МНОГОГРАННИКИ. Пётр Котельников


МНОГОГРАННИКИ. Пётр Котельников
КЕРЧЬ В ОГНЕ
отрывок

Наша семья, состоящая из женщин и детей, решила перебраться на период бомбёжек в село Чурбаш, где проживала семья младшего брата моего отца. Взяли самое необходимое, что могли нести и пошли. Дороги прямой не знали, поэтому пошли в обход Чурбашского озера. Кстати, самый нерациональный. Длина пути составила 18 км, вместо двенадцати. Дяди Ивана не было, он был призван в Красную армию. Оставалась его жена Мария и две дочери. Радости великой при встрече не было, но приняли нас вполне доброжелательно. Здесь было тихо, ни одного взрыва, и мы немного оттаяли. Звуки немецких бомбардировок долетали до села в виде отдаленных раскатов грома, и только в дневное время суток.
Погода стояла великолепная: сухие тёплые, почти летние дни. О приближении холодов свидетельствовали только густые туманы по утрам, с серебристой, такой же густой, росой. Пришла пора подумать о зимней одежде. Решено было взрослым (матери и ее сестре) сделать несколько ходок в Керчь и взять кое-что из оставшихся там вещей, главным образом одежды. Я упросил мать взять меня с собой. Мне было почти 12 лет, и хотя не отличался плотностью сложения, но не был рыхлым. Они согласились.
Вышли из села с таким расчётом, чтобы войти в город в начале седьмого часа вечера, когда бомбёжки немцы прекращают; переночевать в своей городской квартире, а раненько, поутру, до начала авианалётов, убраться из города. О том, чтобы одолеть за один раз 35 км, без сна, непривыкшим к длительной ходьбе горожанкам и думать не приходилось.
Поначалу всё складывалось так, как мы и планировали. В город мы вошли, когда ещё было относительно светло. В квартире всё сохранилось. Соседи присматривали за квартирой. О мародёрах мы тогда и понятия не имели. Сосед даже забивал окна нашей квартиры фанерой после каждого налёта. Мать и тётушка жаловались на усталость и боль в ногах. Я, привыкший к беготне, усталости почти не чувствовал. Смеркалось. Мать и тётушка торопились, связывая всё необходимое в узлы. Мой узел был нисколько не меньше, чем у взрослых, я сам на этом настаивал.
Чтобы легче было нести груз, создали подобие рюкзаков из наволочек, картофелин, положенных в их углы и вёревок. Расположились на ночлег, но поспать не удалось. Немцы на этот раз нарушили свой график, совершив налёт ночью.
Невообразимый грохот, пошатывание стен дома, заставили нас искать убежища в подвале. Подвал под домом, где мы проживали, был завален различным хламом. Там повернуться было негде, поэтому укрылись в подвале дома напротив. Не успели успокоиться после налёта, как последовал второй, третий, каждый с интервалом в полчаса. Решили не искушать судьбу и убираться до наступления рассвета, резонно полагая, что интенсивность бомбардировок с приходом дня, усилится. Использовав один из интервалов между бомбардировками, взвалив на плечи свои узлы, мы поспешили из города. Уже, двигаясь по шоссе и приближаясь к Солдатской слободке, слышали за спиной потрясающие взрывы и видели всполохи пламени... Более попыток проникнуть в город, до немецкого вторжения, не делали, – довлел над нами страх...
Война имеет лицо и свой характер. Он у неё всегда отвратительный, полный безумной безысходности и страданий. И ничем, никакими расчётами, нельзя оправдать гибель людей, созданных для мирной, созидательной жизни.
Я никогда не завидовал американцам, смотрящим в кино всякий бред о войне. Культ насилия не приближает к царству небесному, о котором они так часто говорят благоговейными голосами, и не приучает к состраданию. Я не оправдываю советского кино полностью, поскольку лжи в нём было предостаточно. Но, правды ради, отмечу – батальные сцены в наших фильмах всегда проецировались на нашу, родимую землю, а не чужую. Ни в одном фильме не сражался русский солдат за неправое дело, на чужой территории. Воспитанные на наших, отечественных фильмах, мы, дети, не представляли, насколько страшна и беспощадна реальная война. Не знали её и наши отцы с дедами. О том, что нам придётся испытать, человечество еще понятия не имело...
Война в Советской России – не война во Франции или Бельгии. Смерти были и там, но объём не тот! Находясь в деревне, первые дни мы жили воспоминанием ужасов, испытанных нами. Они ассоциировались с оглушительными, рвущими барабанные перепонки, взрывами. Я видел расстрелянное немцами с воздуха стадо овец. Но я не видел ещё разорванных, истекающих кровью человеческих тел. Всё это ещё предстояло увидеть. В Чурбаше было невероятно тихо, в сравнении с нашим, относительно спокойным, городом. Летняя страда осталась позади, взрослые мужчины на войне. В деревне женщины, дети и небольшое количество мужчин, слишком старых, чтобы держать в руках оружие. Мычание коров, повизгивание поросят, да крики петухов – вот те звуки, которые царили тогда в деревне. Она не знала автомашин, а тракторы и комбайны ей не принадлежали.
Председатель колхоза взял нас, прибывших из города, на довольствие. По резко сниженным ценам выписывались молоко, картофель, хлеб и говядина. Составлялись квитанции, деньги приходовались в колхозную кассу, всё, как было положено делать в мирные времена. Репродукторы были у немногих, да и те давно молчали. Никакой информации о происходящем в стране. Но, по всему чувствовалось, что события развертываются не в нужном для нас направлении.
Немец продолжал двигаться. О том, что он уже недалеко, мы узнали тогда, когда все поля вокруг села заполнили стада овец. О такой массе животных я никогда не слышал. Порядок в стадах наводили самцы. Людей около овец не было видно. Исчез куда-то и наш председатель колхоза. Двери амбаров, зернохранилищ широко распахнулись, и оттуда тянули все, что только было можно, к себе по домам. Заразились этим и мы, хотя, по сути, были бездомными, не имели прав на колхозный пай. В пищевом рационе нашем превалировали теперь баранина и шампиньоны. Грибов, буквально на каждом шагу, было видимо-невидимо. Полчаса и ведро полно ими до краёв. А овец ловил и приводил я.
Ловить овцу в стаде бессмысленно, она от самца никуда не пойдёт. Поэтому я выбирал барана. Одной рукой хватал его за рога, второй за хвост. Рогами пользовался, как рулем. А движением хвоста, сзади-наперёд, заставлял двигаться, когда он упрямился, не желая переставлять ноги. Несколько овец сами покорно шли вслед за нами.
Прошёл в тоскливом ожидании неприятностей и праздник 7 ноября 1941 года. Был он таким же будничным, как и все остальные. Еще пять дней...
Солнечный день, на небе ни облачка. В деревне, по привычке, встают рано, хотя практически больших дел нет. Нас, детей, усадили за стол завтракать. Завтрак состоял из большого ломтя пшеничного хлеба и молока. Два кувшина с молоком стояли на столе, мы сами разливали его по кружкам. Прервал завтрак близкий разрыв снаряда. Потом ещё один, и ещё. Стали слышны и звуки стреляющих орудий, глухие и отдаленные. В селе войск не было, а обстрел продолжался.
Никаких защитных сооружений, где можно было бы спрятаться, не было. Оставался крайне ненадёжный колхозный погреб. Сейчас в нём находилась разлагающаяся капуста, которой его заполнили, не перерабатывая. Боже, какой же у неё зловонный запах!.. Но страх перед смертью заставил нас спуститься туда. Стояли по колено в разлагающейся массе, вдыхая отвратительный запах.
Правда, несколько человек, остались стоять возле входа. Вскоре к ним присоединился и я.
К юго-западу от Чурбаша имеется пологая возвышенность. Цепочка людей спускалась по ней. Фигурки были небольших размеров, но при ярком солнечном свете, на фоне светло-коричневой местности, отчетливо был виден зеленый цвет их мундиров. Наша милиция тогда надевала зеленую форму.
Поэтому я воскликнул: «Гляньте, идёт милиция!» Старик, стоящий рядом со мной, сказал с глубоким вздохом: «Немцы это, а не милиция!» Меня охватил панический страх. Страх был, пожалуй, сильнее всего, что я испытывал до этого. Мною были забыты и взрывы, и бомбы, и снаряды. Наши средства массовой информации уже с первых дней войны сообщали о многочисленных фактах зверств оккупантов.
Подробности о них леденили кровь. Я ожидал чудовищной расправы над нами. Забыв обо всем, помчался «домой». Страх заставлял искать убежища, но его не было, и не могло быть. От безысходности, я присел на корточки у края кухонного стола. Глаза мои были устремлены к дверному проёму, ведущему в комнату. Однако перед этим я успел окинуть всё «жизненное» пространство. Все наши жались к стенам. И только одна мать стояла посреди комнаты, обратившись лицом к двери. Через короткий промежуток времени, в проёме двери показалась фигура немецкого солдата, первого, которого я видел. Он был совсем рядом. На обнаженной груди его находился автомат, рука плотно сжимала рукоять его. Был он молод, светловолос, коренаст и плотен.
Немец сказал: «Рус зольдат?»
Мать ответила, разводя руки в сторону: «Нема!»
Впрочем, он и сам мог в этом убедиться: комната слишком мала, чтобы в ней не видеть всего, что находилось. Ни одной мужской фигуры. Немец быстрым взглядом окинул стол. Увидев на столе молоко, одним движением ладони сгрёб куски хлеба на столе, и
стал, почти не разжёвывая, есть его, запивая молоком. Вверх-вниз задвигался кадык. По голой груди и животу полились тоненькие струйки пролитого молока. Поставив на стол кувшин, немец бегом выбрался наружу. Мы, ещё не пришедшие в себя, молчали.
Прошло два дня. Ни немцев, ни наших. Жизнь такая же, как до прихода их. Но... К вечеру второго дня в село прибыли немцы, в сопровождении огромного обоза.
Первыми, кого коснулся их приход, были гуси. Через пару часов по всему селу нельзя было найти ни одного живого гуся. Но повсюду слышался запах жареной гусятины. В нашей комнате тоже появились немцы на постой. Нет, они нас не выгнали наружу, они отправили нас всех в угол комнаты на пол. Кровати, стол, кухонные принадлежности остались в их распоряжении. Жарили они гусей сами. Ели поспешно, как много дней голодавшие, запихивая куски жирной гусятины. Хлеба не употребляли. И результат: вся окружность дома была в следах жидких экскрементов. То ли они боялись партизан, то ли считали не достойными для себя русские люфтклозеты. Стеснительности абсолютно никакой. Оправлялись, открыто спустив брюки и присев на широкой деревенской улице, не таясь от глаз
населения. Не единичными стали случаи изнасилования девушек. Я об этом слышал от взрослых, но информация давалась скудно, как и всё, что имело хоть какое-то отношение к интимной жизни людей.
Жители села в одно мгновение утратили все человеческие права. Защищать своё имущество, честь и достоинство, да и саму жизнь, они уже не могли. Разом отрезвели и те, кто был недоволен советской властью и кто с надеждой ожидал прихода немцев. Немецкий мундир стал символом опасности для каждого из нас, хотя он мог быть напялен на человека иной национальности, чем тевтон. Эту разницу мы уловили благодаря одному случаю. Вблизи дома, в поле, да везде, наконец, валялось множество оружия. Как-то, здорово насытившись, немцы уселись играть в карты. Вдруг у входа в комнату показался мой младший брат. Ему только-только исполнилось 9 лет. Под мышкой у него была советская самозарядная винтовка, он шатался под ее тяжестью и выкрикивал тонким, напряжённым голоском:
«За родину, за Сталина, бей немецких оккупантов!»
У меня, признаюсь, защемило сердце, и озноб пробежал по спине. Лицо матери стало белее снега. Но пронесло... Один из немцев, унтер-офицер, что-то сказал своим, и все хором оглушительно захохотали. Мать взяла нашего «воина» за руку, вывела из дома и всыпала ему
Потом мы узнали, что унтер-офицер был словак по национальности. Но что он тогда сказал своим, для нас осталось тайной. Счастье наше, что это был не шваб! 
Быт немецкого солдата продуман военными чиновниками до мелочей, от сыра в тюбиках, хлеба в «ста одёжках», до свечи в завинчивающейся пластмассовой коробочке, фитиль которой не нужно было освобождать от нагара. Да и к зиме они готовились.
На каждом были длинные до колен, серого цвета, тонкие шерстяные нижние рубашки. Вот только всё это не было рассчитано на те холода, которыми отличился конец 1941 года. 
Внешняя продуманность всего и вся для военных действий, наличие у каждого солдата необходимого сочеталось с невероятной завшивленностью и бестактностью его за обеденным столом. Нас тяготила невозможность хорошо выкупаться, пусть и в обыкновенной лохани, бочке с водой, наконец. И удивляло, что этой потребности мы не замечали у немцев. После их отъезда, мы долго не могли освободиться от насекомых, которыми нас наградили завоеватели. А ведь раскроет немец свой ранец, с крышкой из телячьей кожи, чего только там нет? Всё тщательно и продуманно упаковано, в строгом порядке уложено. Вот только нет там обычного куска мыла, да густого гребешка.




НЕ ПОНЯТЬ

Россия, как тебя понять? —
Щедра, но с кругозором узким:
Для всех чужих — родная мать,
И мачеха для миллионов русских.


ОСКАЛ ЗУБОВ

Улыбку нежную сменил оскал зубов,
Рукопожатье — взмах конечностей,
Отборный мат взамен обычных слов, —
Вот все остатки нашей человечности.



Рубрика произведения: Разное ~ Публицистика
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 16
Опубликовано: 07.01.2017 в 22:58
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора










1