«Мумбаи. Двойное отражение» 1. Первое впечатление


В Мумбаи мы прилетели ранним утром. Наш Боинг подрулил прямо к зданию нового международного аэропорта имени народного героя Чхатрапати Шиваджи, победившего персов в 18 веке. Не выговорить, не запомнить, это тебе не Хитроу и даже не Абу Даби – это Индия. Здесь с 90 годов, особенно в южной части страны и в штате Махараштра, в котором находится бывший британский Бомбей, ныне Мумбаи, происходит активное возрождение национального самосознания, и на волне индианизации старые английские названия заменяются новыми в честь оставивших след в истории индийцев. А выдающиеся индийские деятели не носили простых имен типа Кумар или Сингх, как большинство членов экипажа индийских кораблей, с которыми мне то ли посчастливилось, то ли просто по жизни (или карме) пришлось несколько лет работать на обучении и испытаниях. Даже знаменитый вокзал «Виктория Терминус», являющийся наследием ЮНЕСКО, переименован в «Чхатрапати Шиваджи», а улица, которая ведет к вокзалу – бывшая Хорнби роуд (по имени английского губернатора) теперь названа в честь основателя индийского парламента Дадабхáй Наорóджи Роуд. Это все во время перелета я черпаю из карты и путеводителя. И когда пытаюсь выговорить имя филантропа сэра Джамсетджи Джиджибхоя, в честь которого названа школа искусств, где преподавал отец Редьярда Киплинга, у меня возникает серьезное опасение, что в прогулках по городу к топологическому кретинизму, свойственному большинству представителей моего пола, обязательно добавится филологически-логопедический кретинизм. Имена-то у них тоже не совсем индийские – и зороастрийские, и персидские, и еще непонятно какие. Моих спутников эта тема мало волнует, для них главное, чтобы я владела лексикой в области машино- и кораблестроения, отстаивала позицию шефа в переговорах с администрацией докърда[1] и умела держать натиск в напряженной мужской беседе. А в данный конкретный момент, при посадке, мужчины озабочены поиском крышечки от телефона, которая на взлете из Абу-Даби, при замене сим-карты, куда-то улетела. По закону всемирного тяготения она должна вернуться на место падения, когда самолет накренится в обратную сторону, что, как ни странно, и случается к удовольствию моих коллег и некоторому изумлению пассажиров и стюардесс, косо смотрящих на ползающих в проходе взрослых людей.
Нас пятеро: старший Максим, трое специалистов по артустановкам, то бишь пушкам, а вовсе не искусству инсталляции, и я. Многочасовой перелет с двумя посадками не прошел бесследно: помятые и заспанные с зимней одеждой в руках, все-таки декабрь на дворе, с пакетами из двух дьютиков (конечно, со спиртным для дезинфекции) встраиваемся в поток, неспешно текущий через коридоры с колоритными панно в национальном стиле, залы с замечательным дизайном и подсветкой, огромными пальмами в кадках. С инженерной точки зрения новый аэропорт, безусловно, конструктивен, но снаружи – воздушен, как торт безе. Прямых линий тут нет. На расстоянии он напоминает шляпку гриба – белого груздя, которую поддерживает ряд белоснежных колонн; через губчатую структуру шляпки льется свет, – похоже на натуральную архитектуру Антонио Гауди. Впечатляет больше чем Абу-Даби.
– Не спешите выходить на улицу, – предостерегает нас Максим, – сначала подумаем.
Он давно работает в Индии, опытный. Да и не очень-то хотелось покидать этот оазис с фонтанчиками и незнакомыми, манящими запахами парфюмерных бутиков. Но любопытство берет свое. Высовываю голову за сенсорную раздвижную дверь: снаружи жара, запах стока деревенской бани и эвкалиптовых веников. А еще такой гвалт, будто в этой бане моется рота солдат. Это за барьером, в виде натянутой на стойках бархатной веревки, охраняемым десятком полицейских, больше сотни встречающих, бурно жестикулируя, пытаются перекричать друг друга, предлагая такси, обмен валюты и непонятно еще какие услуги. Есть и таблички от отелей, и листки бумаги с именами. Опытный глаз Максима сканирует все это безобразие.
– Нас могут не встретить, – предупреждает он на всякий случай, – название нашей гостиницы должно быть в первом ряду, но шофер мог приехать слишком рано и спит в машине, либо вообще не приехал.
Да, действительно, никто не машет заветной табличкой с названием пятизвездочного отеля. Пятизвездочного. А как же еще? – Наши командировочные, как выяснилось опытным путем, в трех звездах практически не выживают, лечение от лихорадки и желудочно-кишечных инфекций встает дороже.
Пробираемся сквозь толпу, сдерживаемую хлипким барьером и воинственными полицейскими, проходим мимо голубых такси с кондиционером, врукопашную отбиваясь от назойливых предложений, и берем 2 желто-черных такси с полностью открытыми окнами. Это бомбейская классика на базе одного из первых итальянских Фиатов, местное производство. Старенькие машинки, лет так по двадцать с лишним, но внутри довольно прилично, на торпеде целая коллекция амулетов: животные, растительные и божественные. Это не признак идолопоклонства, а просто бог един – это еще из Вед известно, правда, только индусам. Ехать в этих машинках даже интересно – ближе к городской жизни, и ветер можно почувствовать только здесь; настоящий порывистый ветер в этих краях редкость. Дорога широкая, два направления разделены мощным ограждением из труб, но пыльновато, и через пару километров в нос бьет тошнотворный запах – по сторонам высокие заборы, за которыми Мумбайские трущобы, вдоль дороги тоже кое-где примостились бродяги. Нет, они не бродяги – объясняют мне знающие коллеги, они просто живут тут, каждый на своей подстилке. Женщины одеты в пропитанные пылью сари, на мужчинах брюки и рубашка или просто брюки; и на детях что-то надето, хотя есть и голопузые, потому что жарко.
Наконец сворачиваем к морю. Длинная береговая линия, по дороге встречаются пляжи и парки; едем на юг по широкой набережной, обсаженной деревьями; гранитный парапет тянется почти до конца острова, завершающего южную часть города. С другой стороны дороги на море глядят пяти-шестиэтажные отели и частные дома с признаками колониальной архитектуры, иногда попадаются небоскребы. Вон и наш небоскреб, в самом конце набережной Марин Драйв.
В целом картина кажется тускловатой, пыльной, выжженной солнцем, и деревья, которыми обсажена набережная, несвежие, как будто их давно не поливали, – может, потому что сейчас зима. Нет ощущения южного города, нет дурманящего запаха магнолий и напоминающего миндаль запаха олеандров, как на Черном море. Цветы здесь тоже не пахнут. И море не пахнет свежестью и солью и даже рыбой не пахнет. Вода у берега бурая и непрозрачная, а обнаженный отливом черный песок свидетельствует об основном своем назначении – фильтровать сточные воды. В море никто не купается, не рискуют, хотя пляжи обитаемы. Не курортный это город, а жаль, какие пляжи пропадают!

Гостиница

Гостиница – оазис прохлады и хорошего стиля с большим количеством персонала. В Индии это нетрудно, людей много; зарплаты всем хватает, правда понемногу, но индийцы особо и не ропщут, им есть с чем сравнивать, половина страны – это обитатели трущоб. У входа всех обыскивают по полной программе: прилюдно рамкой и ещё интимно за резной ширмой со слониками – панически боятся терактов после 2008 года. Двухметровый швейцар сикх, или просто ряженый в красочную ливреюи тюрбан, ловко управляется с машинами, гоняет носильщиков, следит, чтобы никто не прошел мимо металлоискателей. Он, говорят, давно здесь, помнит всех постояльцев, всегда приветлив; улыбается, подкручивая свои длиннющие усы, как будто только вас и ждал. Впечатление производит.
От моря отель отделяет знаменитая набережная Марин Драйв. Панорамный вид из моего окна на Аравийское море, а вернее залив Бэк Бей, который в этом месте образует изрезанная береговая линия, станет теперь моим искушением. По утрам дежавю из старого сна, когда ты приезжаешь на море – жара, а искупаться не можешь: то море внезапно уходит, то с горы никак не спуститься, то просто нет купальника. Но если бы купание было возможным, не был бы Мумбаи деловым и промышленным центром.
Номер в викторианском стиле, с письменным столом, креслом и диванчиком – мне нравится. На дверь надо вешать табличку: «Не беспокоить», иначе сначала придет румбой (т.е. коридорный) и предложит довольно дорогой экзотический фрукт – яблоки (как в наших супермаркетах – из Испании), потом придет другой румбой с белыми тапочками, а за ним еще один с небольшим белым ковриком, на который надо ставить то ли ноги, то ли тапочки.
К обеду все выспались, и первое дело командировочного – установить связь с родиной. Все наши это делают через британскую компанию Водафон, которая скупила акции самого крупного местного провайдера. Компания британская и офис как положено, но стиль индийский; проторчали четыре часа среди суеты и дикого шума: все говорят сразу, продавцы умудряются работать одновременно с двумя-тремя клиентами, и что-то понять совершенно невозможно. Деньги летают по воздуху, как у жонглеров, иногда вам прилетает сдача – обычно после некоторой паузы.
Обалдев от шума и неразберихи, выпив, как минимум, по литру прохладительных напитков, купленных между делом в соседней аптеке, возвращаемся пешком по набережной; солнце на наших глазах садится за пыльный горизонт, и жара понемногу спадает. Старший электрик Геныч, вытирая пот с лица, подводит итог: сегодня пятница и чуть больше недели до Нового года, и на фига было сюда приезжать? Кто отдал этот дурацкий приказ? Пятница – это значит, что будем отдыхать до понедельника. В субботу мы по плану должны работать, но не работает тот, кто должен оформить нам пропуск на работу.
– Расслабьтесь, – говорит Максим, – привыкайте к индийскому стилю, не нам его ломать.
Два дня назад еще не было ни минуты покоя: виза, билеты, срочные дела; ощущение собственной нужности во всемирном разделении труда, завистливо-уважительные взоры коллег; близкие, осиротевшие перед самым Новым годом в виду крайней государственной важности. А здесь все спокойно. Объявленная «важность», конечно, никуда не делась, но поскольку первый шаг сделан – специалисты приехали, можно передохнуть. А наш Новый год для индийцев не праздник и даже не выходной. Лично я утешаю себя тем, что буду встречать его в экзотической стране, совсем как русские нувориши. А пока что народ потихоньку подтягивается в номер к Генычу и, попивая местное пиво «Кингфишер», обсуждает индийский стиль жизни, к которому нам придется привыкнуть на несколько месяцев. Тут, между прочим, всплывает, что оба черно-желтых такси нас прилично надули, причем одинаковом способом: одна из купюр, полученных водителем, быстро прячется, а оставшиеся у него в руках на глазах у всех пересчитываются, и измученному перелетом пассажиру кажется, что это он недодал. В сотовой связи мы заплатили вдвое больше за непрошенные и ненужные услуги. Хотя все, кроме меня, тут уже бывали – забыли, отвыкли, верно, в наших условиях кристальной честности и уважения к клиенту.

Колаба

В южной части, где мы поселились, двести лет властвовали и задавали тон британцы. Это старый деловой центр, форт и порт, здесь сосредоточена большая часть банков, биржа, государственные корпорации и дорогие отели. Трудно сразу освоиться, только выйдешь на улицу из закондиционированного отеля, как хочется бежать обратно в прохладу; а еще и запах, к нему нужно просто привыкнуть и не думать, откуда это несет помойкой: с моря, с воздуха, или улица пропахла канализацией, которая, кстати, в этом районе, большей частью, закрытая.
Сегодня друзья из Питера, которые здесь проездом, пригласили поужинать с ними в знаменитом кафе «Леопольд» на Колабе. От отеля это полчаса ходьбы по довольно широкой улице, Мадам Кама Роуд. Прохожу два перекрестка мимо сапожника, брадобрея, который бреет прямо на улице и улыбается мне, – белые женщины тут редкость; мимо старого здания университета, башня с часами которого, напоминает Биг Бен; мимо деловых небоскребов и старинных жилых домов, стильных трехэтажных вилл с толстыми стенами и окнами в резных нишах балконов, с высокими каменными или коваными заборами, сохраняющими их обитателей от случайных взглядов, и в довольно оживленном месте натыкаюсь на компанию из несколько семей, которая расположилась прямо на тротуаре. На подстилке сидят три женщины, вовсе не истощенные, одна из них даже с жировыми складками на талии, которые видны из-под кофты чоли, рядом бегают детишки, мужчины сидят на корточках, выставив свои острые колени выше ушей, и что-то бурно обсуждают, создавая впечатление собственной значимости. Осторожно всех обхожу по краю, достаю камеру … и тут одна из женщин, в ярком сари, медленно поднимается и разворачивается в мою сторону – готовится к нападению. Приходится дать десять рупи за съемку, но этого оказывается мало, она кричит что-то мне в лицо, даю тридцать. Надо поскорее уносить ноги, уже спускаются сумерки, и становится не по себе. Сейчас зима и солнце садится в седьмом часу – темнота наступает за несколько минут, а для новичка тут и днем не счесть сюрпризов.
Обогнув магазин сувениров с огромным резным слоном в витрине, дохожу до большой площади с фонтанчиком, где машины в час пик, игнорируя разметку, выстраиваются бок о бок в 10 рядов, чтобы потом разъехаться по шести примыкающим направлениям. Поворот на Колабу около импозантного красивого дома из серо-голубого базальта с готическими башенками, напоминающими минареты; здесь всего пять этажей, но видимо потолки не менее четырех метров, высокие стрельчатые окна в нишах украшены восточным орнаментом. Здесь на тротуаре тоже обитает семейство; быстро проскакиваю, как будто очень спешу и никого не вижу.
Колаба оказывается относительно неширокой улицей без архитектурных затей – три ряда в каждом направлении, а реально меньше, так как у тротуаров припаркованы машины, такси, грузовые велорикши и мотоциклы, и даже ослик с повозкой, на которую грузят тюки из закрывающихся торговых рядов. В вечернем освещении улица совсем не производит впечатления: дома невысокие, многие покрыты черной плесенью – следствие муссонного тропического климата. Само освещение слабое, картину немного оживляет уличная реклама. Собственно, улица называется теперь иначе, а старое ее название «Колаба Козуей» (или просто Колаба, как все говорят) значит: насыпная дорога до острова Колаба – самой южной точки Мумбая. Насыпали её, естественно, англичане, чтобы расширить портовую зону.
Сторона, по которой мне нужно идти, представляет собой некий туннель, образованный торговыми палатками, стоящими в ряд на краю тротуара. Жарко, тесно, темновато, машины беспрерывно гудят, люди галдят, справа ларьки, слева – магазины, магазинчики, узкие проемы между домами, ведущие во двор еще к каким-то ларькам; постоянно кто-то окликает, нищие хватают за руку; приготовленная в кармане мелочь на раздачу расходится в два счета. Анорексичной женщине с ребенком на руках не хватило, лицо у неё изможденное, глаза глядят с укоризной, приходится доставать кошелек из сумки. И это большая ошибка, потому что сразу налетают, неизвестно откуда взявшиеся дети и два увечных. Тут же молодой индус с бегающими глазками предлагает поменять валюту, рубли он тоже берет, хотя лучше доллары. Торговцы, завидев неопытного покупателя, галдят все сразу.
Нашли место, где устроить ужин! Судорожно ищу в сумке телефон, и заодно проверяю кошелёк. Друзья мои уже заняли столик, ждут, говорят, что тут совсем рядом, надо только продержаться до перекрестка, а там и кафе на углу. Держусь – уже бегу, и за мной тоже бегут: какая-то новая женщина с младенцем, подвешенном в платке, меняла и мужик, увешенный барабанами и барабанчиками; он лупит в эти барабаны так, что в ушах трещит и попутно объясняет, из какой специальной кожи они сделаны. И покупают! Из наших многие купили, и говорят, что барабаны все разные и некоторые совсем никудышные, но попадаются и отличные. Вот уже и «Леопольд», охранник у входа останавливает мой хвост.
Атмосфера кафе – ничего особенного, довольно простая, хотя в интерьере много дерева и стены оформлены со вкусом, а на потолке, как крылья стрекоз, огромные вентиляторы. Мои друзья, супружеская пара, сидят за столиком, изучают меню. Упитанный официант, непонятно араб или индиец, смотрит на нас свысока – уж они-то тут повидали народа! После выхода книги «Шантарам» кафе стало просто туристическим объектом. Заказываем вино, курицу в карри, мясо зебу с масалой, чай тоже с масалой и молоком. Масала здесь везде – это набор перцев и еще каких-то приправ, мясные и овощные блюда она делает отчаянно острыми, а масала-чай с сахаром и молоком, если его готовит специалист, может оказаться очень деликатным и тонизирующим напитком. И, конечно, несколько сортов подсушенного, почти как чипсы, хлеба с пряностями. Официант одобряет выбор, сразу видно пришли поесть, а не поглазеть.
Приятно пообщаться со старыми друзьями, заодно получаю несколько советов от бывалых путешественников. Один из них – это как взять больничный на три дня. Способ простой: попить на улице тростникового сока, который здесь очень популярен. Сок свежий – выжимается на глазах у покупателя ржавыми валками и шестернями, приспособленными прямо на стойке прилавка. Стебли тростника, лежащие, как дрова, на асфальте, вставляют в незамысловатое техническое приспособление. Сок стекает с валков в бумажные стаканы, которые навалом лежат на прилавке, и непонятно: это так развалилась упаковка, или мальчишки насобирали их на улице. Европейские желудки не выдерживают, потомусильно увлекаться не стоит, чтобы случайно не попасть в бесплатную больницу, да и вообще в больницу не стоит попадать. В газетах пишут о слабой гигиене, о том, что сами врачи часто заражаются, да еще какими болезнями, малярия и лихорадка среди них – это сущие пустяки.
После сытного ужина с пробованием различных блюд неплохо и пройтись; до Кама Роуд мы идем все вместе, а дальше уговариваю не провожать меня – хочу испытать себя, улица освещена неплохо, хотя народу почти нет и немного страшновато. Особенно неприятно, когда натыкаешься на спящих людей, накрывшихся с головой покрывалом, а некоторые непременно норовят лечь поперек тротуара – не приведи господь, еще наступишь.

Работа

Наконец нас допускают на работу. Микроавтобус, который положен по контракту для передвижения по территории доков, пока отсутствует, говорят, в процессе оформления. Ездим на гостиничных машинах. Каждое утро я бегаю за швейцаром-сикхом и спрашиваю, где заказанные с вечера машины. Он крутит усы, надо искать в каких-то книгах.
– Не беспокойтесь, мадам, - улыбается он, – зачем вам старые машины, я сейчас закажу новые.
В результате непонятных манипуляций с постоянно подъезжающим и отъезжающим транспортом машины образуются за несколько минут. Мои мужчины не в обиде, есть время покурить. Но машины на докъярд[2] не пускают, и нам в пешем порядке и безо всякого удовольствия приходится преодолевать на проходной три кордона упертых охранников. Вечером гостиничные шоферы обычно нас не находят, они приезжают заранее и всегда стоят в каких-то невидимых местах, идея сделать в назначенное время круг и проехать мимо проходной еще ни одному из них в голову не приходила.
У ворот доков всегда полно народу, иногда возникает дополнительная потребность в рабочей силе, и люди ловят тут свою удачу. Конкуренция огромна, похоже, что многие приходят сюда каждое утро, но ни разу не видела, чтобы кого-нибудь нанимали.
На круглой площади около доков большая клумба с чугунным узорчатым заборчиком, на котором обычно сушится белье. Белье принадлежит семье, которая живет в туалете на площади, может и соседи забегают к ним со своими постирушками. Надо сказать, что туалеты в Мумбае – это отдельно стоящие капитальные здания, разделенные перегородкой на две половины, и на каждой половине к перегородке примыкает огромная раковина, так что на мужской половине можно стирать, а на женской полоскать белье; и воды они не жалеют. Семья, которая ночует в туалете, обычно и занимается его уборкой, а чем не дом, уж лучше, чем в трущобах. Туалеты – это важное направление в общественной жизни города и в движении за чистоту и гигиену. «Туалет – это движение к социальным переменам», – говорят политики. Для строительства и популяризации туалетов доктор Биндешвар Патхак в начале двухтысячных учредил организацию «Сулабх Интернейшнл» и даже создал в Дели музей туалетов. Предприимчивый индиец стал так популярен, что в газетах даже появилась его фотография рядом с кандидатом в премьер-министры Нарендрой Моди, который включил пункт о бесплатных туалетах в свою программу. А открытие одного из городских туалетов освещала своим присутствием и напутственной речью известнейшая болливудская актриса и продюсер Шридеви. Ведь до сих пор более половины населения страны вместо туалетов использует кусты и пляжи во время отлива, и даже городские канализационные решетки – посреди улицы. Может и запах на улицах отчасти обусловлен этим. Недавно в «Таймс оф Индия» была заметка о двух девушках, которые зашли в кусты вечером, чтобы справить нужду, и были изнасилованы и жестоко убиты, и это не единичный случай. Индийские женщины устраивают митинги по поводу дискриминации и открыто говорят о том, какая опасность грозит женщинам справляющим нужду на свежем воздухе, кроме змей и всяких тварей, притаившихся в кустах.
«Вот такие проблемы с канализацией», – думаю, сидя вечером в прохладном уютном холле отеля, украшенном огромной композицией из свеженарезанных белых лилий; немного в стороне индус мучает рояль, наигрывая «Бесамэ Мучо». А ведь первые общественные туалеты и система городской канализации были обнаружены археологами именно в одном из центров Индской цивилизации, в Мохенджо-Даро (теперь это Пакистан), который существовал более четырех тысяч лет назад!!! И это в то время как в Зимнем дворце и прекрасном Екатерининском дворце, как и во всей Европе, еще в 19 веке придворные бегали с горшками и придумывались всяческие изощрения для стыдливых дам. Выходит, индийцы отстали от Европы менее чем на 200 лет – это не срок. Мы в деле развития капитализма отстали от Европы более чем на двести лет. А московская канализация, кстати, только в конце прошлого века отметила свое столетие.
И все-таки нужно время, чтобы привыкнуть к городу, где каждый день находишь что-нибудь шокирующее. Среди остановившихся в отеле много индийцев. Все они довольно обеспеченные и с виду культурные люди; наверное, многие из них привыкли глядеть на город из закрытого окна: из автомобиля с кондиционером, отеля, офиса или спортзала, а иные и вовсе из самолета Мумбай-Лондон.
За огромными окнами холла набережная, освещенная фонарями, подсвеченные небоскребы, словно воздушные замки вдалеке; плотная толпа гулящих, целые семьи с детьми сидят у моря на парапете; мальчишки разносят чай и кофе в термосах, какие-то пирожки и сладости – одним словом променад. Сегодня очень душный вечер, но все-таки хочется выйти из отеля, ныряю на улицу словно в «парную».

Цех

В престижных публичных местах и конторах температура обычно поддерживается не выше 20 градусов – это здесь дело чести, служащие одеты в костюмы, иногда даже из плотных тканей. На работе в кабинете у нашего главного офицера температура стабильно 18 градусов – я мерзну, кутаясь в шаль, и с удовольствием потом выхожу на улицу погреться.
На площадке, где ремонтируется оборудование, жарко, но немного прохладней, чем снаружи. Цех огромный, боковые ворота обычно открыты для вентиляции, можно выйти в прилегающий садик, постоять в тени на ветерке. Садик ухоженный, как и все зеленые зоны около других цехов. Начальник целого блока цехов и всех других не военных начальников в чине кэптена[3] лично заботится о садике, следит за поливом и благоустройством территории и сентиментально умиляется, сравнивания его с другими зелеными зонами в доках.
В цехе малолюдно и относительно чисто. Гигиену нарушают птицы: голуби, ласточки, вороны, а иногда орлы залетают; пернатые любят посидеть под потолком на стропилах, а некоторые ещё и гнезда тут устраивают, в аккурат над нашим участком. Если заходит обезьяна, так уж точно резвится над нами, нагло поглядывая вниз в поисках съестного. И все, извините,… гадят. Раз в неделю приходят пять индусов: двое моют пол, остальные смотрят и дают советы, но до нашего участка уборка не доходит. Этот вопрос тоже включаем в повестку переговоров с администрацией, которые на неделе происходят по нескольку раз. Наш помощник и связующее звено с персоналом, говорящим на хинди или распространённом в штате Махараштра маратхи, старший матрос Ракеш говорит, что цеховые уборщики отказываются убирать за «нашими» птицами. Это не из вредности, а такие у них тут понятия. Я много общаюсь с Ракешем, но что-то не ладится, нет взаимопонимания. Морочит мне голову птицами или и вправду так думает – не понять. А на столах копится слой гуано, и детали на ночь приходится убирать или накрывать газетами, уже не говоря о том, что твориться под ногами, где еще и цеховой пес Жуля помогает.
Ракеш небольшого роста, крепкого телосложения с пухлыми щёчками. Главная его задача – это встречать нас у ворот и провожать в цех. В цехе он должен помогать общаться с персоналом. Он обычно является за нами минут через десять после назначенного времени (после того, как заканчивается завтрак в казармах) с пятью листами бумаг, где в той или иной связи среди прочих упоминаются и наши фамилии – против нужных фамилий стоят галочки, по которым ориентируются охранники. А тем, которые ничего не понимают в этом чистописании, Ракеш умеет доходчиво объяснить.
Нам он тоже уже две недели доходчиво объясняет, что шофер выделенного нам автобуса оформляет документы для въезда на территорию, и трясет каким-то бумагами со штампами. И мы каждый день ждем на улице напротив туалета «Сулабх» пока Ракеш позавтракает и явится, чтобы провести нас через все кордоны.
– Бумаги на стол! – говорю ему, когда заходим в нашу конторку, и начальник мой кивает, давая понять, что мэм не шутит. Читаем, какие-то временные разрешения для прохода на территорию водителя автобуса с целью оформления на работу.
– И что? А где оформление?
– Проблема, – ничуть не смущаясь, поясняет Ракеш, – у него ведь паспорта нету.
Идиот или хитрый? Ясно, что без паспорта не оформят пропуск на закрытое предприятие, но водитель парень симпатичный, уже неделю подвозит нас до ворот, ему за это платят. Может, Ракешу жалко его, паренек наверняка из трущоб, у них ведь нет паспортов. А может они в доле. Не суть, да и возмущаться и повышать голос здесь не принято. Но нам нужна машина на территории. Приходится засветить Ракеша перед офицером. «Ах, какая неприятность, – сожалеет молоденький лейтенант Гулати, непосредственный начальник Ракеша, – будем исправлять». И Ракеш получает новое указание – найти водителя с паспортом.
– А вы что думали, – говорит наш начальник Максим, – офицер будет отчитывать Ракеша за разгильдяйство? Никогда! Он ведь сам в следующей жизни может родиться матросом.

Постепенно, по мере производственной необходимости, народ прибывает, и среди вновь прибывших бригадир Гриша. Крепкий русский мужичок в длинной индийской рубахе, сероглазый с рыжеватыми коротко стрижеными волосами, он придает новый импульс завязнувшему в индийской бюрократии и восточном менталитете процессу. Еще он подкармливает бурундуков у нас в садике, когда выходит покурить. Бурундуки повизгивают, беседуя друг с другом, а разыгравшись, так пронзительно свиристят, что трудно поверить, что этот звук издают такие мелкие зверушки с распушенным, почти прозрачным хвостом, ведь шерсти на нем кот наплакал. У Гриши есть еще одно достоинство – он единственный, кто с удовольствием бродит по городу по выходным, он мой экскурсовод.
Два вспомогательных рабочих, тихоня Шинде и темнокожий ангелочек с кудряшками, которого все называют Ганеша, начинают шевелиться. Гриша только командует: сходи в цех, принеси чертежи, закажи деталь. Но все это ненадолго. Шинде с Ганешей все реже оказываются под рукой.
– Где эти хомячки? – беззлобно вопрошает Гриша, – пусть сходят в соседний цех.
Наконец наступает момент, когда махнув на всех рукой, Гриша сам ходит по цехам, вытачивает и подгоняет детали, а я бегаю за сварщиками и уговариваю их чуть-чуть подварить где надо.
– Лентяи! – говорю при встрече Ганеше.
Наверное, с негодованием, потому что Ганеша обижается, а Ракеш проводит со мной беседу о том, что в Индии так не принято. Это европейцы могут орать друг на друга, а здесь главное – не сотрясать воздух, ведь каждая частица действует на соседние, и так вот нарушается миропорядок.
– Черт с вами, – произношу без эмоций, чтобы ничего не сотрясать, – больше ни о чем не попрошу.
Ганеша принимает мою капитуляцию и теперь все время крутится рядом, глядя как наши ребята работают. Оказывается, что один мудрый человек, которого он очень уважает, сказал ему, что его, Ганешина, главная задача – это учиться; так и сказал: «Смотри и учись». И он учится, хотя чувствует себя скверно, сидит на таблетках и, может, даже перенес на ногах малярию. О господи! Малярией еще не хватало заразиться!
А наши ребята работают, отирая пот со лба, хорошо, кто располагается недалеко от лопастного вентилятора, а если на стенде или приходится поработать на корабле в трюме, нередко белый джинсовый комбинезон можно выжимать. Лейтенант Гулати периодически приглашает в цех кэптена в белой форме с золотыми погонами, который нас хвалит, говорит, что русские умеют работать. Только нужно немножечко побыстрей, там, наверху уже спрашивали, как идут дела и торопят.

Но сварщики все не идут.
– Сколько раз тебе говорили про сварку! Где сварка? – риторически вопрошает Григорий Ганешу.
Смуглое личико с кудряшками нахмуривается, Ганеша пожимает плечами, глядит в пол. Упрямство – это внутренняя сила (или, может, слабость) нации.МахатмаГанди более десятка лет добивал англичан своей политикой несотрудничества и неповиновения, когда вся страна объявила бойкот англичанам. Видимо, гены как то передались следующим поколениям.
– Ужас, – говорю, усаживаясь на свой высокий табурет, чтобы быть на виду.
– Успокойся, – делает мне глазами спустившийся из прохладной конторки Ракеш.
– А я и так спокойна.
– Нет, ты то болтаешь ногой, то дергаешь пальцами, а никаких движений не надо. Надо вот так, как я, видишь: сел, не совершаю ни одного движения, ни руками, ни ногами, ни глазами. Чтобы успокоилась нервная система, надо сначала успокоить тело, – учит меня Ракеш.
Это точно. Полдня в конторке так и просидел, наверное, пальцем не шевельнул. Хотя может иногда завестись, надеть робу и помогать (не вспотев при этом), доставая всех окружающих вопросами – тоже учится. Ко мне у него тоже есть вопрос – как уехать в Россию.


[1] Dockyard (анг.) - судоремонтный завод [2] Dockyard(анг) - судоремонтный завод [3] Воинское звание, эквивалент российского звания капитан 1 ранга  



Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Ключевые слова: Индия,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 13
Опубликовано: 08.01.2017 в 18:12
© Copyright: Татьяна Соколова
Просмотреть профиль автора










1