Николай Мариин


Николай Мариин
СУТЬ

Суть
когда-то,
в доисторические даты,
покинула
материнскую утробу,
и на буквенных слитках,
как на золоте,
навек
поставила
высшую пробу:
«Человек».
И забренчали
у Сути
у юной
в душе
новорожденные струны,
и звёзды —
Большой Медведицы
роздымь,
и Солнца и Луны
дуэт
бесконечный,
как в небе Млечный,
след.
А след земной —
дуэт Бытия:
в потомстве
внуков
и в книгах моих,
что рождались в муках —
и это
рай
мой
и конечная
живая
Суть моя.
Суть женщины,
с Лешим
повенчанной,
разбазарила
души своей
Зарево:
ей осталась
ночь,
как жало.

Сердцем
и Богом повенчана —
счастливая женщина.
Похоже,
семейные драмы
творит
безбожье,
и как вулканы,
взрываются
сердечные раны,
когда жёны
грешат.
И в том —
Суть причины,
что уходят
мужчины
от неверной
половины
из ада
хор`ом
в рай
шалаша.

У старости
повечерели радости
и глаза.
В них айсбергом
окаменела
Сути слеза.
И бредёт,
опираясь
на трухлявую клюку,
в последнюю
свою
тоску.

Вот —
Суть.
Суть
с Рожденья
и до Кончины.
А Между?
Какие
НАДЕЖДЫ
сгорели, как лучина?
Какие
КРИВЫЕ
мне Суть
ещё
начертит?
Какие
ЗИГЗАГИ?

Вопросы,
как грозы.
Спасая от смерти,
я ливнем
швыряю их
Вечной
бумаге…


ЗАОКОНЬЕ
боль были
«Любовь большая
предательства не прощает…»


I
Ночное окно
звёздами
застеклено
и светится
медью месяца.
В заоконной постели
страсти
тайные
дуэтом запели.
Звёздам и луне на смену —
окно
застеклилось
супружеской изменой.
Но внезапно,
как гром
за окном
ясным,
повисла
над сладострастьем
опасность:
явилась
супруга из ниоткуда,
словно
с неба свалилась,
и взорвалась:
— Ах ты иуда!
Муж
прервал секс:
в нём спружинил
зловещий
рефлекс,
и наотмашь,
с наглой усмешкой,
в спешке
двинул
свою половину
по солнечному сплетению,
и в нём
наступило затмение.
Окно
трагедией заволокло.
Жена,
словно лопнувшая струна,
бутылкой
хрясь! —
по усмешке.
И брызнула улыбка
струёй красной,
обильной:
супруга
за измену
убила любимого.
И
на стенах
каплями крови
расставила все точки над «i»
в его судьбе
и в своей —
вдовьей.
Кровавым автографом
на бумаге беды
оставила
свои следы,
жуткие и гневные,
овдовевшая
ревность.

II

Любовь большая
предательства
не прощает.
Возликовал
проём оконный,
возмездием застеклённый.
Но прокурор —
уголовных кодексов эрудит —
вынес
свой вердикт
статьёй:
“Виновата
стерва!”
И паутина
стальных
тюремных
прутьев
в каменном запрудье
переплелась
с паутиной
её нервов.
Над свободой
свод свела
непроницаемая мгла.
В железной раме,
как на экране,
заметалась
тревога
длинных ночей,
думающих о ключе
зарешёченной
берлоги.
Глухонемая бессонница
укрыла
беспокойным одеялом
думы,
воспалённые и усталые,
горемычной
заоконницы.
Узница
никогда не забудет.
Как рьяные
заоконники,
Фемиды законники,
повесили
на её груди
обжигающую табличку
со страшной статьёй:
“Убийца!”
В заоконном квадрате,
тело,
закованное в фемидовские латы,
иссякло
в бессилье,
в безнадёжности утонуло.
Душа —
к Богу рванулась.
Но надзирателей рати,
воткнувшие
свой глаз
в дверной глазок —
одели
душу
в каменное платье:
в зоне
тюремного заоконья —
надзиратель
бог.

III

«Стынь камерная…
сгинь,
каменная…»
И адвокат
разметал
обвинительные тучи
милосердной статьёй:
«Несчастный случай».
И
по знаку судебного жезла
тяжёлая мгла
над невольницей
исчезла.
Плоть свободная
и, как дуновение ветерка,
легка,
выпорхнула
из тюремного мешка
в заоконье,
где воля восседает на троне.
Скрылись
за горизонтом нервов
грозы,
прокурорские вихри
утихли,
и страдалица
на могиле мужа
посадила
его любимые
чёрные
розы.
Душа усопшего
витает в далях,
где нет ни радости,
ни слёз,
а над
могильной земельцей
перезвонно
рыдают
колокольчики
роз
и колокол
вдовьего
сердца.



ШЕЛУХА

Во все века
невостребованная,
как
соломенная труха,
росла
и размножалась
шелуха.
Но упорно
освобождались
из её плена
зёрна,
и появлялись
на свет,
из зерновой массы —
масло
или —
шербет.
Посоветовавшись с Богом,
время,
очень строго,
как шкурку от картохи,
отделяло
шелуху
от эпохи,
чтобы ожила потом на бумаге
нескорая,
но —
правдивая История.
Не зря
римские ораторы,
изощряясь
в словопрении вещем,
ратовали
за
избавление от мишуры
красноречия.
Но,
оседлав посольское кресло,
дипломаты
всегда были
рады
витиеватости словесной.
А дружба,
как хрустальное стекло,
мутнеет,
если
пеленой раздора
хрусталь заволокло.
Шелуха —
основа
любого греха,
особенно
супружеской измены.
И когда
этот микроб
проникал в вены —
убить его мог
только
гроб.
Кожурится
любовь —
мудрые пары
от муры
очищались.
Семьи глупцов —
шелушинками
распадались.
Из твёрдой
среды
руды
вылущивают
зёрна
золотые и железные.
Всходы
щетины
моей бороды —
косит,
в мыльной росе,
бритвенное лезвие.
А тот комочек,
что в груди,
слева,
всем невзгодам
вопреки,
я хочу
освободить
от мутных плевел
разочарований
и тоски.
Из яйца —
жёлтого дворца,
проклюнулся
и выпал
из скорлупы пелёнок
цыплёнок.
«Ах,
ты
моя
детка!» —
квохчет
возле ненужных оболочек
наседка.
Эх,
шелуха,
выпестовав живую природу,
ты —
исчезала навеки,
как воды,
что отходят
при рождении
ЧЕЛОВЕКА…


ОДИНОЧЕСТВО
«Какое мне дело до вас до всех, а вам до меня…»
(из к/ф «Последний дюйм»)


Ах,
Медведицы,
мои созвездницы, —
и Малая, и Большая!
На всём земном шаре
аж
до ваших берлог, —
самых дальних, —
я одинок,
как Бог,
и горше нет страданий.
Всевышний,
создавая белый свет,
считал
элементарным,
чтобы люди
жили
все
попарно,
хоть у Самого-то
пары нет.
А у меня —
есть,
только очень хреновая пара:
хромая
и слепая
старость.
И потому
в развалинах души моей
овальной
точечкой
тоскливо запульсировало
одиночество.
И выросло
оно
в сферическую линзу сердца,
через которую
не проходят
извне
лучи
радости
и коммуникабельности.
Но где-то
в моей памяти
сохранился
лаз,
который,
на беду мою,
значительно
стал
`уже.
И зря я
т`ужусь
протиснуться
в общительность.
В одиночестве,
как соль в воде,
я растворён.
Быть горьким тузлуком
Творцом
приговорён.
О, Боже,
обитая в звёздах,
зачем
меня Ты сиротою создал?
Ведь даже Тебе,
жителю небесному,
было
невмоготу
неестественное:
носить
на своих плечах
одиночества груз.
Поэтому
Ты стал
Триединым,
обзавёлся
Духом и Сыном
по имени
Иисус.
Да,
я не такой,
как все,
и в росе
людей —
живой природе, —
стал росинкой
инородною.
Но,
пока я жив
и пока
не бюст
бронзовый или гипсовый, —
Всевышнему
молюсь,
к Нему
несу
на исповедь
клочья души,
которая в заплатах,
одиночеством
облатанная.
И на его
кресте
распятая.
Одиножды один —
это я:
словно в изолированной камере —
без гнезда
камень.
Нелюдим
и не любим,
и в землю
уйду один.
Знаю:
в сердце каждом
ликуют
разноцветные столицы,
а в моём —
стынет ртутный туман.
И сегодня я
листаю
одиночества страницы,
словно нескончаемый
роман.



Рубрика произведения: Поэзия ~ Стихи, не вошедшие в рубрики
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 8
Опубликовано: 05.01.2017 в 23:54
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора










1