Часть 6. Солнце оптовых смертей


6. СОЛНЦЕ ОПТОВЫХ СМЕРТЕЙ

* * *
1.
Здесь арабские танки утюжат песок пустынь,
Словно мир – это чья-то сорочка. Но ты остынь:
От всего, что мы знали, останется лишь зола –
Человеком безумным смертельно больна Земля.

2.
Есть пространство и время, энергия и любовь.
И любовь здесь важнее всего, потому что кровь,
Потому что звезда стремится к другой звезде.
Человек есть бездна – она говорит везде.

3.
Человек есть бездна – в неё улетает мир.
Если кто-то и скажет, что деньги, еда, сортир,
Покажи ему лёгкую скрипочку, нотный стан.
Человек есть бездна – его выдают уста.

4.
Человека уста выдают, но гигантский гриб
Вырастает в пустыне, где вместо сонаты хрип
Умирающих в муках. Потом тишина и снег.
Что всего здесь ничтожнее?.. Думаю, человек.

5.
Человек так ничтожен, поскольку он так велик.
«Загорайся, любовь!» – он остывшей звезде велит.
И горячее Солнце на землю лучи посылает вниз!
Даже если ты сомневаешься, то заткнись!

----------------------------------------------------------

* * *
Плоть побеждает душа, чтобы в горе своём одиноком
времени ход отразить, донкихотствуя, но не сгорая.
Небо стоит надо мною, как мать над убитым ребёнком.
Стужа, и хмурые сосны, и снег без конца и без края.
Можно пойти на Восток, например,
или можно на Запад,
воду живую и мёртвую взять и бестрепетно выпить.
чтобы прозреть, чтобы выплакать
честно больные глаза над
этой несчастной землёй,
где Кутузов, Раевский, Столыпин,
где мертвецы вопиют, но живые завидуют мёртвым,
где героизма и подлости так бесконечны примеры.
Хмурые сосны, и снегом, сквозь небо протёртым,
Бог засыпает наш мир. Ассирийцы кричат и шумеры
на городских площадях, и кончается век интернета.
Липкая тьма расползается так на равнинах российских.
Люди опять надевают звериные шкуры, и где-то
имя в расстрельных моё фигурирует каменных списках.

* * *
Пассажиры пьют апельсиновый сок, и кто-то
рассказывает, какие в Хургаде отели, где…
И в этот момент раздаётся взрыв. – Какого чёрта! –
вырывается крик у пилота, но па-де-де
огромного лайнера переходит в штопор.
Нечеловеческим воплем раскалывая салон,
пассажиры видят, как вырванный поролон
загорается, крылья отваливаются…
Европа. Точнее, аэропорт Домодедово.
Сорокалетний дурень
мечется от безучастного ко всему табло
к справочному окошку. Уже бо-бо,
уже самолёта нет, и некто, весьма культурен,
произносит: – Трагедия, извините… Далее тишина.
Полгода отчаянья, непоправимой жизни на
снотворном и чтения Рэя Брэдбери (три дня на одной странице).
Тёща сказала: – Поедешь в Крым… – Ну, конечно, да…
Загорелые девушки на песке, набегающая вода
и в кафе случайная встреча: – Вы были в Ницце?..
– Нет, я больше на Севере… – А пойдёмте смотреть закат!..
И они идут, но ни шутки, ни общего языка.
И хотя она влюблена, понимает: ему всё пофиг.
А ему, действительно, пофиг: – Пока-пока…
И она уходит, прекрасная, как Паллада.
В небе южные звёзды смотрят, мигая, вниз –
на любовь человека, на горе, на тёмный мыс,
где лицо овевает морская, внимательная прохлада.
Это значит: земля прекрасна! Измученный мой,
пожалуйста, улыбнись!


* * *
Броня крепка, и страна побеждает врагов повсеместно.
Президента характер крут. Солдаты шагают в ногу.
Воровство пресекается – пятнадцать суток ареста
особо злостным, и Патриарх говорит: «Помолимся Богу!»
Дети в школе изучают менеджмент и другие науки.
В тюрьмах полный порядок, ибо все невиновны.
Инвалиды занимаются спортом – вероятно, от скуки –
на каждой лестнице пандус исключительно ровный.
В больницах больные выздоравливают, как мухи.
Старики наслаждаются старостью, ибо она прекрасна.
Правозащитники иногда погибают, но это слухи.
Танцуют все! И в колбасе иногда попадается бычье мясо.
Даже тигры мочить козлов не хотят! Смотрите,
у нас вегетарианские времена! Ну, кто там
против что-то имеет? Ассистенты! – эй! – уберите
из кадра эту голодную лётчицу! Что она смотрит чёртом?..

* * *
Безумный год: Джабхат ан-Нусра.
Судьбы автобусные рейсы.
Стоят в снегу – не шелохнутся –
дубы, как павловы гвардейцы.

А как мучительно и горько
мне жить, изгою, полукровке!
Лишь мандариновая корка
торчит в снегу – на остановке.

О, можно сгинуть, как в зыбучих
песках Аравии. «Но чудом
спасёмся мы!» – так подпоручик
сказал бы – предок мой – за срубом
где он сидел, когда в Косиху
вернулся всё же и забылся...
Мы живы, да! Спасибо психу
с тем чемоданчиком для пуска
заряда ядерного… Длился
проклятый год: Джабхат ан-Нусра.


* * *
Побывать на зловонной и тлеющей свалке –
на экране с утра, разжиревший от трапез,
депутат нас морочит какой-нибудь жалкий
или крутится ролик убогий про памперс,
про систему очистки воды, папиросы,
про матрасы, про средства сжигания жира…
Но сугроб, где ночуют в буран эскимосы,
по сравнению с этим – уют и квартира,
по сравнению с этим безумие – праздник.
И балдеет в эфире народ безголовый –
на трубе нефтяной очарованный всадник,
безоглядно летящий сквозь морок бредовый!

* * *
Козни какие нам строит Америка?
Где разорвало кого-то в куски?
Вера Петровна сидит возле телека,
думает думу и вяжет носки.
Хочется выть. Наступает истерика.
Боль безобразно сдавила виски.

Внука убили, а дочка в Германии,
муж удавился по пьянке в хлеву.
Ну и соседки – две старых пираньи,
всё у них плохо: ду-ду-бу-бу-бу.
Всё-то рассветы июльские, ранние,
всё-то Малахов, тоска, Голливуд.

Время летит – эта быстрая ласточка,
тонкие спицы мелькают в руках.
Нет ни журнала, ни старого тапочка,
чтобы прибить древоточца-жука.
Что же ты плачешь-то,
рыбонька, лапочка,
ролик про памперсы крутят пока?

* * *
Кругом стоят крутые тачки,
а ты коляску (тачку тоже)
с подругой катишь, и заначки
проел последние, похоже.
Мир представляется не то чтоб
несправедливым, но каким-то
неподходящим, чтобы способ
найти помимо динамита
его исправить. А парковка
забита так неосторожно…
Коляску ржавую неловко
катить, но в этой вот дорожной
толкучке, сутолоке душной
она удобней, чем тоёта
(скорее сжалишься над тушей,
в ней заключённой, бегемота).
Решаешь: «Время быстротечно,
и близко сумрачные бездны.
Зачем тревожить бессердечно
мир терроризмом бесполезным?
Давно от жизни шоколадной
непрочно счастье человека.
А что коляска?.. Хватит, ладно,
сто рэ на два нам чебурека!»

* * *
Душа ещё жива, но что с ней делать,
когда шумит повсюду праздник тела?
Мир глянцевеет прямо на глазах!
Стою, как заблудившийся казах
перед огромной юртой мирозданья, –
в подземном переходе надпись: «Таня
плюс Лёша. Секс» Наверное, дала.
Колготками торгует со стола
ухватистая баба: «Всё по триста!»
Меня, как иностранного туриста,
интересует, как это сказать:
«Дэрмо? Трюмо? Дерьмо!» Какая ****ь
такую жизнь устроила, что в шапку
я собираю… Кинули десятку.
Читаю дальше: «Кончилась доска.
Идёт бычок. В глазах его тоска…».
А что душа? Тут нужен только Кафка.
Она сложна как DVD-приставка,
но устарели обе… Чёрт возьми,
стою уже, наверное, с восьми,
и скоро полночь. Хватит на коробку
лекарства. А других, возможно, в топку
отправят – не для слабых русиш мир.
Стою – ещё в запасе «Мойдодыр».


* * *
Страшное
солнце оптовых смертей
неугасимо горит над землёй.
Женщины катят в колясках детей,
словно пакеты с холодной золой.

Спи, моё дитятко, баю-баю.
Чьей-нибудь смертью
ты станешь в ночи.
Гадина? Да! Но тебя я люблю,
хоть и пойдёшь ты опять в палачи.

Нож ли засадит мне в сердце братва?
Тело порвёт ли мне пуля дум-дум?
Плещет волна, зеленеет листва:
мир так хорош – так прекрасен и юн!

Можно сказать, совершенен почти,
и наполняются влагой глаза.
Ты, моё дитятко, ангел, прости:
можно бы жить – да похоже, нельзя.




Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 8
Опубликовано: 10.01.2017 в 18:22
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора










1