Паша успел услышать слова лысеющего мужчины
- Да и картину прихватите, больно уж хороша, негоже без присмотра оставлять, да и в деле пригодиться.
Пленник и его стражи ехали по пустым унылым улицам, еще освещаемым газовым светом чугунных фонарей. Утро было серым и безликим, оно навевало тоску и печаль. До участка ехали молча, каждый был погружен в свои мысли. Павел думал только о том, как бы разломать портрет, он даже толком не осознал, что его арестовали.

XXI

Просторный светлый кабинет, с многочисленными книжными полками, на которых стояли дорогие книги, с цветами на окнах и портретами на стенах, создавал ощущение домашнего уюта и умиротворения. За крепким столом сидел худощавый мужчина, с большими залысинами. Его тонкие пальцы были сложены в замок. Руки покоились на крышке стола.
- Можете ввести этого Коверчагина, - он говорил густым голосом, при этом его светлые усы незаметно шевелились.
Жандармы ввели Павла, его блестящие глаза были наполнены безумием. Коверчагин сел напротив хозяина кабинета и опустив голову молчал.
- Павел Никодимов, я следователь Поликарп Поликарпович Серебрянников, - мужчина устремил свои голубые глаза на художника, от его потерянного измученного вида Серебрянникову стало не по себе, но он продолжил, - в вашем случае лучше честно сердечно признаться во всем.
- Почему ни кто не хочет меня слушать?!, - Павлик поднял голову и посмотрел на собеседника своими большими карими глазами, в которых читалось усталость.
- Почему, мы наоборот, хотим вас слушать, - возразил следователь поудобнее устроившись на стуле.
Коверчагин обвел комнату взглядом и тут его глаза расширились, испуг отразился на лице. Поликарп Поликарпович проследил за взглядом Павла. Тот смотрел на портрет девушки из страны грез. Как, каким образом он очутился здесь?
- Что она здесь делает?!, - взволновано спросил художник.
- На вашем месте я не об этом бы беспокоился. Но если вам интересно, то отвечу. Я взял ее себе, картина хорошая, а вам она уже все равно не понадобиться, - мужчина заерзал на стуле, не выдерживая тяжелый взгляд Коверчагина.
- Да как вы не поймете! Что это зло, именно она убила их всех! Ее надо уничтожить пока она не уничтожила нас!, - Павел страшно закричал, не сводя глаз с картины.
- О чем вы говорите, кто убил?, - недоуменно спросил Серебрянников.
- Да она же, девушка с картины, она жива!, - немного усвоившись, ответил художник.
Следователь усмехнулся, начиная сомневаться в нормальности преступника.
- Павел Никодимович, не знаю, она убила или нет, но вот часики мы нашли у вас в комнате, - и он извлек из стола злополучные золотые часы, - посетители ресторана, в котором вы изволили обедать видели эти самые часы у вас. И между прочим вы не стеснялись их демонстрировать насколько мне известно, - говоря это Серебрянников раскачивал часы как маятник, держа их за конец толстой золотой цепочки, - Да к тому же откуда у вас взялось столько денег? И еще, какое совпадение, вы, разбогатели именно тогда, когда начались убийства.
- Это все она, я сначала не знал, но вчера я говорил с ней. Она исчадие ада, картину нужно сжечь! Ради всего святого!
- Интересно, и как же вы с ней говорили?, - глаза мужчины смеялись, хотя сам он был серьезен. Коверчагин подумал, что Поликарп Порликарпович ему действительно верит, и он стал рассказывать все с самого начала, дико вращая своими безумными глазами. Его голос то срывался до крика, то наоборот переходил на шепот.
После разговора с художником, который был предельно откровенен, рассчитывая на понимание собеседника, Серебрянников, более не сомневался, что Коверчагина, нужно запереть в клинике для умалишенных. Так он и поступил.

XXII

В маленькой палате с зарешеченным окошком, и четырьмя кроватями, расположившимися вдоль стен, прозябал Павел с еще четырьмя мужчинами. Клинику постоянно наполняли жуткие крики, стоны и смех, первое время они пугали Павла и он каждый раз вздрагивал, но позже привык. Даже не привык, а стал безразличен ко всему. На мир он смотрел мертвыми глазами, он ни о чем не думал и не мечтал. Его навязчивая идея об уничтожении портрета отступила, оставив место апатии и равнодушию. Коверчагина ничто не интересовало, внешний мир для него исчез, а вернее уменьшился до размеров больничной палаты. Павлик не ел и почти не вставал с кровати. Его глаза ввалились, он стал ужасно худым. Вместо лица был череп, обтянутый смертельно бледной кожей. Ночью ему снились кошмары, и это было единственным, напоминанием ему о том, что он еще жив. В сновидениях он вновь и вновь переживал страшные события своей жизни оставшейся за зарешеченным окном. Он просыпался от собственного крика и когда открывал глаза, то все равно видел тех людей что окружали его там, в том мире. Чтобы избавиться от их навязчивых образов стоящих перед глазами, и после пробуждения он зло кричал на них, что бы они оставили его в покое. И тогда знакомые лица растворялись в воздухе. А голову наполняла нестерпимая боль, возникало ощущение, весьма неприятное ощущение. Как будто боль танцует вальс в голове. Павел так и слышал раз два три, раз два три. В такие моменты боль кружилась в диком танце, перемещаясь по кругу. Она возникала то в левом, то в правом виске или в затылке. В какой-то момент он ощущал, что она по всюду и это ощущение долго не покидало его. Коверчагину хотелось оторвать голову с плечей и выбросить ее прочь, лишь бы избавиться от изматывающей всепоглощающей боли.
Однажды совершенно случайно, к художнику попал осколок зеркала. Павел без интереса посмотрел в него и впервые за долгое время в нем проснулись человеческие чувства. Он испугался, испугался себя, своих глаз и своей ничтожной жизни. Он вспомнил, что когда-то не так давно он был живым, его наполняли эмоции и чувства, он любил и страдал. А теперь ничего этого нет. В кого он превратился, человек ли он? Слезы разъедали глаза, Паша уже многие месяцы не плакал, он забыл, что можно плакать. Боль воспоминай, обида и осознание безнадежности, отсутствие будущего заставили Коверчагина, поднять острый осколок вверх. Солнечные лучи отразились в зеркале, с улицы доносились вопли и крики умалишенных, которых вывели на прогулку. Художник был совершенно один, в провонявшей сыростью палате. “”””””’’Пока я еще жив, я должен умереть. У меня нет ничего впереди. Они забрали мою жизнь уже давно, так зачем цепляться за тело?”’’” Неровный конец осколка легко прошел по запястью левой руки оставив за собой кровавый шлейф. Тот же путь проделало разбитое зеркало и на правом запястье. Осколок звонко выпал из расслабленных рук Коверчагина. Алые капли вязкой крови медленно и плавно падали, на пол образуя багровые лужи по обеим сторонами кровати. На Павла навалилась слабость он словно проваливался куда-то. Чувствуя, что связь с жизнью рвется, он еле слышно прошептал: “’’Прости меня Боже. Я знаю, что был грешен и умер как грешник’’.” Губы художника растянулись в предсмертной улыбке, он был счастлив, что, наконец, освободился от жизни, которая всегда тяготила его, просто он не замечал этого. Пусть и совершив страшный грех самоубийства. Воспаленные веки закрыли уставшие глаза, и Коверчагин увидел Катерину такую же прекрасную как в тот первый день их встречи. Она протягивала к нему свою руку и улыбалась, приглашая идти с ней. Ее губы шептали: “Ну вот видишь, я пришла за тобой, как и обещала. Мы будем гореть в аду вместе, гореть всю вечность вместе’’.” Ее улыбка стала еще слаще и она поманила художника рукой. И Павел ушел, ушел с ней навсегда.

XXIII

В светлом просторном кабине Поликарп Поликарпович беседовал с молодым человеком.
- Я раньше не видел этого портрета у вас, кто она родственница или так?, - и молодой мужчина лукаво улыбнулся.
- А вот и не угадали любезный друг, этот портрет нарисовал художник, которого признали виновным в тех страшных убийствах, помните, что держали весь город в страхе, - Серебрянников переводил взгляд с собеседника на картину и обратно.
- Да вы, что?, - искренне удивился Илья Николаевич.
- Да это правда. Представляете, этот художник все время утверждал, что женщина с картины жива, и что именно она убивала все тех людей. Но я естественно и настоял, что бы его поместили куда нужно, - лицо, следователя, помрачнело, когда он вспомнил Павла, - сегодня утром мне сообщили, что он умер. Совершил самоубийство.
- А я не жалею его, по-моему он это заслужил.
- А мне его жаль. С самого начала, когда я увидел его впервые, мне показалось, что есть в нем нечто странное, - следователь встал из-за стола и подошел к окну, повернувшись к собеседнику спиной.
- Конечно, вы увидели в нем странное, он ведь был ненормален, - удивился молодой человек, смотря на узкую спину Серебрянникова.
- Нет, вы меня не так поняли. Я имею ввиду, что меня терзают сомнения, они не дают мне ни минуты покоя, - резко обернувшись к Илье Николаевичу лицом, он тихо продолжил, - может быть это из-за того, что я несерьезно отнесся к нему. Когда он мне рассказывал свою причудливую историю я не верил ему и смеялся.
- Это вполне нормально, кто поверит в такую чепуху, - мужчина засмеялся театрально прикрывая рот.
- И все таки, я неуверен в правильности своих поступков, что-то гложет меня, не отпускает мою душу. А теперь, когда я узнал о его смерти эти непонятные сомнения усилились. А на душе словно кошки скребу, - и следователь опять устремил свой обеспокоенный взгляд в окно, за которым важно располагались красивые здания залитые солнечным светом.

Вечером этого же дня, по дороге домой Поликарп Поликарпович вспомнил, что забыл, некоторые вещи в кабинете и решил вернуться за ними. Зайдя в темную комнату, он взял свечу и подошел к столу. Как обычно он решил полюбоваться картиной. И о ужас! Его глаза округлились, рот открылся. Мороз побежал по коже, волосы зашевелились. Не в силах пошевелиться, скованный страхом, стоял он посреди темной комнаты, с горящей свечой в руках. Расплавленный воск капал на руку обжигая кожу, но Серебрянников не чувствовал боли, он вообще ничего не чувствовал, кроме всепоглощающего страха. Выронив свечу из рук, он опрометью выбежал из кабинета, сопровождаемый удивленными взглядами жандармов.

- Поликарп тебе плохо, ты весь бледный и дрожишь? Что случилось?, - обеспокоено спрашивала жена Серебрянникова, когда он сам не свой вернулся домой.
- Ничего, ничего, - странным голосом шептал следователь тяжело дыша.
- Ужин на столе мы только тебя ждем, почему ты задержался, - жена не сводила глаз с мужа, ее тревожило его необычное состояние.
- А она и вправду была жива, - неразборчиво шептал мужчина.
- Что ты говоришь я нечего не слышу. Может врача позвать, - Бедная женщина сама изменилась в лице от тревоги.
- Я ужинать не буду, пойду к себе поработаю немного, - проигнорировав вопрос жены, Серебрянников неверными шагами направился к себе в кабинет. Женщина провожала его глазами, наполненными страхом.
Зайдя в комнату следователь сел за стол и устремив взгляд в стену, беззвучно зашептал дрожащими губами.

- Это правда, это все, правда. Я загубил жизнь молодого художника, а это правда, - открыв верхний ящик стола, мужчина странно улыбнулся, словно нашел решение от всех проблем.
Жена Серебрянникова, расставляла чашки на столе, когда оглушительный выстрел вырвался из кабинета ее мужа. Она вскрикнула и выронила хрупкий фарфор из рук.

А в кабинете Поликарп Поликарповича по-прежнему продолжала висеть картина, работы покойного Павла Никодимовича Коверчагина. Она была именно тем долгожданным и стоящим произведением, которое художник хотел написать с отрочества. На холсте навечно запечатлелась темная, длинная аллея, составленная многовековыми деревьями. На извилистой дорожке выложенной маленькими камешками лежал забытый кем-то букетик из разноцветных листьев, раскрашенных самой осенью. Он был единственным напоминаем о присутствующей здесь когда-то дамы в черном.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Мистика
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 2125
Опубликовано: 21.12.2009 в 18:05
© Copyright: Одинокий Эдельвейс
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1